till the end of time

      — Итэр!       Голос Паймон, звонкий и определённо предвкушённо-взволнованный, застаёт юношу врасплох, вынудив вытянуться подобно струне и чудом не выронить из дрогнувших рук хрупкий камень, удерживаемый над алхимическим верстаком. На счастье, людей поблизости нет — и только позднее Итэр понимает, что не только по причине чудом не произошедшей аварии.       Он знает, что это низко. Знает, что так поступать нельзя, некрасиво, ужасно. Знает, и всё же не сумел побороть себя, вмешал в аферу и Паймон, что теперь заговорщицки щурит глаза, подмахивая тонкой стопкой листков в ладошках. Листков, которые не покинули бы лагерных стен в ином случае; листков, принадлежащих Альбедо, его руке — несколько набросков, не имеющих ни малейшего отношения к делу. Юноша всё равно бы забыл о них, так ведь?       А Итэр сохранит их на память, и… жалкое оправдание, на самом деле.       Такое же жалкое, как и собственный взгляд, стоит отложить всё лишнее в сторону, подступив к крохе ближе. Та же расплывается в улыбке ещё более широкой и хитрой, и юноша готов провалиться под землю прямо на месте.       — Ты пугаешь меня, — наконец выдыхает он, потянув было пальцы к листкам, — Что там такое, ну же-       Молчание, повисшее в воздухе следом, давит на горло сильнее искусно сплетённой петли, но Паймон, казалось, доставляет неимоверное удовольствие то, как стремительно заливает краской чужое лицо — она довольно раскачивается из стороны в сторону, продолжая походить на лису.       Итэр же не может связать и двух слов, только смотрит, опешив, и пальцы невольно начинают дрожать. Это он. Практически на каждом из принесённых рисунков он, запечатлённый талантом Альбедо в самый случайный момент — здесь, где танец снежинок замирает на длинных ресницах, или здесь, где тёплая фея вьётся воротником вокруг шеи, где он довольно щурится, подобно коту, и довольствие это можно ощутить прямо под пальцами, едва коснувшись холста. А здесь их первая встреча, то странное чувство, тот взгляд, заинтересованно-удивлённый, живой; юноша сохранил в памяти и его, запечатал навечно в белоснежной бумаге — на будущее, «а вдруг», и сердце болезненно сжимает когтистая лапа.       — Паймон, ты… можешь это вернуть? — голос хриплый, дрожащий: Итэр чувствует, как глаза начинает саднить, но только покачивает головой, — Пожалуйста. Без лишнего шума, идёт? А я подготовлю тебе большой ужин.       Малышка радостно хлопает в ладоши, восклицает тройное «ура», прежде чем скрыться из вида, и только тогда юноша позволяет себе привалиться к стене, беспомощно опустившись по ней до земли. С самого начала. С самого начала Альбедо тянулся к нему, точно к свету, запоминал так, как умеет, а он… он не замечал этого вопротив, до последнего, до сказанного в лицо. И, наверное, они оба те ещё дураки, но Итэр навешивает ярлык на себя одного, выдыхает, растерев докрасна побледневшие было щёки. Терпкая сладость никуда не ушла, осталась на губах незримым налётом, теплом; она не ушла, ушёл только сам юноша — сбежал по первому зову негласных обязанностей, оставив Альбедо наедине с сотнями цветных склянок и безразличных бумаг.       Он чувствовал, как печально глядят вслед чужие глаза, но не сумел остановиться, остаться. А когда наконец нашёл возможность вернуться, компания Тимея и Паймон связала их по рукам и ногам, дала времени на несколько быстрых взглядов да прикосновений едва ощутимо, вскользь.       Это было несправедливо. Жестоко — с его стороны.       Итэр с раздражённым отчаянием выдыхает сквозь зубы, морщится, неспешно поднявшись на ноги. Нет, он слишком долго прожил во всеобъемлющем одиночестве, в пустоте, чтобы теперь, наконец обретя близкую душу, вновь её потерять. И почему? По собственно глупости?       Они и без того потеряли достаточно времени. Хватит.       К утру он сумеет закончить все оставшиеся дела, к вечеру — достигнуть огней уютного лагеря, острова тёплого света среди леденеющих гор; Альбедо наверняка вновь будет лавировать меж стеллажей в одиночестве, позабыв обо сне, увлечённый очередным долгим исследованием или новой картиной.       — Красиво, — выдыхает Итэр, повеяв прохладой и боковым зрением уловив, как в неожиданности вздрагивают чужие плечи, а сесилии, точно живые, замирают в своём изяществе на нарочито затемнённом холсте, — Я могу?..       Альбедо кивает коротко, но не без тронувшей губы мягкой улыбки.       — Конечно.       Юноше нравилось наблюдать за Альбедо в работе; за плавными движениями кистей, за всполохами краски, за взглядом, заинтересованно-горящим, открытым. За тем, как порой подрагивают приоткрытые губы, слегка хмурятся брови в унисон недовольному цоканью языка. Так и сейчас — Итэр спешит сбросить прочь тяжесть заснеженной верхней одежды, замирает, подобно причудливой статуе, у стола: смотрит внимательно, неуловимо жадно, и тем рассеяннее вскидывает на чужой оклик голову, стоит Альбедо отложить инструменты в сторону, обернувшись к нежданному гостю лицом.       — По ночам здешние дороги опасны, — говорит он, подступив ближе, но недостаточно, — Что за дело вынудило тебя подвергнуться подобному риску?       — Ты.       Юноша напротив растерянно смаргивает, медлит считанные секунды — и преодолевает расстояние, что разделяет их, в пару шагов. Слишком близко.       Слишком, набатом стучит в висках мысль, а пальцы едва не позволяют опасть на пол сесилии, такой же, как и застывшие на холсте, но ещё сохраняющей тонкий, обволакивающий аромат. Итэр и сам не мог ответить, отчего пошёл за ней вдаль, отчего видел в светлых лепестках нечто родственное Альбедо, открытое, казалось, ему одному; отчего цветы манили его, как и юноша, потянувший перчатки прочь — касающийся изящного стебля и неожиданно переходящий к ладони, осторожно удерживающей его.       Итэр вздрагивает, выдыхает со свистом, но не отводит взгляда, встретившего чужой, не спешит сбежать. Нет. Довольно. Лучше освободить руки, коснуться, привлечь ещё ближе, даром, что отчаянно позвякивают за спиной причудливые флаконы. Альбедо смотрит из-под ресниц, не противится вовсе, напротив — льнёт ближе покорно, так, словно только и ждал, что этого столько времени кряду. Словно только и грезил об этом, как сам юноша перед ним.       И словно ли?       Дыхание ведёт вереницей костров до самого уха, застывает собственным именем, горчащим на языке; Итэр зарывается пальцами в светлые волосы, откликается на отчаянный зов, и от объятия, во мгновение ставшего крепче, кругом идёт голова. Альбедо не делает ничего больше, только держит его, ведёт кончиком носа по шее с глубоким, тяжёлым вздохом. Ему это нужно.       Им обоим, застывшим посреди лагеря так невыносимо близко друг к другу; им обоим, не произносящим ни слова, и только пряди мягко скользят меж обнажённых пальцев в череде нежных, наполненных покоем касаний.       — Альбедо…       Голос вздрагивает, звучит словно и не его вовсе — чужие губы мажут влажным поцелуем по шее, и в горле мигом пересыхает настолько, что трудно даже дышать; а глаза юноши мутные, тёмные, манят на дно всё сильнее с каждым движением длинных ресниц. Итэр и без того готов сдаться.       Никогда прежде он не желал утонуть.       Во взгляде, не побоявшись камней местных вод, в прикосновениях, всё более смелых, легко обнажающих шею; в поцелуях — тех, что ловит губами и тех, что россыпью покрывают ключицы, в чужой близости, такой желанной ему.       Альбедо выдыхает, опасно сощурившись, а плащ его оседает на землю снежным покровом, ведомый пальцами юноши, с вожделением смотрящего перед собой. Альбедо медлит, приникает и отстраняется вновь — отвлекает, тянет прочь такие неуместные между ними вещи, чтобы припасть поцелуями к бледным веснушкам на аккуратных плечах, к мелким шрамам, так походящим на собственные. И Итэр откликается, верит, ведёт пальцами по причудливым знакам, отметинам, порой вовсе незаметным на алебастровой коже; неумело льнёт очередным прикосновением губ, ловит скользящий в неровном дыхании отклик, дрожь, овладевающую телами. Ближе. Ещё.       В тусклом, обволакивающем теплом свете лагерных фонарей Альбедо, плавно оседающий наземь, только сильнее походит на произведение искусства — каждым своим движением, каждым отблеском, затерявшимся в волосах. Итэр завороженно смотрит на него сверху-вниз, обводит языком пересохшие губы, и только затем, ведомый обхватившими запястье пальцами, опускается следом, седлая чужие бёдра. Смущение обжигает румянцем щёки, расходится вплоть до кончиков ушей вместе со стоном, что никак не выходит сохранить запечатанным на губах. Альбедо улыбается.       А затем вдруг сводит к переносице брови, скользнув ладонью по руке юноши.       — Ты уверен, Итэр? — его слова звучат непривычно взволнованно, и дело здесь вовсе не в возбуждении, затуманившем разум; юноша нелеповато смаргивает, глядя прямо в глаза напротив, и Альбедо, выдохнув, продолжает, — Это не то решение, что можно обратить вспять, если вдруг пожалеешь со временем. Ты уверен, что действительно хочешь доверить себя мне?..       Итэр приоткрывает дрогнувшие на подчёркнутом уточнении губы, тут же смыкает обратно — приобретает вид крайне хмурый и возмущённый единовременно, и только затем мягко обхватывает ладонями чужое лицо.       — Да, — коротко отвечает он, огладив большими пальцами бледные щёки, — И только тебе я готов доверить всё, что только сумел сохранить в этом мире.       Альбедо смаргивает, кажется, не дыша; смотрит открыто и трепетно, ловит каждое произнесённое слово — и наконец, льнёт к ладони, прикрыв глаза. Умиротворённо — так можно подумать со стороны, а от Итэра не ускользают прозрачные капли, робко дрожащие на ресницах. Те самые, что оставляют на языке привкус соли, стоит коснуться невесомыми поцелуями век.       Шумное дыхание вторит кончикам пальцев, ведущих вдоль позвоночника вниз; юноша машинально подаётся навстречу, ближе, и тем удобнее Альбедо набросить на обнажённые плечи собственный брошенный неподалёку плащ.       — Ты можешь замёрзнуть, — поясняет он тихо, припав губами к ложбинке между ключиц. Итэр, даже если и подумывал возразить, откликается только сдавленным стоном, стоит чужой ладони опуститься по талии к бёдрам.       Юноша тупит взгляд, выводит незамысловатые узоры на обнажённой груди — неумело, но со всем вожделением исследует вверенное взаимностью тело, оставляет поцелуй на кадыке и немногим ниже, на метке, так долго манившей его. Альбедо выдыхает, нарочито вскользь задевает возбуждённую плоть — ловит губами отчётливо севший стон, последовавший за волной дрожи. И собственной — тоже, понимает он мгновением позже, когда жар ладони касается чувствительной кожи, оглаживает и ускользает прочь, выше.       Итэр прячет лицо в плече, игриво ведёт носом до шеи; Альбедо хищником таится и медлит, ожидает момент — обхватывает губами ключицу, оставляет следом лёгкий укус: небольшая дань собственнику, дремавшему все минувшие годы внутри.       Момент, когда чужая ладонь успевает нащупать на стеллаже рядом подходящий флакон ускользает от внимания юноши, как ускользает и посторонний шум, что вскоре влажной прохладой касается напряжённых мышц. Альбедо приваливается виском к виску, притирается неспешно и нежно — унимает тяжёлое дыхание россыпью неожиданных поцелуев, ощупывает, нет-нет, а чутко следя за тем, как откликается на это чужое тело.       И Итэр действительно привыкает, даже машинально подмахивает бёдрами в какой-то момент — судорожно выдыхает, добела сжав на чужом плече пальцы. Оклик по имени выходит хриплым, дрожащим, как и всё его тело, а Альбедо смотрит с невыносимым трепетом прямо в глаза, оглаживает свободной рукой плечо, оправив покосившийся было плащ. Невозможный.       — Всё хорошо? — спрашивает он, и ответом становится порывистый молчаливый кивок; взмыленные пряди опадают на лоб, но Итэру нет до них дела — всё его внимание приковано только к Альбедо, чьи глаза с каждой секундой всё темнее, всё глубже. Наверное, как и собственные прямо сейчас.       Юноша обводит языком губы, и для Итэра это — последняя капля.       — Альбедо, пожалуйста, — с надрывом выдыхает он, вновь отыскав опору в чужом плече; пальцы подрагивают в волнующем предвкушении, касаются напряжённого паха юноши прерывисто и дразняще — и это работает, неожиданно низким стоном отдаётся в ушах. Альбедо медлит, а Итэр готов поклясться всеми Семью, что ещё немного — и он безвозвратно сойдет с ума.       Томительное ожидание тлеет в дыхании, обиженно дрогнувшем с ощущением пустоты, в покорно приподнятых бёдрах; тлеет, чтобы мгновением распуститься вновь в чудом заглушенном голосе — когда жар наполняет нутро, расходится по телу вместе с плавным движением вниз. Альбедо удерживает его мягко, но крепко — шепчет на ухо стонуще, хрипло, как никогда, и это действует на Итэра лучше любого хитроумного зелья.       Влажное касание губ мажет по шее, к плечу, где замирает вызывающе-ярким следом под удовлетворённое урчание юноши. Альбедо, казалось, даже останавливается на мгновение, которым чужие зубы потягивают бледную кожу — и отплачивает толчком сильнее и глубже, до дрожи на грани. Ещё.       Сложно сказать, чей голос звучит сейчас, а чей в следующие секунды; сложно сказать, кто первый приникает к губам, кто привлекает ближе, вплотную — но это и не имеет значения, не в волнующей, чуткой близости между ними. Альбедо придерживает пальцами плащ, нарочито задевает обнажённую кожу рядом. Гладит и льнёт ответом к рукам, ласкающим спину — россыпь мелких царапин будоражит его пуще прежнего, направляет, вторя словам. И на слова Итэр, к приятному удивлению алхимика, не скупится.       — Мой мальчик… — дрогнувшим шёпотом, стоном, когда юноша замирает натянутой до предела струной; сбивчиво-неровным движением, прежде чем приятная судорога овладевает телами, наполняет жаром течение вен.       Итэр вскрикивает, сминает в пальцах растрёпанные косы Альбедо, и тот откликается низко, гортанно; приникает поцелуем к подбородку, к ключицам, плечам — неспешно восстанавливает дыхание, перехватив обмякшего в объятиях юношу. Итэр забавно сопит, чтобы, помедлив, потянуться к чужим губам.       Альбедо готов поклясться, что безо всякого сомнения отдал бы жизнь за него.       — Ты рисовал меня, — неожиданно говорит юноша, лениво устроив голову на плече и запустив пальцы в светлые волосы. Обладатель их приподнимает бровь.       — Это плохо?       Итэр смеётся тихо, но искренне.       — Нет, вовсе нет, я… — он медлит, и Альбедо отчётливо ощущает, как чужие ресницы легонько щекочут шею, — Ты не подавал вида, а я даже подумать не мог, что способен заинтересовать тебя не как объект для исследований или…       — Я не хотел оттолкнуть тебя, — вклинивается в чужой монолог юноша, виток за витком высвобождая золотые пряди волос из косы, — Посчитал, что нужно провести дополнительные исследования, после — что лучше смолчать. Я… мало знаком с этим чувством, Итэр. И я не хотел, чтобы ты ушёл навсегда.       Ладони касаются прохладных, слегка влажных щёк, неспешно опускаются к основанию шеи — Итэр выпрямляет спину, позволив локонам свободно рассыпаться по спине, и заглядывает в глаза напротив со всей возможной серьёзностью; той, что так до смешного плохо прикрывает собой любовь.       — Но я не ушёл. И, честно сказать, даже не думал об этом.       — Возможно, это-       — … до конца, — твёрдо чеканит Итэр, вновь обхватив лицо Альбедо руками, — А каким будет этот конец, нам расскажет только время. Реванш?       Юноша рассеянно смаргивает, и, помедлив, вдруг хитро щурит глаза — реванш. В одно быстрое движение вперёд, ближе, поцелуем к приоткрытым губам; Итэр податливо льнёт к нему, опускается на плащ, беспомощно соскользнувший с плеч, и обнимает Альбедо ногами — случайно, конечно.       И совсем не случайно хочет верить, что конец этот будет всенепременно хорошим.       Он обязан быть тем самым, счастливым.       Обязан быть «их».