Pure Morning

      Нервно мигающие огни превращают окружающий мир в мозаику рассыпанных образов. Вспыхивает и гаснет следом за ними сознание, выхватывая сюрреалистичность происходящего: танцующую за барной стойкой рыжую девицу, кривляющихся и дергающихся в конвульсиях танца гостей, раззявленные в неслышном за хрипящими басами смехе рты. Грэйв проходит ближе к бару, уже по привычке окидывая оценивающим взглядом пару-тройку выхваченных на мгновение подсветкой студенток, их крепкие задницы, облепленные кожаными юбками, ноги в вульгарных сетчатых чулках, ломкие шпильки каблуков. Девушки отрываются, словно в последний раз в баре. И мешать им Роттен не хочет. Пока не хочет.       Рыжая барменша качает под музыку крутыми бедрами, поводит плечами и, стоит Грэйву опуститься на стул, игриво подмигивает, проводит языком по полным губам. Заказ сносит гитарным риффом, слишком громким, чтобы можно было услышать хоть слово. Но перед Роттеном стукает толстостенный бокал с янтарной жидкостью и нереалистично ровными кубиками льда. Как он и хотел.       — Наслаждайся. Жизнь короткая, — она снова игриво подмигивает, наклоняясь ближе и перекрикивая музыку, а после роскошный бюст, еще секунду назад бывший напротив глаз Грэйва, пропадает. Барменша машет кому-то рукой в зале, жестами приказывая поменяться с ней местами. Дарит на прощание парню воздушный поцелуй и искренне обещает:       — У тебя глазки, как у брошенного щеночка. Не скучай. Я еще вернусь.       Она наваливается грудью на стойку, целует как-то смазано, чуть мокро от оставшейся у нее на губах слюны. И позволяет бездумно пялиться в зеркало за полками, пропадая и вновь появляясь, рассыпаясь в отражении покачивающей многообещающе бедрами марой.       Грэйв краем глаза ловит кипенно-белый батист мужской рубашки, длинные платиновые волосы в небрежном хвосте и блеск серебряных запонок. Искушение во плоти сменяет воплощенный кошмар. Напротив кривит губы уже другая бармен. И только приглядевшись можно увидеть, что кажущаяся по-подростковому плоской грудь на деле ловко утянута, что ртуть волос — дорогой высокого качества парик, а в глазах, полынно-зеленых, обещающих самый сладкий грех, всего лишь линзы. Девушка напротив скрещивает на груди испещренные оккультными символами татуировок руки и едко смеется в ответ на недоумение.       — Не волнуйся, Анна к тебе еще подойдет. Не в ее стиле отпускать так просто добычу. Повторить?       Она подкидывает ловко бутылку, а после грохает ей о стойку. И Грэйв не может оторвать взгляда от точеных девичьих запястий, от узких пальцев с аккуратными, выкрашенными в черный ногтями.       — Проснись, гарсон, — она нетерпеливо щелкает пальцами, заставляет вновь мазануть взглядом по ее подкрашенным в хвойный губам, взглянуть в густо подведенные черным карандашом глаза. — Так хреново? — тянется за опорожненным стаканом Грэйва, подносит к своему лицу и словно принюхивается. Морщится, неприязненно поджимая губы:       — Дрянь. Тебе нужно что-то похлеще.       Он едва успевает следить за тем, как пляшут у нее между пальцев бутылочные горлышки, как взлетает и опускается вновь в ладонь шейкер, в котором она мешает обещанное пойло «похлеще». Роттен ловит себя на мысли, что завидует той легкости и тому профессионализму, что присущи неожиданному «воплощенному кошмару» и едва ли не до слез смеется, когда видит наконец надпись на посеребренном бейдже. Его бармен и правда Кошмар. Найтмэр. Она капает в пузатый бокал горькую ангостуру и придвигает напиток с таким довольным видом, будто Грэйв поклялся в обмен на пойло отдать ей свою душу.       — Тебе Белый Туман не повредит.       К запаху мяты, полыни и дягиля примешивается тонкий аромат ее парфюма, слишком знакомого, чтобы не заметить, но слишком сложного для понимания, откуда он его знает, уже после первого глотка светло-зеленого коктейля.       — Ну что? Мозги прочистило?       Его Кошмар двоится перед глазами, то рассыпаясь осколками и обращаясь в Натаниэля, то вновь оборачиваясь изображающей томбоя девчонкой.       — Давай со мной, Кошмарик, — выдыхает наконец Роттен. Едкая усмешка на губах девицы становится еще шире.       — А давай, — смеется. Стучит толстодонной стопкой о гладь стойки и отмеряет дозу Зеленой Ведьмы. — Skål!       Смотреть, как она залпом вливает в себя абсент, все равно, что любоваться произведением искусства.       — А теперь, раз уж на то пошло, — в расширившихся зрачках пляшут озорные черти, — давай на чистоту. Анна вернется минут через десять. А дальше твой вечер станет таким банальным, что я готова тебе его наванговать: еще пара-тройка шотов, шикарный минет — Анечка по праву гордится своими умениями, это да… — после ни к чему не обязывающий секс в туалетной кабинке, еще стопка водки и ты пойдешь домой. А там или тебя хорошенько трахнут в зад, или ты трахнешь — зависит от твоей удачи и чужого настроения. И все это лишь для того, чтобы наутро проснуться с головной болью, теплыми воспоминаниями и приливом очередного острого желания прикончить своего парня. Повторить коктейль, Грэйв Роттен, или все же поговорим о твоих проблемах?       Он тянет с ответом, не зная, что выбрать. Делиться с малознакомой девицей личным ему кажется неправильным. Но и выговориться ему хочется до зуда под кожей. Бармен ждет. Успевает покивать парочке других «унывающих» за стойкой, смешать для них коктейли и выпить с ними. Она улыбчива и легка, но…       — Повтори, — выдыхает Грейв, решив для себя внутреннюю дилемму. — Сегодня не тот день, перепелочка, чтобы говорить про душам. Я ещё не готов.       — Я не осуждаю твой выбор. Отдаться похоти, конечно, куда более простое решение, нежели обнажить беззащитное пузико перед незнакомцем, — Найтмэр ставит перед ним ещё один пузатый бокал. — Это твое право… Шакал. И, кстати, не пей после этой порции ещё Тумана. Сблюет.       Грейв рассеяно кивает, благодаря:       — Твое здоровье, перепелочка.       — Skål!

***

      Натаниэль спит крепко. Не проснулся даже когда Роттен хлопнул входной дверью, когда уронил в душе полку и хорошенько ее проматерил. И все, что остаётся, так это лечь рядом с парнем, отвернувшись в другую сторону. Но от чего-то не хочется.       Грейв убирает с подушки длинные тяжёлые локоны, пару раз дёргает случайно, но даже это не будит Ната.       — Эй, ты не сдох? — трясет за плечо, сам не понимая, почему пытается растолкать любовника.       — Ты гремишь, как осел в посудней лавке, Роттен, — Натаниэль поворачивается на бок, обращая лицо к Грейву, щурится чуть недовольно, а после тянет руку, чтобы коснутся влажных после душа волос. Грейв наклоняется, тычется в поставленную ладонь, словно выпрашивая ласку, чувствуя себя не только вусмерть пьяным, но и бесконечно жалким. А там сдается, ложится рядом с Натом, прижимается губами к чуть колкому от щетины подбородку и путается пальцами в чужих волосах. Даже сейчас сквозь землянику и июльское лето бьет в нос горьковатой полынью, нестерпимым дягилем, чуть вяжущим в послевкусии. Грейв мелко вздрагивает, когда Маггилан ладонью накрывает его полуэрегированный член, проводит до основания мягко. И позволяет себе отстраниться ненадолго, передать оставленный на прикроватной тумбе лубрикант.       Перепелочка была неправа. Вечер заканчивается немного иначе. В нем не было прекрасно делающей минет Анны, стонов в туалетной кабинке. Не было даже последней стопки водки перед уходом. Но в нем остается Натаниэль. И внезапное непротивление возможности быть не просто трахнутым, но выебанным.       Лишь бы и утро прошло вопреки ее предсказанию…