Хороша, тварь!

      Она всё сильнее старается задержаться во всё стремительнее опустевающем классе. Но, похоже, не только она. Милая девушка с синими волосами тоже не торопится уходить. Преподавательница уже ушла, последние одноклассники уходят — давайте уже побыстрее, тормознутые придурки. И Лила всё чаще ловит на себе слегка отчаянные взгляды Маринетт, но ей это лишь нравится. В этом есть какая-то власть… Не уничижительная, но другая.       Чувство, будто лучше сейчас побыстрее уйти. Она всё ещё не понимает, что происходит между ними. Маринетт, ты действительно глупая, и сама это давно знаешь — чего стоят только эти попытки найти смысл в вашем контакте с Лилой. Может, она зря ищет, и смысла вовсе нет? Это игра, конечно. Игра, в которую Лила выигрывает безоговорочно; со счётом 2:0. Играет и при этом нещадно блефует. Или нет?..       Когда класс опустел, и в нём остались лишь две девушки, первая медленно подошла ко второй, мягко улыбаясь. Вторая чуть обернулась, и в её глазах мелькнул то ли страх, то ли призрак неведомого чувства. Меж тем, рука Лилы легла на руку Маринетт, и в этом не было какого-то усилия, но второй показалось, что её словно в кандалы заковали. — Мари… Кажется, я тебя сегодня не успела поприветствовать… — тихо произнесла Лила, приблизившись к лицу девушки. — Разве?.. Мне показалось, мы здоровались… — Да я не о том… — Лила улыбнулась чуть шире, сверкнув остриями уголков губ. Затем она обвила талию Маринетт руками, и со всей возможной нежностью примкнула устами к губам синеволосой. На короткое время ладонь последней легонько уткнулась в грудь шатенки, создав иллюзию чувственного противостояния. Когда Лила прекратила поцелуй, Маринетт попыталась улыбнуться, но вместо этого, напротив, окрасилась лицом в странную скорбь.       Ты всегда врала, и врёшь мне сейчас. Я не верю… Я не могу поверить ни в одну секунду этого поцелуя, Лила. Ты меня уничтожаешь. Ты эксплуатируешь меня… Заставила поверить в то, что я тебе нравлюсь, и заставила меня испытывать чувства к тебе… Но я не могу верить. Потому что всё это сделала ты. Лила, хитрая и алчная до меня лисица. Я так опозорилась…       Маринетт толкнула от себя Лилу, и брови синеволосой тут же то ли нахмурились, то ли задрожали, будучи готовы сопроводить своей дрожью подступающие слёзы. — Не надо!.. Больше не надо… — с надрывом произнесла Маринетт. — Что случилось? — слегка испуганно спросила Лила, попытавшись взять девушку за руку. — Ты случилась! — крикнула та и резко отдернула руку, сделав шаг назад. — Ты вторглась в мою жизнь, оккупировала её и уничтожаешь по кусочку! Я пыталась верить тебе, но я же вижу, что ты просто издеваешься надо мной!       Лила схватила свою сумку и выбежала из класса так быстро, что Маринетт даже не успела понять, как это произошло. Первой волной эмоций нахлынуло преждевременное облегчение, связанное с освобождением от смутных пут лжи. Вторая волна полностью смела первую, принеся с собой непроглядный туман сомнения в том, что это освобождением было настоящим освобождением, а ложь — настоящей ложью. Третья волна поднялась над обеими, словно цунами, и ударила в Маринетт так сильно, что та тут же сорвалась с места и понеслась вслед за Лилой, пусть та могла уже быть далеко.       Пока Маринетт бежала, в её голове даже не было слов. В ней был лишь образ, являющий собой слияние всех её представлений о Лиле, включая самые ранние, как первый взгляд, и заканчивая позднейшими. В образе этом небрежно склеились в странное существо и ненависть, и чувство, которое чуть не умерло только что. Кофе, рябина, крыжовник… Нет, яшма, янтарь и изумруды. Ножки, пожалуйста, поторопитесь.       Она нашла Лилу сидящей на лестнице у выхода из колледжа, и увидела, что с коленок той по колготкам вниз стекали крупные капли, не оставляя следа. Шатенка, конечно, услышала шаги Маринетт, и обернулась, не скрывая слёз, но и не демонстрируя их. Лишь секунды взгляда, после которого Лила снова уткнулась лицом в колени, хватило, чтобы внутренний голос Маринетт осуждающе вздохнул, не произнося ни слова.       Синеволосая стояла на одном месте, будучи не способна ни подойти ближе к девушке, ни вымолвить хоть чего-то, даже несуразного или абсурдного. Какой-то неведомый и невидимый барьер держал её на расстоянии. Маринетт вдруг показалось, что этот барьер был всегда. С момента первого знакомства, когда Лила только пришла. Она — её антагонист, но в ином смысле слова. Нет, не Хлоя, как бы та ни была противна и отвратительна в своём поведении. Да даже не Бражник, кем бы он ни был. Лила — антагонист, но без Лилы… — Ты пришла, чтобы напомнить мне о своих словах? — через слёзы проговорила шатенка, наполовину повернув голову к Маринетт. — Я услышала тебя. Ты… Ты свободна… — она всхлипывала слишком часто, и это слегка подрывало резкий тон её речи. — Ты больше не услышишь от меня ни одного слова, никакой лжи… Возможно, даже больше не увидишь меня!.. Это то, чего ты хотела?       Лила, нет… Я не знаю… То, что я сказала, было импульсивно, но… Я всё равно не могу понять, что происходит. Нет у меня сил верить в то, что ты говорила мне правду. Ты давно исчерпала кредит доверия, ты в безвылазной долговой яме. Но твои слёзы… Мне от них больно… Там, под ребром.       Наверно, я сама виновата. Но теперь нет разницы. Не жалей меня, Маринетт. Ты сказала своё слово. Жалеть буду только я, что сделала всё именно так. Моя страсть должна была быть закована в самый прочный сейф, что существует в мире. И никто не должен был узнать о ней. Тем более ты. Освобождённая от сейфа, ты убежала от меня, моя страсть. Теперь я убежала от тебя, но ты настигла меня, чтоб напомнить о своём побеге, и вновь унизить меня в том, что я оказалась беспомощна и не смогла удержать тебя. — Лила, подожди… Не плачь, пожалуйста… Лила… — Маринетт медленно сошла с места, на котором стояла, и двинулась к шатенке. — И тебе теперь важно, чтобы я не плакала? Скажи, почему? — Лила повысила тон, но тут же сама себя остепенила, когда почувствовала, что слезы снова нахлынули. — Когда я так… Ночами…       Ночами? Да как же это так? А зачем было всё это? Все эти козни и гадости? Весь этот террор, что ты совершила в мою сторону? Как я могу верить тебе даже теперь? Видя эти слёзы, я чувствую, как часть меня хочет мгновенно уверовать во все твои недавние слова и прикосновения. Вторая часть хочет уйти немедленно, и зажить спокойной жизнью.       Потому что я глупая. А не ты. Нет у меня других средств. Их два всего — террор и плач. Днём, когда ты рядом — первое. Ночью, когда рядом лишь подушка, в которой я безуспешно пыталась представить твою щеку — второе. Сентиментальненько, скажешь… Нет, я просто чокнутая. И принимать меня тебе не нужно. — Ночами?.. — пробормотала Маринетт, не осозновая смысла слов во всей полноте. — Я знаю, что ты думаешь обо мне, что у тебя накопилось за все те месяцы, что ты меня знаешь… И я тебя полностью понимаю! Ты свободна от моей эксплуатации! — воскликнула Лила, резко встав со ступенек и проведя кистью руки по глазам, превратив подтеки туши в боевую раскраску. Шатенка обошла девушку, направляясь ко входу в колледж, но Маринетт придержала её за руку. — Нет, постой!.. Лила…       И что ты теперь мне скажешь? Что ты ничего не поняла? Что всё было странно? Что никакой любви быть не могло и не может, тем более теперь? Но что ты рада дружить со мной? Тогда я должна сказать одно — я не смогу больше видеть тебя. Я уезжаю. Туда, где не будет тебя. Возможно, несколько лет в отделении помогут мне забыть тебя, Мари. Это будет правильно. Наверно, я заслужила для себя такой срок в колонии строгого режима. В одиночной, очень одиночной камере.       Я скажу… Я скажу… Что, да, я ничего не поняла. Всё было странно, ты абсолютно права. Но я не поняла вот чего — как может происходить настолько невозможное? Странно, невероятно странно было то, как ты целовала меня в первый раз, и как целовала в следующий раз, ещё более странно… А самое странное — я, кажется, полюбила это. Полюбила то, как ты подстрекала меня даже в такие моменты. Я словно мазохистка… Но даже это определение звучит так неверно… — Маринетт, если ты не отпустишь… Мне придётся тебя толкнуть… — сказала Лила, и это прозвучало не то что беззлобно — но так, будто шатенка уже извинялась за несовершенный поступок. — Но я не хочу отпускать… — почти в том же настроении ответила синеволосая девушка. — Во что я ввязалась… Я дура!.. — Лила снова разрыдалась, тщетно прикрывая глаза ладонями, и Маринетт стало сковывать дыхание, словно плакала она сама. — Нет! — громко сказала Маринетт, аккуратно ухватившись за плечи Лилы. — То, что я наговорила… Я ведь правда не поняла, что всё это было… Кто ещё тут дура… Лила молчала ей в ответ. Молчанием это было назвать сложно — она продолжала громко плакать, но слов произнести девушка не пыталась. — Это всё было странно… И со мной происходило… До сих пор происходит непонятно что… — Так зачем? Зачем ты мучаешь себя?.. Больше тебя никто не держит… — Лила отвела взгляд, и её лицо было таким мрачным в этот момент, что не возникло бы не единого сомнения — да, это чистая правда. Лила отпускает Маринетт. — Я держу… Лила, боже мой… Мне страшно… — трепетно пробормотала синеволосая. — Что?.. — как будто уже без интереса переспросила шатенка. — Мне… Лила, я люблю тебя. Люблю… Твои волосы, твои глаза… Твои руки и взгляд, который меня всё это время уничтожал… Но больше всего люблю тебя. Я только сейчас поняла, что это значит. Это значит, что я не смогу отпустить тебя. И не хочу, чтобы ты меня отпускала, потому что не прощу… Себе… — выпалила Маринетт, и тут же её губы сковал холод страха, который до этого удерживал её от произнесения этой речи. Речи, которую девушка никогда бы не смогла выдать сама, но вот — выдала. И уже сомневалась, что она точно прозвучала не в её голове, а вслух. И какое-то невыносимо долгое мгновение. Оно вроде уже и прошло, а Маринетт всё ещё чувствует, что живёт в нём. Как в той притче про три часа в аду. Лила, вытащи меня из него, если я заслуживаю того. — Я…       Лила протянула к девушке руку и едва ли коснулась пальцами её запястья. — И я люблю тебя, Мари… Моя любовь очень странная…       Вторая ладонь Лилы медленно парила в воздухе, поднимаясь к щеке синеволосой девушки. — Я кажется, должна была молить тебя о прощении за то, как позволяла себе любить тебя… Каким образом любила… Но я не могла, и не могу.       Большой палец на той ладони, что уже была на щеке, чуть провёл по нежной коже девушки, и, кажется, она тоже была чуть влажной, хотя в глазах Маринетт до этого не было ни намека на слезы. — Я презирала тебя, пока любила. Наверно, ты была слишком высоко… Или всё наоборот…       Пальцы Маринетт так и остались на плечах Лилы, уцепившись за выступы самыми кончиками, но именно такой контакт был сейчас как нельзя более крепким. — Насколько мы далеки — не сосчитать никакой мерой. Но я люблю тебя…       Наконец Лила еле-еле улыбнулась. Она смотрела прямо в глаза Маринетт. Такую улыбку синеволосая не видела никогда. Не то что у Лилы — ни у кого. — И я счастлива… Да, счастлива… Что ты тоже любишь меня.       Вот как оно называлось… Счастье.       Лила и Маринетт целовали друг друга. И снова в обеих головах одна мысль — это не так, как в прошлый раз. В сплетении прикосновений губ — невозможная легкость. Словно изнутри их наполнили гелием, и они вдвоём взлетают. Средь бела дня — картина Марка Шагала. И, действительно, это была картина — прекрасное мгновение, запечатленное в вечности. Маринетт и Лила ощущали это как вечность. Кажется, тушь течёт по её носу, но какая разница? Разве есть что-то, что может помешать этому процессу? Ничего. Пусть ходят люди по улице, видя над пустующей лестницей двух прижимающихся друг к другу девиц. Прижимающихся так, что дышать трудно… Или это от слез? Или поцелуй затянулся? Да нет, ерунда какая-то…       Скамейка в парке поздно вечером. От Лилы чуть пахнет шоколадом, от Маринетт — смородиной. Конечно, как же в такой солнечный день было можно обойтись без мороженого?       Маринетт лежит головой на ножках у Лилы и с чистосердечной лаской смотрит девушке в глаза. А та, нежно поглаживая и пропуская сквозь длинные пальцы синие локоны, смотрит на неё в ответ и легко улыбается. — Маринетт, солнышко моё… Устала?.. — спросила шатенка полушепотом. — Нет, просто… Очень мягкие ножки… — смущённо улыбнулась та. — Можешь лежать здесь хоть до полуночи… — Лила нагнулась и оставила след от своих губ на лбу у своей подруги. — Ну, не настолько долго… Но, да, я ещё немного полежу. — Лежи спокойно… Мари… — она произнесла это с незнакомым даже себе чувством — с благоговением. * * *