Жизнь коротка, искусство бессмертно

песня к главе Ceux qui revent - Pomme

Погода была на редкость ветреная. Бушевало мутно-серое море, оттенком чуть отличавшееся от пасмурного неба, а брызги волн достигали обрыва, на котором находился особняк. Это был двухэтажный дом в готическом стиле с элементами ар-деко, с открытыми балконами на втором этаже и тёмно-бордовой крышей. Панорамные окна выходили прямо на море, а витражные стёкла мансарды в сочетании со стрельчатыми арками производили сказочный эффект. Здание завораживало и внушало необъяснимый ужас одновременно. Однако исключительный облик загадочного жилища давно стал привычным для проживающих в округе людей. Соседи часто видели гостей, приходивших туда, и дорогие машины, подъезжающие к дому, каждый раз разные. Все, кроме одной. У самого входа в особняк припарковался чёрный Jeep Wrangler, тот самый, который обитающие неподалёку люди могли наблюдать почти каждый день. Машина хозяина дома — мастера, чьё имя знал каждый ценитель современного художественного романтизма, будь то опытный искусствовед или простой коллекционер. Ингве Берг — маэстро реалистичных портретов и живописных пейзажей. Это был замкнутый в себе, но весьма утончённый молодой человек двадцати восьми лет. Будучи независимым творцом, он часто удивлялся собственной славе, настигшей его в столь молодом возрасте. Многие опытные мастера могли лишь позавидовать тому успеху, что имел Ингве. Но немалую роль в карьерном росте парня сыграли его родители, считающиеся одними из самых богатых театральных артистов. С самого детства Ингве знал, что его деятельность будет связана с искусством. Его, как и его сестру, воспитывали в лучших традициях аристократии, стараясь внушить детям дворянскую интеллигентность и европейские нравы. Всё это сформировало ныне присущую художнику изысканность вкусов. Однако сегодня весь день художник провёл за работой. Из машины вышла совсем ещё молодая девушка, лет двадцати на вид. Высокая и стройная, как балерина. В лакированных туфлях на высоких шпильках, синем бархатном платье, в плаще, края которого разлетались в разные стороны из-за сильного ветра, и солнцезащитных очках, словно для маскировки. До неприличия яркие губы слегка обветрились, и даже помада не могла скрыть маленькие трещинки в уголках рта. Лишь туманно-синие, переходящие в чёрный, волосы нарушали образ классической модели, однако и они добавляли ей женственности. Девушка без стука вошла в дом и скинула плащ. — Сколько раз я просил тебя не ходить одному в таком виде? — послышалось из рабочего зала, самой большой комнаты, вид из которой открывался сразу на море, на пляж и во двор. В расстёгнутой рубашке и широких брюках с уставшим видом в прихожую вышел хозяин. Он нежно поцеловал девушку в щёку, но взаимности не последовало. — Как видишь, твои просьбы для меня ничего не значат, — грубо бросила красавица, даже не глядя на Ингве. — Что мне сделать, чтобы ты меня послушал? — Ничего. Я буду ходить голым, если захочу, и твои слова никак на меня не повлияют. Лицо мужчины мгновенно обрело ещё более печальный и усталый вид, несмотря на то, что именно эти слова он и ожидал услышать от возлюбленного. Феликс Эллинский был приглашён в этот дом в качестве натурщика около полугода назад благодаря своей исключительной красоте. Каждый день рассматривая эти строгие сапфировые глаза, это изящное тело, эти по-женски утонченные черты лица, художник влюблялся в юношу, пока не осознал, что не может прожить без него и дня. И дело заключалось не только в сказочной внешности, что-то таинственное скрывалось в натуре Феликса. Что-то губительно-сладкое, словно цветок белладонны, чудесный на вид, но при неумении обращаться с ним, непременно приносящий лишь вред. Мальчишка был груб, эгоистичен и жесток, но любовь, как известно, зла. Порой гости, приезжавшие в особняк заставали художника за написанием портрета Феликса, и все как один восхищались неестественной пленительностью юноши. Два месяца тому назад он поселился в особняке теперь уже в роли музы творца. Не зная друг о друге почти ничего, молодые люди жили вместе, как супруги, взаимно ненавистные, но по какой-то причине не способные расстаться. Ингве нуждался в заботе и нежности, а Феликс ценил лишь уединение. Причина равнодушия парня оставался для художника загадкой. Той самой тайной, узнать о которой было не дано никому. Игнорируя внимание Ингве, молодой человек снял туфли и направился в свою комнату, расположенную на втором этаже. — Я скоро спущусь, — сказал Феликс, уже поднимаясь по лестнице. Художник вернулся к холстам и краскам. В зале играла музыка. Через несколько минут натурщик вышел с бокалом белого вина. Пёстрый шёлковый халат с изображением павлинов, подарок Ингве по случаю переезда, спадал с бледных плеч, оголяя острые ключицы. — Чайковский, сочинение 51, верно? — спросил он на этот раз совсем уж мягким тоном, — Никогда раньше не слышал его у тебя. — Верно, — улыбнулся Ингве, — новая пластинка. Я и не подозревал, что ты разбираешься в классике. Юноша строго посмотрел на мастера, затем поставил бокал на пол и сел за чёрный салонный рояль, стоявший в углу той же комнаты. Немного размяв кисти, он опустил их на клавиатуру и принялся играть Gymnopédie No.1 Эрика Сати. Тонкие длинные пальцы аккуратно перебирали клавиши, на которых был сосредоточен загадочный взгляд играющего. Исполнение было далеко не безупречным в достаточной степени из-за отсутствия практики, но в тот момент это вовсе не имело значения. Почти беззвучно, стараясь не отвлекать, Ингве подошёл к инструменту и встал совсем близко к парню. Несмотря на то, что Бергу часто доводилось слушать классических музыкантов и даже виртуозов, в его глазах отображался восторг. Ничего великолепней синеволосого юноши за роялем для него не существовало во всём мире. Закончив играть, Феликс со скучающим видом посмотрел на художника. — Зачем тебе рояль, если ты не умеешь играть? — спросил он, видя восхищение на лице мужчины. — Сестра любила музицировать, когда мы жили вместе. Хотя я бы очень хотел научиться, — с надеждой проговорил Ингве, — Скажи, почему ты раньше не играл? — Не хотел, — сухо ответил парень, не желая больше говорить об этом. Феликс сбросил халат и полностью обнажённый лёг на софу, расположенную перед огромным холстом, ширина которого казалась не меньше роста самого натурщика. В зале стоял запах дубовых холстов и масляных красок, а свет софитов в сочетании с солнечными лучами создавал максимально благоприятные для работы условия. С каждым разом художнику становилось всё сложнее удерживать внимание на работе, когда перед ним находился ангел во плоти. И каждый раз, всматриваясь в идеальные черты, погружаясь в бездонные глаза и слушая дерзкие речи, творец отчаянно надеялся хоть немного понять его душу. Божественное создание с дьявольским характером. На какие муки обрекал себя ценитель прекрасного, поддаваясь чувствам. А за неповторимые художественные шедевры, запечатлевшие торжество врождённого изящества и грации, мастеру пришлось заплатить собственной свободой. Полностью отдавшись Феликсу, мужчина утратил способность изображать на холсте что-либо, кроме своего идола. Несколько недель работы, но картина не закончена и наполовину. И как бы ни хотел художник закончить скорее, каждый мазок давался с трудом, а приближение конца каждого из портретов переживалось наиболее болезненно. Всякий раз подходя к завершению, Ингве погружался в меланхолию и забвение. Он хотел лишь смотреть на него, касаться нежной кожи и слышать тяжелое дыхание своего возлюбленного. Время шло к полуночи, а художник никак не прекращал. Тогда юноша не выдержал, встал и подошёл к мужчине, страстно, но вовсе не искренне поцеловал его и вышел из комнаты, захватив бокал и халат. В кухне было гораздо светлее, оттого немного некомфортно. Яркий неестественный свет совсем не придавал просторным помещениям уюта, наоборот, создавалась некоторая напряжённость. Феликс стоял возле широкого обеденного стола и разглядывал лилии в фарфоровой вазе, когда мужчина зашёл на кухню. — Ты стал избегать меня, — начал он, подходя к юноше, — Совсем потерял интерес? Грубые пальцы, покрытые пятнами высохшей краски, коснулись острого подбородка. — Я бы ушёл, не будь ты интересен мне, — высокомерный взгляд проникал в самую душу. — Неужели тебя удерживает здесь что-то, кроме богатства и роскоши? — Ты прекрасно знаешь, что тебя я выбрал из десятка таких же щедрых любовников, — едва не касаясь губ Ингве, сказал парень, — ты, по крайней мере, видишь во мне человека. Алые от помады губы были слегка приоткрыты, белоснежные зубы прикусили мочку уха художника, затем последовало несколько поцелуев, чуть более нежных, чем прежде. Ингве мгновенно растаял, а от былой печали и напряженности не осталось и следа. Юноша взял его руку в свою и повёл на второй этаж, где находились спальни. Зайдя в комнату Ингве, парень толкнул его на кровать и сел сверху, коленями проваливаясь в мягкий матрас. Он расстегнул штаны художника, избегая долгих прелюдий, затем взял в руку сразу два члена. Изящная ладонь, ещё совсем недавно воспроизводящая шедевр музыкальной классики, теперь аккуратно ласкала чувствительную плоть. Достаточно возбудившись, парень приподнялся, чтобы возлюбленный смог войти. Размеренное дыхание соответствовало темпу, и, даже меняя позы, любовники не ускорялись, дабы растянуть удовольствие. Ингве раскинулся на шикарной кровати, после секса хотелось спать, но каждая минута внимания Феликса была бесценна, поэтому художник всеми силами старался удержать его возле себя. Юноша лежал рядом и слегка поглаживал грубые руки мастера, покрытые светлыми волосками. — Завтра вечером я устраиваю приём, — с серьёзным видом проговорил Ингве, — Будут присутствовать директора музеев, где выставляются мои картины, организатор предстоящей выставки, несколько художников — очень важные для меня люди. Мне будет весьма приятно, если и ты решишься выйти к гостям. — И как ты собираешься меня представлять? — с усмешкой спросил юноша. — Как своего натурщика, скорее всего. Не говорить же им всю правду. Мужчина прижался к волосам Феликса, наслаждаясь тонким ароматом сладких цветочных духов. Его губы коснулись щеки и продолжили покрывать поцелуями всё лицо. В такие моменты Ингве больше всего надеялся получить хоть долю ласки и нежности, на которую способен молодой любовник, но вопреки ожиданиям получал лишь холодное отчуждение. Словно подобные проявления чувств Феликсу не были знакомы вовсе. — Я подумаю, — ответил он, отстраняясь от художника, и подошёл к двери. — Останься, Мельпомена, — с надеждой прошептал Ингве. Мельпомена. Муза трагедии в древнегреческой мифологии. Её атрибуты — театральная маска печали, символизирующая скорбь, и меч, напоминающий о неизбежной каре за любую дерзость, — иронично отражали нахальную натуру Феликса, сделать счастливым которого казалось неосуществимо. Его привычки, обычно приписываемые дамам, и женственная внешность укрепляли образ небесной красавицы, вдохновляющей мастеров на создание шедевров, а порой чересчур наигранные манеры придавали театральную грацию. Именно это имя выбрал художник для своего собственного идеала. — Доброй ночи, — Феликс покачал головой, отстранённо взглянул на кровать и вышел.