bloom bloom

Холодно. Морозный воздух пропах уже выпущенными часами ранее в воздух фейверками, из окон доносится запах горького кофе и потушенных бенгальских огней. По углам воняет перегаром и грустными последствиями праздника для некоторых бедолаг. Пахнет чудом, одновременно сбывшимся и исчезнувшим, забытым. Снег под ногами хрустит особенно звонко, каждый шаг словно вой миллиардов крошечных снежинок под плотной ребристой подошвой. Елки все еще украшены, своим видом напоминая о том, что праздник не уходит — он живет в сердцах, ждет, пока люди вновь вспомнят о нем, вновь поверят, вновь украдкой скажут: «а вот, совсем скоро елку наряжать…» Но времени еще слишком много до этого момента. А пока остается лишь негреющее солнце нового совсем только пришедшего года, крупицы счастья на дне невымытой еще посуды и туман в голове, как абсолютно чистый лист. Думать не хочется. А еще остается неизменным назойливый и незатихающий голос Чанмина, который слишком уж ловко прыгает из одного сугроба в другой, кажется, совсем не уставший после бессонной ночи полной алкоголя и разговоров, которые потом будет стыдно вспоминать всем. — И чего тебе так захотелось мандаринов сейчас? — уставшим голосом спрашивает также не спавший еще Сону. Он идет медленно, лениво, словно раньше положенного разбуженный кот, не знающий ни цели подъема, ни того факта, проснулся ли он вообще. В глазах парня Чанмин, однако, видит отражение домашней гирлянды и радости, что так и не покинула уставшее тело, а потому улыбается еще ярче. — Не я виноват, что Эрик их все съел, — отвечает Джи задорно. — И вообще, подумай: первое января, все спят, полки магазинов полные, можем хоть все мандарины скупить. — За твой счет, надеюсь, — усмехается Сону, потом зевая. — Надейся. В магазине и вправду оказывается пусто, и только недовольные негромко болтающие продавцы напоминают о том, что человечество не полностью покинуло одиноко стоящий супермаркет. Чанмин выбирает мандарины тщательно, по одному складывая в пакет, который держит в руках Сону. Последний все еще думает, что еще секунда — и он просто уснет на полке рядом с какими-нибудь авокадо, лишь бы скорее окунуться в царство Морфея. Вчерашняя ночь была донельзя долгой, но слишком светлой и радостной. Ким никогда не скажет этого вслух, но он хотел бы заразиться тем количеством энергии, что было сейчас у Чанмина, который уже с мандаринами покончил и с интересом рассматривает полки с энергетиками. Сону убирает пакет в правую руку и подходит к Джи, настолько незаметно и тихо кладя тяжелую голову тому на плечо, что юноша почти вскрикивает. — Не пугай, ну, — хнычет он, и Сону улыбается. — Скажи лучше, какой ты хочешь. — Тот, который даст мне поспать и не будет таскать за мандаринами в девять утра, — мурлычет Сону, прикрывая глаза. — А вообще ты выбирай-выбирай, я тут пока… — Ну уж нет, — Чанмин одергивает плечо, и Сону чуть не теряет равновесие, обиженно вздыхая. — Тогда я возьму на свой вкус. — Только не яблочный, — все-таки высказывается парень. — Я помню, — улыбается Чанмин, снимая с полки какой-то непонятного производства напиток с ужасно яркой упаковкой. Они расщитываются на кассе, оплачивая картой бухтящего о бесполезных тратах Сону, и вновь выходят на замиревшую улицу. Мир будто бы еще боялся вступать в новый год, так и остановившись на полушаге. Снег не идет, бледные облака неподвижны, машины еще холодеют под крышами гаражей. Только два молодых человека идут по улице, болтая о чем-то неважном. Сейчас не хотелось думать о серьезных вещах и четких целях, а только погрузиться в праздничный отдых с головой, скорее подходящий в голове Сону под слово «отходняк». Мозг немного кипел от одних только слегка тяжелых мыслей вроде приближающихся днях учебы, и Чанмин это отлично улавливал, беседуя лишь о каких-то выходках вчерашней ночи или о том, что в новостях показали какого-то его друга, укравшего шар с центральной елки. Чанмин не умел молчать, но умел улавливать чужое настроение, умел подстраиваться и не казаться навязчивым. А еще Чанмин умел находить подход к Сону, ненавидящему 90% людей своего окружения и избегающему лишней коммуникации. Чанхи как-то сказал, что это специфика его типа привязанности, а Сону тогда ничего не понял и послал друга на все четыре стороны. Потому что знал, что так не со всеми. Джи Чанмин был абсолютно другим: непозволительно открытым, доверчивым, болтающим с бабушками на улицах, любящим жизнь и благодарным каждому человеку, кто даже пару секунд понаходился рядом. Они с Сону были полными противоположностями, которые, как говорится в глупой поговорке, притягиваются. Сначала Ким не верил в это от слова совсем, считая, что их общение с Джи не продлиться и недели, или максимум они станут друзьями на лето: познакомились парни в лагере. Но потом все пошло наоборот, они сближались, становились искреннее, и мало того, что Сону смог открыться кому-то, но и Чанмин рассказывал другу вещи, которые не знал никто; те самые проблемы, которые умеют скрывать самые счастливые люди, те самые ужасные вещи, которые обычно покрывают улыбка и анекдот из какого-нибудь всратого телеграмм-канала. Сначала Чанмин казался наивным дурачком с манерой поведения уличного щенка, но сейчас Сону видел в нем самого сильного человека из тех, кого он знает. Они часто «ссорились», Ким считал, что для вида, ведь не делай они этого, ребята из компании бы посчитали бы кого-то из них умалишенным за нормальное общение с другим. Главные Том и Джерри компании, которые на самом деле готовы убить один за другого. Сону мог постоять за себя, был физически сильнее друга, но внутренняя сила Чанмина затмевала его настолько, что Ким не боялся его, а, напротив, чувствовал ту щемящую сердце безопасность и комфорт, который искал раньше лишь в себе. Чанмин защищал Сону, а Сону старался защитить Чанмина, который порой казался слишком далеким и неуловимым. С Чанмином было одновременно слишком легко и слишком сложно, и Ким до сих пор не мог пересечь этой непонятной грани между близостью и ощущением, что этого человека каждый день можно открыть для себя впервые. Чанмин предлагает посидеть на какой-нибудь скамейке, на что Сону соглашается, посчитав, что если друг вдоволь не нагуляется, то поднимет на ноги всех спящих сейчас в квартире друзей. Сону усаживается на холодную лавочку, пока Джи, скинув пакет с мандаринами рядом с другом, убегает что-то увлеченно лепить из снега. Ким наблюдает за ним с легкой улыбкой на губах, спрятанной за плотно намотанным на шею и подбородок шарфом. Чанмин взрослый, но напоминает ребенка своей искренностью и желанием творить и открывать новое для себя. — Ты похож на голубя, — смеется Джи, обернувшись к другу, который нахохлился от слегка подувшего ветерка. — Иди сюда, помоги мне слепить снежного барса. — С ума сошел? — спрашивает Сону, высунувшись из своего шарфа. — Мне и так холодно! — Зануда! — кричит Чанмин, показав язык перед тем, как отвернуться. Сону мог поклясться, что заметил во взгляде друга недобрый огонек, и слегка напрягся. Он не прогадал — спустя пару секунд в сторону Сону летит наспех сляпанный снежок, разбившийся о плечо Кима. Он тут же встает на ноги с громким «эй!» — Думал, я просто так от тебя отстану? — смеется Джи, в руках держа уже следующий заряд. — Берегись лучше! Сону уворачивается от снежка и, желая мести, сразу лепит свой снаряд, который сразу запускает в пищащего парня. Чанмин не перестает смеяться, бросая следующий. Сону улыбается, объявляя Джи войну. Снежная битва проходит под звонкий смех и постоянный хруст снега вокруг: под ногами, об ствол дерева, о куртку, о стену какого-то дома, холодно стоящего рядом. Сону перестает ощущать тот ужасный холод, что стоит на улице, настолько пропитавшись теплом, что позволяет себе носиться с такой скоростью, с которой не всегда проводит свои тренировки в спортивном зале. Сону чувствует себя счастливым, донельзя, будто бы куранты бьют прямо сейчас, будто бы поднимаются бокалы шампанского, да и даже в миллионы раз лучше, ведь все это заменяют счастливое лицо напротив и детский азарт от выдуманной войны между этими двумя. В какой-то момент Чанмин, пытаясь увернутся от очередного снежка, оступается и падает лицом в снег. Сону смеется, когда вытаскивает друга из сугроба, но все равно заботливо отряхивает его от остатков снега на одежде. Они устало падают назад на скамейку, еще посмеявшись от того, что все мандарины занесло остатками их снежков. У Чанмина ямочки на раскрасневшихся щеках и глаза полу-месяцы, а еще приглушенный слегка хриплый смех. В пушистых растрепанных волосах и на ресницах застряли снежинки, которые позже превратятся во влагу, и, Сону уверен, друг будет жаловаться, что из-за Кима промок. А еще Чанмин милый, донельзя и слишком по-настоящему, что Сону это даже бесит — в самом хорошем смысле этого слова. Ким готов поклясться, что отдал бы все, лишь бы этот день был вечным: тихое первое января, такое яркое и шумное, полное тепла и холодных снежных комков, пролетающих в воздухе. — Пойдем? — спрашивает Чанмин, резко развернувшись. — Санен уже сто процентов проснулся и скоро будет нас искать. — Пойдем, — с улыбкой кивает Сону. Они поднимаются со скамейки и Ким, немного подумав, ловит желающего убежать вперед друга за руку. У Чанмина руки совсем бледные, что особенно заметно на фоне медовой кожи на ладони загорелого Сону. А еще у него пальцы ужасно холодные, наперекор источаемому парнем теплу. — Чтобы ты снова не упал, — ворчит Сону в ответ на удивленный взгляд друга. Чанмин пожимает плечами, мол, ну и ладно, но руку Сону обхватывает достаточно цепко. Первое января две тысячи двадцать третьего года. День, когда Сону понял, что влюблен в своего лучшего друга.