Pure Morning

      Без парика и линз она кажется еще больше непривычной, лишней деталью окружающего Грэйва пространства. И все же Ирондель есть в его мире. Сидит молчаливо, осуждающе поникшая, словно не живая вовсе. Теребит пальцами лепестки белоснежной сирени, рассыпая мятые бутоны по длинной черной юбке.       Лучше бы она кричала.       — Знал бы ты, как сильно я тебя ненавижу.       Грэйв знает. Точнее, видит. В подрагивающих ресницах, в сжатых до белизны губах, в мятущемся взгляде.       Видит, но все равно не понимает, почему там, где должен быть слышен вопль, остается лишь полушепот и шелест оброненных фраз.       — Ты с самого начала загоняла меня в ловушку, Дель?       Качает головой. Нет, они всего лишь пытались вывести на чистую воду Анну. Шакал — жертва случая. Если его вообще можно назвать жертвой.       — Я говорила, не связывайся с Анной, потому что добром это не кончится. Ее давно подозревали в нескольких совершенных преступлениях, но она каждый раз выходила сухой из воды. Нелепейшим образом у нее всегда было алиби. Я… знала, что дело нечисто, но мало что могла рассказать. Поэтому, когда ко мне обратился за помощью мой… жених… я согласилась. И подключила к слежке Натаниэля.       Грэйв ловит тень улыбки, скользнувшей по ее губам, но не успевает удивиться.       — Ты был прав. Со мной ему ничего не обломилось. И едва обломилось бы. Мы, мажоры, дети послов и прочих шишек, не особенно вольны в выборе, когда речь идет о репутации семьи. С Натом было хорошо. Он был великолепным другом, с ним было весело флиртовать, но… едва ли мне можно было зайти дальше поцелуев. В школе. А теперь для меня не допустимо даже это. Я еле уговорила Дария позволить мне пригласить для помощи Натаниэля. Долго объясняла, что Нат будет лучшим из психологов, каких только можно найти, что у него огромный потенциал, что она сам будет рад помочь, потому что в дальнейшем собирается работать как раз в области криминальной психологии. Видимо, надо было послушаться Дария. Натаниэлю было не место в этой операции…       Во вновь воцарившейся тишине едва слышно шелест сиреневых листов и шорох шелкового платка. Даже слезы вытирать у этой стервы выходит до неприличия изящно и с легкой издевкой.       — Скажи ты раньше, что Анна предлагает, мы могли бы что-то изменить, что-то придумать. Нат мог быть жив… И если бы ты не поверил его словам, то даже я смогла бы разжевать твоему скудному умишку: если Натаниэль и не любил тебя, то точно был к тебе привязан. Но ведь тешить собственные надуманные обиды и травмы лучше, да, Грэйв.       Дель по-прежнему не повышает голос, но даже так слышно, что она в ярости. Она бьет словами, словно финкой, под ребра. Проникает ядом под кожу и заставляет внутренне стонать от боли. Определенно такой же, как и у нее самой внутри. Только она имеет силы этого не показывать.       — Перестали давать девочки? Действительно, трагедия. Ненавистный староста оказался не таким уж и плохим, особенно в постели? Бе-да. Ты жалок, Грэйв Роттен. И единственное, чего я хочу — видеть тебя на электрическом стуле, бьющемся в конвульсиях. Жаль, что у нас смертный приговор выносят, но не приводят в действие.       Он следит, как медленно поднимается она со стула, с ровной спиной и уже абсолютно сухими глазами. И ненавидит ее за правоту. А еще за то, что даже она не в силах придумать для него казнь страшнее, чем его совесть, которой теперь дано слишком много времени в тишине, чтобы разгуляться.       — Дарий сказал тебе, где… где мы спрятали Ната?       — Да. Мы уже его похоронили. Не твоими стараниями, Грэйв. Не твоими.       Шуршит черным шелком юбки. Скрипят петли, стоит отворить дверь.       И снова становится нестерпимо тихо.