till the end of time

      «Зачем я здесь?»       Снова и снова, больше походя на извращённую, болезненную мантру; до приглушённого хрипа в ночной тишине, когда и сам ответить не мог, отчего. Отчего до тошноты давит ком, преградивший дыхание, отчего среди новых знакомых, «друзей», он продолжал чувствовать себя одиноким. Чужим.       Всё тем же, что и в самом начале пути. Всё тем же, как с самого первого зова по имени в пустоту — сестра не откликнется. Он ещё долго не сможет уняться, избавиться от кошмаров, но и тогда не опустит рук; продолжит идти, сбив ноги в кровь, продолжит биться до последнего вздоха, и чудо, что тот ещё не настиг его финалом очередной битвы.       В конце концов, это стало бы закономерным исходом. И, может, камень с души наконец бы упал.       Но смерть не желала его, не жалела. Пейзажи продолжали сменять друг друга, голоса — оседать мигренью в висках. Честно говоря, Итэр был даже рад своей роли всепомощника в новом мире: всё чаще будни выматывали его настолько, что единственным желанием к свободным минутам было заснуть. Как можно скорее, без лишних мыслей, без анализа дня, недели, себя и…       Паймон смотрит с несвойственной грустью, молчит, стоит беззвучно завыть, свернувшись клубком в скудной походной пародии на постель; робко касается крошечными руками волос, поглаживает, точно сестра когда-то.       Юноша вздрагивает сильнее, глотает солоновато-горькую влагу с надрывом, со вздохом на грани — картины в памяти чёткие, слишком живые. До боли. До скулежа, с которым приникает к ладошкам, поступившись с образом силы, что так долго носил на себе денно-нощно для окружавших его людей.       А утром он снова поднимется, как ни в чём, снова подхватит меч, направится в путь — туда, где нужна его помощь, туда, где шумят голоса; туда, где мороз обдаёт инеем густые ресницы, а жизнь изменит своё течение навсегда. Так просто, никого не спросив — уловив один только голос, обволакивающий сердце теплом, безграничным, как воды чужих светлых глаз. Это даже…       Забавно, в какой-то мере. То, как очередная дань новому дню, обыденность, запечатанная в силуэт алхимического верстака, приводит леденящим ветром точно к погибели, но приятной настолько, что сопротивляться будет грехом.       И Итэр готов был поклясться всем, что сумел сохранить в этом мире, что согласен и на дюжину океанидов, и на самого страшного монстра, только бы услышать немного больше, задержать взгляд на плавных движениях, на обыденных жестах, в исполнении человека напротив являвших собой искусство. Наверное, самое первое в его жизни, запавшее столь глубоко.       Так, что не вытянуть прочь клещами, да и, признаться, он этого не желал.       Альбедо.       Имя на языке точно изысканно выполненный десерт — тает терпкостью, не сравнимой ни с чем иным, и дело вовсе не во внешней симпатии, нет. В том, что не разглядеть на поверхности, в мыслях, в чувствах, в самом нутре, столь манящем и близком ему. Словно знакомы уже тысячи лет, но, потеряв друг друга однажды, не сумели найти дороги назад. До поры, до времени.       До неслучайно-случайной встречи на морозных просторах Хребта, неожиданно благосклонного к ним двоим; словно добрая карма, плата за тяжёлые, отдающие ноющей болью дни позади, и Итэр согласен на даже самые сомнительные авантюры исследователя, только бы оставаться рядом.       Альбедо не прячет дрогнувших уголков губ, откликается на приветствие теплом, сравним по силе с разрозненными костерками и даже больше; Альбедо отпивает горьковатое зелье сам, касается кончиками сокрытых перчатками пальцев — смотрит внимательно, и интерес его больше научного.       Паймон приподнимает брови, спешит бросить в лицо спутника очередными смешливыми фразами, а тот только вертит в руках полученный меч, спешит отмахнуться, отшутиться в ответ. И сам знает — странно, так быть, наверное, не должно, но ничего не может поделать с зардевшимся в смущении сердцем, с мыслями, раз за разом всё об одном. В обратное от чужих слов, от предостережений, которые чувствует — неспроста, в которых есть смысл, и…       Движение головой в отрицании, прочь и к чёрту. Итэра едва ли страшили трудности, не после того, что успел пережить за минувшие годы своей толком не начатой жизни — отчего же теперь он должен ершиться, пятиться от того, что так манит, и даже не важно, сколь сложно будет в пути? После.       Всё это — после.       Кровь на губах, на мерцающем в закатных лучах тонком лезвии; юноша сплёвывает багряный сгусток, морщит нос в раздражении, что саднит тошнотой — немного не рассчитал собственных сил и поплатился за это. Обычное дело.       Совсем другое — прикосновения к коже, ладони, не остановленные даже плотными тканями верхней одежды, небрежно наброшенной поверх топа. Альбедо сводит к переносице брови, выпускает воздух со свистом в немом осуждении неосмотрительности, и тем смешнее, что сам не тронул и рукояти собственного меча. Итэр терпеливо сносит осмотр, молчит, чтобы затем, стоит юноше перед ним открыть рот, хохотнуть, обрубив его слова на корню.       — Ты не особенно спешил мне помочь, или я не заметил?       Чужие глаза опасно сужаются, вторят неожиданно широкой улыбке, увенчавшей лицо; Альбедо склоняет голову набок, негромко смеётся в ответ.       — Что, жаждешь узреть меня в действии?       Это мгновение.       Отблеск золота в тонкой пряди, оседающей на покрывале белёсого снега; изящное движение отдаётся гулом в ушах, дрожью, скользнувшей по спине в унисон с низким хохотом, стоит выхватить меч — Альбедо продолжает смотреть на него хитро-томно, готовый той же секундой атаковать вновь.       Но он ждёт, точно хищник. И Итэр делает шаг вперёд.       Это не похоже на бой в привычном его понимании, нет. Это больше походит на причудливый танец, где каждое движение вторит звону металла, становится откликом свистящего воздуха, разрезанного точно тёплое масло. Искусство, заключённое в объятия смерти, и каждый новый порыв может стать последним, заглушить хрипом дыхание, утопить в алых шелках безразличный снег, нет-нет, да в недовольстве поскрипывающий под ногами.       Итэр не обращает внимания на недавние повреждения, всё оно приковано к одному — к Альбедо, в чьих движениях скользит ледяное изящество, чьи атаки сильны, но плавны настолько, что в восхищении тяжело сделать вдох.       Безмерно прекрасен. И столь же опасен.       — Ты проиграл.       Лезвие режет снег в опасной близости от лица, застывает вместе с владельцем, нависающим над распластанным по земле юношей. Итэр смаргивает, молчит — выжидает момент, точно охотник, и использует его молниеносно настолько, что вздох Альбедо расходится эхом в сердцах, а сам юноша спешит сдуть прочь с лица опавшие пряди, устроившись верхом на чужих бёдрах с видом, исполненным гордости. Той, что гаснет стремительно, подобно чужому взгляду, теперь походящему на скорбящую водную гладь.       Всепоглощающий холод становится всего-навсего пустыми словами, теряет всякое значение в горячем дыхании, неспешно ведущем дымкой-узором по воздуху, неприятно травящему лёгкие. Альбедо смотрит снизу-вверх, и к светлым прядям, разметавшимся по полотну снегов, невыносимо хочется прикоснуться; к кадыку, дрогнувшему точно под пристальным взглядом, к щекам, алебастровым даже сейчас, после названного сражения и объятий морозных земель, принявших на себя вес двух обманчиво хрупких тел.       Итэр несказанно рад тому, что сослал Паймон во внеплановый отпуск, и дело не только в пронзительном холоде здешних мест; особенно теперь, стоит чужому хриплому, лишённому радости смеху найти отклик внутри болезненным жаром — юноша слегка подаётся навстречу ладони, протянутой к румяной щеке, и замирает с бережным ведением пальцев по коже.       — Ты всегда так смотришь на меня… — голос Альбедо, обычно бархатисто-спокойный, неожиданно вздрагивает, и дрожь эта находит отражение на дне его глаз, — Зачем ты даёшь мне надежду, Итэр? Зачем заставляешь верить, что можешь меня полюбить?       Сокрытые кожей перчаток пальцы уходят к линии челюсти, и усилие, с которым юноша отводит их прочь, не позволив соскользнуть к шее, заметно.       — … так, как я полюбил тебя?       На грани шёпота, тишины, повисшей было меж ними. С волной, что накроет их с головой за считанные мгновения позже, когда Итэр склонится ближе, замрёт напротив чужого лица, глаза-в-глаза, и рваное дыхание опалит губы.       — Но что, если я уже полюбил, Альбедо? Что тогда?..       Слишком, непозволительно близко; в чужом взгляде неспешно тает отравленный горечью лёд, расширяется в непонимающем восхищении смоль зрачков, казалось, способная поглотить собой окрестные воды. Юноша только теперь понимает, что озвучили подвластные сердцу губы, и во мгновение оборачивается пунцовым. И ладно, и пусть, ему скрывать нечего.       Он и без того слишком долго молчал, смотрел из-под заиндевевших ресниц, с поразительной жадностью впитывая каждое движение, каждое слово. Слишком долго понятия не имел, что взаимно, что незачем преступно, украдкой; что незачем молчать, взволнованно прятать взгляд, стоит пальцам соприкоснуться. Что незачем бояться потерять всё, застыв на краю насмешливо клокочущей бездны.       А на губах остаётся терпкая сладость первого, неумелого поцелуя-касания; Альбедо запускает пальцы в растрёпанное золото локонов, привлекает ближе, безразличный к цепким лапам местных морозов — так, что от столкновения зубов впору бы рассмеяться, но мысли заняты совершенно иным. И даже чудом не выходит удержать в узде дрогнувшее дыхание, переходящее в мягкий, приглушенный неизмеримым старанием стон.       Оклик по имени с жаром, с волнением, тянущим глубоко внутри. Итэр выглядит несвойственно взмыленным для стихии, властвующей вокруг, дышит тяжело, хрипло — Альбедо смотрит из-под ресниц, машинально очерчивает кончиком языка припухшие губы и плавно ведёт ладонями по изгибам чужого тела, остановившись на бёдрах. Перчатки ещё никогда не раздражали его настолько сильно, и эта шальная мысль у них одна на двоих.       Но. Всегда остаётся чёртово «но».       — Сколь горяча бы ни была твоя кровь, она вряд ли спасёт от объятий мороза, — негромко стелет бархатом голоса юноша, слегка прихлопнув ладонью, — Согласно результатам моих исследований, способностей к поддержанию температуры тела в экстремальных условиях обнаружено не было, и поэтому я вынужден отозвать тебя в лагерь во избежание безрадостных последствий переохлаждения.       Итэр вытягивается, точно струна, и на мгновение замирает, пуще прежнего раскрасневшись; впрочем, тут же с театральным разочарованием поджимает губы и, поднявшись на ноги, протягивает Альбедо ладонь — помогает обрести под ногами твёрдую землю, прежде чем неловко подхватить брошенный меч.       — Мне нужен реванш, — неожиданно для себя самого бросает в пространство юноша, стушевавшись, стоило заприметить чужой вопросительный взгляд.       Альбедо медлит секунду-другую и вдруг негромко смеётся, качнув головой.       — Уверен, есть вещи куда более интересные, нежели бессмысленный бой.       Итэр с шумом выпускает воздух сквозь приоткрытые губы, покорно последовав за алхимиком вдоль посвистывающих ледяным ветром гор, и только на середине пути вдруг замедляет шаг, мгновенно зардевшись — осознаёт, вероятно, истинный смысл мягко озвученных слов.       А Альбедо, обернувшись на юношу, улыбается.       Они заслужили крупицы этого счастья.       Итэр заслужил.