О технике безопасности при работе с атомной бомбой

Материться Брук Рамлоу, что бы о ней ни говорили и какое бы впечатление она ни производила, категорически не любила. Умела — сложно не научиться, с ее-то послужным списком и детством, — но не любила, изо всех сил стараясь избегать. Получалось, конечно, слабо: что на операциях, что в жизни иногда и с некоторыми донести мысль другим способом оказывалось невозможно или критически медленно — однако Брук старалась. Завела себе это правило, еще когда пыталась сделать карьеру и стереть все следы происхождения, и следовала до сих пор. Однако в данный конкретный момент объяснить Роллинсу цензурно, как он был неправ вчера, не выходило совершенно. Будь он рядом, слова бы вообще не понадобились, однако ни до его шеи, ни до почек, ни до яиц дотянуться не было возможности, поэтому Брук сидела на краю ванны за запертой от греха дверью и шипела в трубку: — Я серьезно. Сомали, Конго, Ирак, хоть МКС — выбирай сам. Но если я тебя найду в ближайшую неделю, протезирование обеих челюстей станет твоей самой меньшей и дешевой проблемой! — Брук, — попробовал было рыпнуться этот похмельный кусок идиота, но слушать его извинения Брук категорически не желала, поэтому зашипела еще злее: — Чем ты, скотина, думал, оставляя меня с ней?! На кой хуй ты вообще меня домой поволок?! Тебе что, всю хату, кроме кровати, разнесли?! Так я бы и на грязном полу поспала, и с тобой, не брезгливая! Ярость, которой, Брук чувствовала, ее разорвет, если ничего не сделать, кажется, разогревала даже слова и телефон, что уж говорить о ванной, в которой ей становилось все тяжелее дышать. — Заткнись, — рыкнула она опять что-то забормотавшему Джеку и прислушалась, но в доме было тихо, а значит, девчонка не вернулась, и можно выходить, не рискуя свернуть ей шею ко всем чертям. Осмотревшись и убедившись, что действительно осталась одна, Брук снова взялась за послушно ждавшего и чем-то там тихо булькавшего Джека: — Какого хрена ты меня с ней оставил?! Конечно, если быть последовательной, начинать Брук следовало с самой себя: никакой Джек не виноват в том, что она повелась на оленьи глаза, мазохистскую повадочку и округлые стати юной Максимофф. И вместо того, чтобы сперва корректно, а потом, если бы не помогло, и подоходчивее отшить влюбленную дурочку, уложила ее к себе в постель, удостоившись чести быть в этом первой, а потом и дала ключи от своего дома, правда, намекнув, что не стоит ими злоупотреблять. И она сама, вместо того, чтобы, раз уж так вышло, покрутить ванильный романчик, дать нужную для первой любви дозу удовольствий и опыта и закруглить все, перенаправив молодое и теперь вполне уверенное внимание на другой объект, сохранив себе хорошего друга в нужном месте — вместо всего этого разумного и правильного поведения она, зацепив девчонку за очень явно торчащий из нее крючок, по полной продавила под себя. Это, правда, оказалось на удивление легко –неожиданное для золотой девочки Мстителей одиночество, бездны вины, толпы страхов, голод по вниманию и прикосновениям, которые никто даже не брался удовлетворять, сделали задачу совсем простой — но Брук ничуть не оправдывало. Надо было учить дуру строить и чувствовать границы, а вместо этого Брук довела до того, что, получив ночью по полной от пьяной и вряд ли вменяемой любовницы-садистки и даже не подумав сопротивляться, с утра эта идиотка готовила ей завтрак, замазывала следы на видных местах, надеясь, что Брук не поймет, и, виновато потупив глазки, фальшиво отвечала на вопросы, добавляя, что ей было хорошо и очень понравилось. Бессмысленно скользивший по комнате взгляд наткнулся на брошенный в углу дивана страпон с облупившимися разводами засохшей крови, и Брук, на секунду потеряв контроль, схватила его и запустила в стену, рикошетом сбив стопку журналов со стола. Чувствуя, что если сейчас ничего не сделает, то примется разносить и остальную комнату, она снова зашипела в телефон: — Знаешь, чем я сейчас займусь? — и, не дожидаясь версий, ответила сама. — Пойду отмывать руки. От крови. У меня под ногтями засохшая кровь. И даже безотносительно того, как сложно ее отмыть, это звездец, Джек. В трубке мгновенно перестали даже дышать, и Брук пару секунд мстительно наслаждалась произведенным эффектом, буквально чувствуя, как панически забегали мысли в голове милого друга. — Ты?.. — начал было он хрипло, но не довел до конца, и попробовал иначе. — Может… Смита?.. Брук?.. Я привезу… Смитом называл себя — кажется, даже по документам, хоть и не по существу — их старый хороший и очень дорогой, но стоящий того знакомый, готовый тихо и идеально квалифицированно оказать медицинскую помощь почти в любой ситуации, не задавая лишних вопросов, контакты и расположение которого они с Джеком берегли как зеницу ока и старались использовать только в самых крайних случаях, благо, их в последнее время становилось все меньше. — Или мне приехать? — оперативник оставался оперативником в любой ситуации: последний вопрос был задан уже вполне деловым сосредоточенным тоном, и Брук отстраненно порадовалась, какой все-таки Джек молодец, а потом, не удержавшись, с нехорошими истерическими нотками заржала, представив, как он деловито подруливает во всем черном к ее порогу и вытаскивает из багажника бензопилу и канистру кислоты. Наверное, со стороны прозвучало жутковато, потому что Джек снова потерял всю сосредоточенность, заорав в трубку: — Да что там у тебя?! Какого хуя?! Брук! И она усилием воли взяла себя в руки: — Да жива она, жива! Пять минут назад уехала в свою Башню. Успокойся, подельничек! И снова закатилась, слушая мат Роллинса в телефоне. Когда, наконец, истерика закончилась у обоих, Джек зло рыкнул: — Так что у тебя там? Какая кровь? Ты все еще бухая, или девка врезала тебе по башке?! — и смеяться перехотелось. — Трезвая я, не ори. И никто меня не бил, хотя надо было. И не резала я ее. Эта дура вообще через слово повторяла, что просто начались месячные, о которых она забыла. Но спина у нее вся в кровавых полосах, и не только спина, а шея синяя. И рожу она тональником заполировала, пока я дрыхла. И я даже думать не хочу, что было бы, если бы я хранила веревки не в подвале, а ближе. Начиная лучше и без истерики осознавать, что натворила, Брук тяжело осела на диван, и краем глаза увидела на кухонном столе тарелку со стопкой оладий и креманку с джемом. Как есть звездец. — А что она еще сказала? — осторожно спросил Джек, и Брук фыркнула. — Что ей все понравилось, что ей было хорошо, что мне не нужно напрягаться, потому что у меня похмелье, а нужно попить водички и таблетку, «я принесу», — передразнила она высоким голосом и зло сплюнула. Джек немного помолчал, сопя и явно не решаясь, а потом все-таки выдал: — Так, может, ей действительно все понравилось? А ты ее выгнала с самого утра? Орала? И Брук почувствовала, как снова заводится. — Я ее отделала, как бог черепаху! И я ни хрена не помню! Я не помню, что и как делала! И мы реально вполне могли бы сейчас решать, где закапывать тело! Ты это, мать твою, понимаешь?! Какого хуя ты меня с ней оставил?! Меня, пьяную — с ней! Ладно она, малолетка-идиотка! Но ты-то чем думал, Роллинс?! И Джек наконец тоже озверел. — Она Алая Ведьма, Рамлоу! — заорал он в ответ. — Она ползавода вынесла в прошлый раз и не заметила! У меня от нее на операциях поджилки трясутся! Оружие массового поражения, блядь! И эту вот беззащитную девочку я отдал на растерзание пьяной садистке?! Ты не охуела ли, подруга?! О, вот это разговор! Брук аж выдохнула от облегчения, прежде чем снова набрать воздуха в легкие: проораться — как раз то, что сейчас нужно, а виновато бормочущий Джек вызывал в ней то совсем животное желание добить, чего делать было нельзя, то неловкость и вину, от которых орать с удовольствием и выбросом пара никак не выходило. Зато теперь, когда Джек пришел в нужную кондицию, можно было расслабиться. — Это на операциях она Алая Ведьма! А со мной она ссыкуха с неадекватной самооценкой и снесенными к хренам границами «можно» и «нельзя»! Да я ее реально зарежу — и она позволит! Она со мной в браслетах этих гребаных постоянно, а с мозгами-то беда! Брук с разворота врезала груше в тренажерке, куда спустилась по старой привычке двигаться, психуя, и уже тише спросила: — Ну, вот скажи, ладно, ты поволок меня домой, черт с тобой. Но неужели, когда ты эту идиотку увидел, нельзя было ее спровадить? Она бы тебя послушалась, приехала бы сегодня с утречка, пива бы мне привезла, в конце концов — все рады, все счастливы, всем хорошо. Или на худой конец остался бы сам. При тебе я бы к ней не полезла, мы б с тобой проспались тихо-мирно, она бы за телами сердобольно присмотрела — и снова все рады и довольны. Какого же хрена ты свалил, мой верный Джекки?! — Да ты ж сама меня отправила! Чуть за дверь не вытолкала! — Так я бухая была! — Так и я! Мать твою, Рамлоу, мы вместе пили, с хуя ли я теперь один виноват?! От возмущения у Брук аж перехватило дыхание: — Так это мы вместе пили?! Это не мне «надо расслабиться» и «отпустить себя»? Это не ты «за всем присмотришь»?! Когда мы вместе пьем, мы ночуем у Эда наверху за астрономическую сумму, а утром просыпаемся, похмеляемся и валим по домам! И я не обнаруживаю выдранную, как сидорова коза, дуру в передничке со жратвой и виноватыми глазами у своей койки! Перед глазами мигнул воспоминанием красный вспухший рубец на полгруди и собственные руки в засохших разводах, и злость как-то сразу сдулась. Наорались, наистерировались, пора и подумать, если раньше, как выяснилось, было недосуг. Брук, конечно, понимала, что играет с огнем, связываясь с мстительской дочерью полка, да и Вдова ей все очень доходчиво объяснила, когда узнала — но вот этот момент почему-то пропустила. Она подумала обо всем: как отреагирует начальство (в общем благосклонно, чего можно было ожидать), как избежать открытия того, что открыто быть не должно (девчонка сама, в первый же раз поклялась ей, что после Соковии никогда не лезет в мысли близких людей, а старается и вообще ни в чьи вне операций, и полностью себя контролирует, а потом — почти сама — начала постоянно носить блокирующие способности браслеты), как осторожно продемонстрировать их роман, чтобы не превращать его ни в тайну, ни в сенсацию и по максимуму избежать ненужных сплетен и подстегнуть нужные. Не подумала только о том, что у девчонки настолько нет головы и так плохо с виной. А должна была — и значит, просто не захотела. Наверное, Брук ощутимо зависла, потому что следующий вопрос каким-то шестым чувством уловившего ее состояние Джека прозвучал совсем не продолжением скандала: — Что ты, как проснулась, сделала? Брук хмыкнула: — Осмотрела, убедилась, что все терпимо, обработала, что был смысл обрабатывать, сказала, что если она не может сама о себе позаботиться, то нечего ей со мной делать, и выперла. — Как была? — Джек не только чувствовал, знал он ее тоже отлично. — Барахло за дверь выбросила. И сумку с телефоном и деньгами. — …так что идти голой по улице ей не пришлось. Молодец. — У меня высокий забор, если ты не помнишь, никакой улицы — огрызнулась Брук, и скисла, получив в ответ: — И это означает только, что ты просто сука, а не феерическая сука. Я и говорю — молодец. Да, именно это оно и означало. Ну, ничего, разберется. Осознание проблемы — половина ее решения, уж Брук-то знает. Вот только садилась ли дура в такси, Брук не видела из своей добровольной ванной изоляции. Узнать бы, добралась ли до дома. Но не звонить же… — Джек, слушай… — У меня есть хороший приятель в охране Башни. Хочешь, узнаю? — Хочу. Перезвони, — попросила Брук, и нажала отбой, благословляя Джека от имени всех несуществующих богов и вполне себе существующей, хоть и безразличной вселенной. Телефон зазвонил через пятнадцать минут, которые Брук провела в душе, отмывая ту самую засохшую кровь, нашедшуюся не только под ногтями, но и на бедре и щеках, и стараясь ни о чем не думать. — Добралась зазноба твоя, — выдал Джек желчно. — Приехала на такси, вся такая трагичная, что охрана чуть не прослезилась. А теперь у них льет дождь. — Чего? — опешила Брук, отвлекшись и уронив чистое полотенце в ванну. Джек хмыкнул: — Дождь. Явление такое. Погодное. — Роллинс, ты крышей поехал? Включив громкую связь, Брук наплевала на полотенце и натянула одежду на мокрое тело, благо, при такой жаре это не стало проблемой. Голова гудела, но сидеть и думать не было больше никаких сил, так что она собиралась устроить себе хорошую тренировку. Лучше бы конечно было добраться до Джека и начистить ему тупую рожу — несмотря на все его благородство и помощь, само желание никуда не делось, как и его вина, — однако выходить куда-то категорически не хотелось, да и отскребать снова кровь тоже, так что приходилось довольствоваться доступным. Вот только убедится, что дура более или менее в порядке. Джек в телефоне хмыкнул: — Я-то нет, а вот тот парень этого всерьез опасается. Он говорит, такое бывает, когда Алая Ведьма глубоко печальна и не в браслетах: ее депрессия влияет на погоду и даже слегка на настроение окружающих. А еще говорит, что ее тогда утешает Вдова. О, вот только Вдовы ей и не хватало! Ну, да ничего, подурили и хватит. — Пусть утешает. Глядишь, и мозги вправит на место. Все, Джек, пока. Завтра в семь. — Надумаешь — приезжай. — Не надумаю, — соврала Брук и закончила вызов. Какого ж хрена она так лажанула на ровном месте? Все действительно выглядело, как идиотизм акробата, прошедшего без страховки по канату между небоскребами, изобразившего пару сальто, спустившегося вниз по стене, а потом споткнувшегося на тротуаре и сломавшего шею ударом о бордюр. А ведь Ванда нравилась ей вполне искренне. И иметь ее в союзниках — а еще лучше во влюбленных дурочках — было бы идеально. И Брук хорошо представляла, как теперь посмотрит на нее Пирс. Ничего не скажет, разве что задаст несколько вопросов, но взгляд… Доигралась.