Последний дождь

Гордон стоял перед треснувшим окном, курил и наблюдал, как неохотно затихает портальная буря над Цитаделью. Она хорошо просматривалась из этого чудом сохранившегося домика на лесопилке, где они с Калхауном остановились на ночь. Ми-17 так и не поднялся в воздух. Аликс, наверное, все еще ковырялась во внутренностях вертолета, параллельно переругиваясь с отцом насчет судьбы Борея. Их спор был столь ожесточенным, что Гордон Фримен предпочел ускользнуть из комплекса и подышать свежим воздухом, где был пойман вернувшимся с разведки (и пропустившим все самое интересное) Барни. Калхаун обнял Гордона со спины, складывая пальцы в замок на его обнаженном животе. Жест защиты и заботы. Его чуть влажный член скользнул по позвоночнику, вызвав всплеск мурашек по плечам и спине, словно кожа старалась приникнуть к нему еще сильнее, хотя это было невозможно. Между бедрами текла сперма, но Гордон не пытался стереть ее. Он хотел чувствовать присутствие Барни в себе как можно дольше. Это было важно. Практически так же важно, как завтрашний полет. Гордон застонал едва слышно — Калхаун расцепил руки, поглаживая его полувставший, все еще пульсирующий после оргазма член. Сигарета обожгла пальцы, поэтому он отбросил ее в раскисшую пепельницу, вырезанную из донышка пластиковой бутылки. Откинул голову назад, с наслаждением целуя мужчину. После горького дыма его рот казался сладким. Барни ласкал Фримена до тех пор, пока он не взмок, задыхаясь и вздрагивая всякий раз, как мозолистый кулак проезжался по напряженному члену. Когда на головке показался преякулят, левая рука Калхауна обхватила грудную клетку Гордона крепко, словно ремень, движения ускорились. Ощущения становились звенящими и ослепительными, как ударившая в лицо молния. Продержавшись еще немного, Гордон кончил на покрытый каплями дождя подоконник. Мгновение назад Фримен был победителем, ощущал себя таким сильным. Теперь же он еле держался на ногах от усталости, а печаль, тихая, как моросящий за окном дождик, тушила в нем огонь ликования. — Эта развалина не поднимет троих. К тому же, я нужен здесь. Калхаун поцеловал его в висок: — А давай выйдем наружу, Гордон. Его голос звучал мягко, интимно, но в то же время в нем звучали искорки веселья. — Что? Прямо так? — от удивления у Фримена даже глаза перестали слипаться. — Ага. Все равно все спят и из-за мороси нас не будет видно. Гордон позволил Барни вытащить его под темное беззвездное небо. Сегодня он разрешал ему делать с собой все, что угодно. А осенний дождь, словно разозлившись на дерзких людишек, полил сильнее. Калхаун, не замечая холода, широко улыбнулся и развел руки так, точно хотел обнять мир. — В городе дожди в основном кислотные, — Барни говорил громко, стараясь перекричать шум дождя, переросшего в самый настоящий ливень. — А здесь нет, никогда! Чувствуешь, как пахнет? Фримен втянул носом воздух. Пахло сырой землей и хвоей. А может, пахло жизнью — простой человеческой жизнью. Будто не было ни Альянса, ни Черной Мезы… Лишь струи прохладной воды, он сам и Барни, кружащийся и хихикающий, словно мальчишка. Забежав в дом, они устроились на стареньком диване под большим, подпорченным молью пледом. Барни обнимал Гордона; тепло Калхауна окутывало озябшее тело. Фримену нравилось для разнообразия ощущать себя не пупом Земли, а обычным человеком, которого любят. Он зарылся под плед так, что торчала только макушка. — Я буду скучать, — произнес Барни тихо, а затем добавил еще тише. — Я не вынесу, если ты опять пропадешь, Гордон. — Все будет хорошо, — пробормотал Фримен машинально, хотя знал, что это далеко не так. Но эти слова, казалось, успокоили Калхауна. Он глубоко вздохнул: — Спи, родной. Ты очень много сделал сегодня. Жаль, что я пришел слишком поздно. — Кое-что ты успел натворить. Барни хмыкнул, утыкаясь носом во влажные волосы, пропитанные запахом дождя: — А ведь ты чертовски прав.