Pure Morning

      Всякий раз, когда Грэйв Роттен видит, как Натаниэль собирается уходить, хочет прорычать вслед старосте, какая же тот блядь. Хочет, но постоянно осекается, словно понимая, что он блядь не меньше — ему нравится подставлять свою задницу Маггилану. Вопреки убеждениям и привычкам нравится. От этого немного мерзко наутро, когда туман в голове развеивается и разум становится чище стеклышка.       Грэйва бесит, как Натаниэль улыбается тонко и криво собственному отражению в зеркале, как ловко заплетает слишком длинные волосы в косу. Бесит безумно, до темноты перед глазами и желания вколотить одногруппника в смятую за ночь постель, чтобы тот осип, чтобы перестал так высокомерно и насмешливо кривиться самому себе в зеркале. Грэйву очень хочется верить, что Нат — манерный педик. Хочется, но никак не получается — староста бесконечно далек от желаемого образа. В нем изначально не так много бабского. Только волосы почти до жопы — не больше. Из-за этого восприятие их тянущихся уже более двух лет отношений не менее горше, чем самое премерзкое пойло.       Грэйв сжимает и разжимает пальцы, до хруста, до отрезвляющей боли. Косится хмуро на собирающего в небрежный хвост волосы Натаниэля. Скользит взглядом по темным пятнам оставленных синяков и молчит, все так же хмуро, как смотрит. Он знает, что будет дальше: Нат наспех оденется, отвернется от собственного отражения и уйдет ради девицы, снявшей квартирку рядом. Девушку Грэйв никогда не видел, но это не мешает ему называть ее неизменно Сахарной (в такие моменты Нат кривит зло губы, раздражаясь, но вежливо молчит, так что выбешивать старосту для Роттена что-то вроде ежеутреннего ритуала, приносящего удовольствие). Натаниэль уходит к Сахарной всегда с рассветом. Чем там занимается эта парочка, Грэйву не интересно, но он знает, что после визита к девице Нат появляется на парах аккуратным настолько, что все лондонские денди схватили бы инфаркт. И возвращается в свою квартиру лишь с закатом, то нервный и бешеный, как мятежные духи, то умиротворённый донельзя. Иногда Грэйву кажется, что Сахарная просто следит за шмотьем Маггилана и тот её тупо использует. Но чаще Роттен ловит себя на мысли, что к простой прачке Нат так трепетно относиться не стал бы. Мысль, впрочем, быстро уходит. Она так же мало интересна, как и внешность или суть соседки Натаниэля.       — Что, опять к своей Сахарной? — Грэйв похабно кривится, с удовольствием подмечая, как на безмятежно гладком лице Ната проскальзывает морщинка недовольства. — Мой совет, скажи ей сменить парфюм. Он недостаточно сладкий для по-настоящему Сахарной.       Натаниэль хмыкает, отворачивается от зеркала и поправляет манжеты мятой с вечера рубашки.       — Передам. Уверен, ей будет интересно мнение человека, о существовании которого она даже не осведомлена. Она, конечно, прислушается.       Сарказм слышен в каждом слове. Роттен потягивается, слитным движением встает на ноги, словно не замечая, что еще мгновение назад скрывающая его наготу простынь остается валяться на переворошенной, разобранной постели. Ему нравится видеть блеск довольства в глазах старосты, когда того прижимаешь к стене, сдавливаешь горло. Пробегает искра похоти и прячется за густыми ресницами.       — Какая же ты шлюха, Наташ, — рычит Грэйв, тут же отстраняясь и отворачиваясь, чтобы не увидеть, но почувствовать неизменную насмешку:       — Мы стóим друг друга, Ротти. И не известно, кто из нас больше… шлюха.       От отвращения хочется сплюнуть. Нат смеется и вновь поправляет одежду.       Иногда Грэйву хочется убить любовника. Уничтожить его максимально страшным, максимально болезненным способом, чтобы тот почувствовал всю ненависть, что испытывает постоянно Роттен.