аня

      дым густо протягивается над головой.       апрельской ночью лохматый товарищ сидит с бестужевым на асфальте около подъезда и всё поправляет свою грязную джинсовку. мише хочется сказать, что куртке уже ничего не поможет, но он корректно молчит. товарищ шмыгает носом и смотрит так, будто его ничего не касается. слегка вздёрнутый, отстранённый. он смотрит так, будто каждый день цепляется с различными ребятами, и это уже вроде избитой дюжинности. ерошит волосы руками. товарищ молча (беспристрастно) наблюдает за тем, как мусора садят ребят в бобик. ветер немного задувает под ветровку, проводя по пояснице. из открытого окна на первом этаже радио отхаркивается мужским голосом и последними попытками выжить. следующая композиция!.. миша считает звёзды и не очень понимает, кто слушает радио в три ночи. ребята в бобике громко матерятся. от пачки осталась одна помятая сигарета. от ребят остался наляпистый белый, ядовитый дым, хриплости агаты кристи и тишина на асфальте.       немного муторно и уныло.       лохматый товарищ пачкает кровью фильтр сигареты и протягивает ее мише. — прости.       рюмин вытирает рукавом нос и затягивается. — ладом.       парень кашляет, облизывает губу и плюётся кровью. он облокачивается о цветастую скамейку и тихо кладёт голову на сидение. прикрывает глаза, выдыхая. — кондратий. — кондратий — мастер дипломатий. миша. — миша, ты кровишься.       обменявшись искушенностью рифм, кондратий тыкает куда-то в скулу и зачем-то хлопает по карманам куртки в ритм музыке. миша делит с ним сигарету.       рылеев в мае перетаскивает свои книги на балкон к бестужеву. и себя тоже. в мае немного страшно, и солнце печёт в макушку. бестужев делит сигарету с кондратием и вытягивает шею к теплу. рылеев ораторски и немного агрессивно зачитывает «ставрогин, вы красавец», иногда отвлекаясь на чай и превращаясь из помешенного петра в тряпичного юношу. миша посмеивается.       в июльский холод на балконе непривычно и немного грустно. рюмин, подперев голову рукой, внимательно наблюдает за каплей дождя, стекающей по окну, и затягивается. снизу люди тихо хмарятся. тихо едут машины. они боятся быть громче дождя, что ли. дождь сам тихо бьёт по парапету, асфальту, зонтам, лысинам, черепушкам. облака клубятся большими парусами, а внутри — немного зябко. миша делит сигарету с кондратием. во вскрытых тучах изодранные грязно-кремовые лучи глушатся извивами молний; пахнет накачанной, тяжёлой землёй; а курт с разбитого динамика поёт, что she`s made out of wood. раскаты грома глухо раскатываются. кондратий скрюченно сидит на стопке книг, отбирает сигарету и о чем-то серьезно думает, втыкая в буквы.       рылеев молча пьёт зелёный чай. тихонечко сёрбает и нервно дёргает страницу «анны карениной» сотню тысяч раз. — толстой — эмоциональный насильник. мне жалко анну. я не могу, блять, это читать. — не читай.       рюмин достаточно просто вздыхает и протягивает руку к кондратию, стряхивая пепел на лист. — миш! — толстой — придурок.       миша ненавидел скуку и непонятную, тянущую тоску. миша ненавидел кольцо на мизинце рылеева, похожее на тонкую нить. его шрам, как у гарри поттера, только на костлявой коленке. его сборище макулатуры, валяющееся в каждой комнате. его скетчбуки и блокноты — почти все пустые. его длинные пальцы, вечно бросающиеся в бушующую дрожь. его желание курить каждые две минуты. миша ненавидел его стремление к лучшей жизни. самого кондратия ненавидеть было бы странно. — не понимаю.       кондратий молчит какое-то время.       снисходительно вздыхает и переворачивает наконец-то эту несчастную страницу, не поднимая глаз. делает подобие какой-то заинтересованности: — что?       миша встаёт с пола, выбрасывает бычок с балкона и наблюдает за его полетом. ещё немного смотрит вниз, зависая на цветастой луже. — как такой хороший ты познакомился со мной. — на уличной драке. — о. выходит, не такой хороший? — выходит.       миша ненавидел тянущую под рёбрами скуку и дешёвый зелёный чай. чай этот был с маленькими ржавыми вишнями, похожими на изюм. кондратий считал, что зелёный чай успокаивает. его руки, бросающиеся в бушующую дрожь совершенно без причин, как у завязавшего на пару дней алкоголика, говорили о другом. ещё больше миша ненавидел льва толстого и конец лета. миша ненавидел желудок, постоянно жрущий себя, как бедственный уроборос, без оснований. миша ненавидел концы чего-либо и смотреть в окно, лужи, небо. ненавидел спокойность и сдержанность кондратия. его манеру тихо разговоривать. миша ненавидел, что всё когда-то заканчивается. — ты будешь чай?       рылеев наконец-то поднимает глаза и немного улыбается, растекаясь на витиеватом «сидении» с успокоением. — сделаешь?       миша ненавидит, что лето одиннадцатиклассникам не продлевают на несколько лет. миша ненавидит, что кондратий тоже закончится.       в августе немного тоскливо и щемяще. горько-сладкий ветер раздувает футболку, как парус. дышать становится нечем: чьи-то большие руки сковывают тело бестужева разами сильнее, крепче. он пытается вдохнуть — получается глухой и надломленный стон. шмыг носом. рылеев смотрит глазищами нежно и по-доброму. у(с)покоительно. кладёт руку на плечо рюмина. людей собирается много — толпятся, шумят, паничат, ругаются, толкаются. и кондратий облегчённо шутит, что это его проводить пришли. миша делит последнюю сигарету с кондратием. кондратий грустно улыбается и горбится. кондратий явно рад. грустно рад. — я маякну. и буду писать.       миша знает, что не будет. маякнёт, но больше не будет. он кивает немного разбито, облизывает солёные губы и обнимает рылеева. хватается за его выглаженную рубашку так, что она превращается в скомканный лист бумаги. место на листах, как известно, заканчивается. мише всё это до безумия кажется глупым. идиотским. безотрадным. — обещаешь?       бестужев не знает, зачем это спрашивать. знает, что так обычно делают в книгах, кино и, возможно, жизни. спрашивает, чтобы дефективным не казаться. из привычного не выделяться. — клянусь.       кондратий взъерошивает чужие волосы и порывается взять чемодан. клятвы и обещания кондратий никогда не сдерживал. поезд пускается с бесовским скрипом и больно-радостно улыбающимся в окно кондрашей. миша ещё немного бежит за ним и машет рукой. чтобы не выделяться. чтобы обычным быть. останаливается. тяжело дышит. поднимает голову наверх. у миши немного сдавливает рёбра. совсем чуть-чуть.       в сентябре миша делит сигарету сам с собой. теперь для него это ново. в сентябре душит пара и немного грустно. тоскливо и скорбно. миша наблюдает за погодой: за окном жарко; асфальт вязко по-медовому липнет к подошве — идти тяжелее; улица воспаляется. отвратительно жаркий сентябрь и препод, удавливающий ещё сильнее. ещё сильнее не дающий вдохнуть полной грудью. ещё сильнее прикладывающий руки к рёбрам. ломающий их. препод незвучно щебечит и пару раз случайно бьёт ручкой по столу. когда начинает наворачивать круги по кабинету, паркет скрипит, как старая бабка зубами. как сахар на языке. как потаевший шоколад между папиллярных узоров. миша держится за рёбра. одногруппники, наверное, тоже смотрят в окно: в школе так тихо никогда не было. или спят.       в сентябре какой-то юноша радостно выбивает дверь и злит василия палыча.       в аудитории становится немного живее и совсем чуть-чуть — громче. мишины одногруппники воскресают и даже начинают говорить. в универе становится немного радостнее и немного светлее. рёбра отходят на второй план. отползают.       какой-то юноша в конце концов извиняется, обещает угостить препода кофе и садится за мишей.       юношу зовут серёжа и закон ему не писан. по-серёжиному: закон не писан дуракам. по-серёжиному: все — слегонца дураки. по-серёжиному: законы нужно менять. и вообще всё — по-другому все останутся в липкой паутине косности. что, в принципе, уже выходит неплохо. по-серёжиному.       серёжа громкий и весёлый. серёжа со своей дурацкой философией, оказывающейся вмиг вездесущностью. оказывающейся для миши не такой уж и дурацкой. у серёжи не соответствующий норме рюкзак с мухами, с вечно растёгнутым маленьким карманом, откуда торчит ярко-розовая зажигалка. на рюкзаке висит значок с грустным муми-троллем. у серёжи ужасные чёрные штаны. по-чёрному чёрные. как бездонная яма. у него на руках — тысяча и один браслет: фенечки из бисера (он ими хвастается), цветные резинки и одна синяя бусина на леске. миша не то чтобы всматривается. он смешно морщит нос, когда спорит с преподавателем о своей философии. муравьёв носит отвратительную чёрную хлопковую рубашку и расстёгивает её на две верхние пуговицы. по-чёрному чёрную. у него на чехле телефона верховенский надменно улыбается и показывает средний палец. как он сам. мише кажется, что верховенского рисовали с серёжи.       серёжа бесит своим присутствием. бесит своим не-спокойствием. бесит своими улыбками. бесит своим похуизмом. бесит оптимизмом. отсутствием.       он по-простому подсиживается к рюмину. по-дружески. будто знакомы сто лет. будто это миша с ним сидел на асфальте в три ночи и слушал агату кристи по хриплому радио из окна. — ты чего такой кислый? — тебя ебёт? — бестужев смотрит муравьёву в глаза. — о. да ещё и злой. держи конфетку. — он реагирует так, будто это норма, и флегматично ныряет тонкими холодными пальцами в джинсы, бросая конфету на парту.       такие конфеты обычно лежат у бабушки в деревне. в вековой вазе, которая, возможно, прослужит ещё несколько (сто)лет. такие конфеты обычно лежат для красоты. такие конфеты обычно кладут в карманы и больше никогда не достают. стирают со штанами. их обычно выносят друзьям. их обычно не трогают, по правде говоря.       миша смотрит на парту и кривится. — отвратительная начинка. — кислой мине — кислые начинки.       единственное грустное, что есть у серёжи, — это значок муми-тролля.       лимонная конфета растворяется кислотой на языке, и миша скалится. скрипит, как паркет скрипит под преподом: шоколад, сахар, зубы. миша думает, что, возможно, заслужил, что серёжа зря ушёл. зря пришёл и улыбнулся язвительно. надменно — как верховенский. что в следующий раз он вывалит камаз лимона ему под окно.       сигарету курить на одного немного непривычно. непривычно сидеть на стопке книг вместо кондратия и смотреть в проженную страницу «анны карениной». кондратий клятвы не держит. он выкладывает замыленные фотографии и не улыбается. отмечает каких-то ребят и часто бывает в сети. кондратий не пишет. миша не обижается. миша знает, что у всего есть свой конец: у анны карениной, у «анны карениной», у лета, у сигареты, даже у текстов толстого. кондратий тоже закончился. миша не обижается: кондратий молодец, кондратий хочет лучшей жизни, учиться, работать, читать книжки, пить зелёный чай, умереть в девяносто три. кондратий хочет себе хорошего будущего, хорошей семьи, хорошей работы. по-летовски долгой и счастливой жизни. миша хотел бы (не) умереть в двадцать пять и (не) перестать курить.       миша курит один, подходя к универу.       октябрь невыносимо растягивает желтизну по улицам и немного тошнит листьями. октябрь светит в спину и прожигает в свитере дыру. свитер отвратно липнет к позвонкам. серёжа подлетает сбоку, навеселе протягивает конфету. усмехается по-петровски. — начинка вишнёвая.       бестужев громоздко ощущает свои торчащие колени в шрамах и вмиг давящий на тощие плечи свитер.       миша открывает с нервирующим-нервным шелестом конфету столетней давности. конфета во рту сыпется на маленькие крупинки. мише хочется драматично кричать о том, что он разрушает всё, к чему прикасается. кричать пока нельзя: рядом стоит серёжа. мише хочется провалиться в бездонную яму.       серёжа непривычный. он не пьёт зелёный чай, не цитирует толстого, не молчит, не спокойный, не грустный, не носит светлое и не сидит на балконе.       муравьёв шорхает массивной подошвой по сухим листьям (тошноте октября). его бездонная мантия (как у волшебника, только короче) на ветру сильнее развивается беззвучно. он наконец-то серьёзнее становится (бестужев не уверен, что наконец-то): почти не улыбается, хмурится и невольно сводит челюсть. кажется, что он с невероятной силой смыкал кулаки — на руках выпирают вены. — передайте это гарри поттеру, если вдруг его встретите. — миша легонько хватает серёжину мантию в руку и тянет вниз. миша, если честно, надеется его улыбнуть. мише, если честно, не нравится хмурый серёжа. — не передавайте. гарри поттера всё равно нет. — апостол снова улыбается. — ты сумасшедший? — рюмин склоняет голову влево и смотрит по-дурацки ненормально. — он существует.       муравьёв мягко посмеивается и кивает. возможно, своим мыслям. возможно, соглашается с существованием гарри поттера. у него тускло-зеленые глаза, и усталость просвечивается в каждом вздохе. смотрит вопросительно на сигарету. миша кивает — серёжа затягивается. серёжины марианские впадины глаз, кажется, разами проваливаются сильнее. муравьёв не пьёт зелёный чай — чёрный кофе, не молчит — улыбается надменно, не цитирует толстого — себя и не хочет жить дольше своей кошки. серёжа же со своей философией. серёжа же светлее всех знакомых миши, даже несмотря на бездонные наряды. — когда учёные докажут, что магии, чуда и прочей хрени не существует, настанет конец света. люди захотят стереть учёных с лица земли, — вдруг выдаёт апостол. — магии и прочей херни. англичанка бы тебя убила. — она, как раз таки, среди повстанцев самой главной будет. — почему сразу конец света? — потому что слишком много дураков, верящих в это. — а если я скажу, что тоже верю?       он смотрит на бестужева, как на душевно больного, и снисходительно улыбается, одной стороной щурясь от солнца. — я не поверю тебе.       серёжа непривычный: добрый, наплевательский. улыбается. — а что, — он осматривает свою мантию, — так плохо выглядит?       машитов объясняет тему по-кантовски: всё ещё надоедливо и душно, в своих наполированных ботинках, с грязной головой, в тошнотворном розовом бадлоне, который пиджак истерически пытается прикрыть всеми возможными способами; тянующе, размеренно, повторяя привычную фразу чаще одного раза в пять минут: «а теперь внимательно». на «внимательно» никто не ведётся со второй пары.       серёжа громко ударяет дверью, при этом получив одобрительный кивок от машитова. весь универ слышит, что сергей муравьёв-апостол выходит из аудитории, и одногруппники снова умирают. машитов по-кантовски скрипит паркетом и бьёт ручкой по столу. миша бы сжёг его гадкий розовый гольф.       серёжа не приходит и через пятнадцать минут. рюмину нет дела. если честно, вообще всё равно. ему дела нет, почему муравьёв вышел и не возвращается. конкретно так наплевать. может, ушёл по срочным делам на паре машитова. может, устал смотреть на его торчащий из-под пиджака пунцовый бадлон. может, от этого и затошнило. может, заболел. может, его кошке стало плохо. хотя бестужев не знал, какая у серёжи кошка: уличная, подобранная на свалке или какая породистая; рыжая, чёрная или серая; ещё совсем котёнок или взрослая; большая или маленькая; белая с чёрными пятнами на правом ухе и носу или серая с зелёными глазами и светлыми лапками. миша не знал, как её зовут и как муравьёв держит её в общаге. мише наплевать.       в ноябре сокурсник, облачный пестель, устраивает вечеринку в честь своего дня рождения. в общаге и колпаках. в алкогольном опьянении и грустном настроении. пестель не то чтобы не умеет закатывать вечеринки. тем более, в общаге не то чтобы не умеет. в общаге с ним живёт апостол. у апостола и паши в комнате висят откусанные по углам постеры: спайс гёрлз и строение скелета муми-троллей, мэрилин монро в платье из мешка и декабристы с подписью «братва рвётся к власти». бестужев рвано хихикает. миша думает, что больше бы удивился, если бы это были фотографии голых барышень. по-стереотипному: у первокурсников на стенах — нагие тела. у первокурсников со своей философией — туве янссон и русский рок.       пестель не то чтобы напьётся и разобьёт парочку тарелок, напугав двух однокурсников и серёжину кошку. кошку муравьёва зовут аня, и миша нервно икает: какая-то злая ирония получается. бестужев не понимает: аня в честь карениной, бельской или всё-таки ахматовой? вот бы в честь бельской. вот бы в честь ахматовой. кошка муравьёва чёрная, с зелёными глазищами, худая и смотрит не моргая. животные обычно похожи на своих хозяев.       миша думает, поглаживая аню за ухом, что она должна была привыкнуть: пестель явно не один раз буйствует. аня незвучно сопит рюмину в ладонь и, вроде, больше не боится.       серёжа тоже на вечеринку приглашён: они с пашей дружат. они с пашей дружат близко — мише иногда кажется, что не на дружбе это все держится. миша не то чтобы об этом думает. возможно, серёжа и паша дружат с самого детства, никогда не ссорятся и живут душа в душу. возможно, только познакомились, когда их поселили вместе. возможно, даже ругаются из-за грязной посуды: пестель обещает убраться на кухне, а муравьёв по-своему цокает и смотрит устало, как на дурака. бестужеву на это всё равно, как всё равно на самого муравьёва. — она тебя не боится.       кровать с глухим скрипом прогибается. бестужев с пола смотрит наверх и замирает. кошка возмущённо мурчит, толкаясь головой в его руку. общажный ковер вдруг колко чувствуется ступнями, а в свитере становится жарко — что горчичники выедают грудную клетку. наверное, это не совсем нормальная реакция на человека.       серёжа скрупулёзно глядит из-под взъерошенных волос. бездонная рубашка плотно обхватывает его бледную шею, ещё чуть-чуть стянуть — можно задушить. и не будет больше так расслабленно сидеть, не будет своими тощими пальцами вяло сжимать плед на постели, не будет так смотретьсмотретьсмотреть. летов со стены хитро-умно вглядывается в мишины глаза.       муравьёв ест что-то из стакана (поставив его в коленях), ложкой мешая это «нечто». кивает зачем-то сам себе, попробовав, и хрипит: — хочешь фруктовый салат? его приготовил пестель по бабушкиному рецепту.       рюмин отрицательно машет головой в стороны и пытается выдохнуть. пытается начать говорить, чтобы он перестал смотреть. чтобы сказать: перестань смотреть, пожалуйста. перестань носить чёрные рубашки, джинсы, ремни, гриндерсы; перестань пускать волосы по их желанию в стороны — завяжи наконец-то. состриги. — а ты знаешь, мишель, что перед тем как напиться в древесину, нужно поесть?       миша думает, что ненавидит французский. — да.       серёжа наконец-то улыбается по-доброму: заговорил. он загребает фрукты, порезанные на мини-кусочки, чайной ложкой с горкой и (наконец отпуская несчастный плед) подносит её ко рту бестужева.       миша не то чтобы напивается в древесину, не то чтобы становится смелым и не то чтобы решительно плетётся к апостолу, мудно хихикающему с аней. не с кошкей — с бельской.       у ани мило вьются волосы на концах и переливаются на свету от жёлтой лампы, как белый песок стёклышками переливается на солнце. она красиво улыбается: в правильную сторону склоняет голову, правильно растягивает губы, правильно прикрывает свои ярко-синие глаза. аня правильно красивая и сильно пахнет розовой жвачкой из табакерки — миша невольно тянет запах чуть дольше, чем нужно. — мишель? — бельская обеспокоенно склоняет голову влево (а когда улыбается – вправо), муравьев в вопросительном жесте молча кладёт руку на его плечо. спасибо миру за французские имена, думает бестужев, и не понимает, почему из её уст это звучит менее неправильно — как у людей. — простите, что прерываю! — дефектно громко говорит рюмин.       музыка крепче бьёт по голове и создаёт более пьяное ощущение. апостол размыто улыбается, будто выдыхая. у миши не вяжется вокруг ребер бечёвка или маленькая змея, щекочущие каждый миллиметр всех двенадцати пар костяшек; становится спокойно, будто в ночном поле; и ему на секунду кажется, что это и есть «нормально». — не волнуйся, — бельская понимающе улыбается, — я уже ухожу.       рюмин думает, что он, по правде говоря, и не волновался. единственный раз за всё время уроборос бедственно не жрал себя, а он не волновался.       аня убегает и многозначительно кивает апостолу. её светлые волосы смешно подпрыгивают и пружинятся на спине, а от запаха остаётся только мишино представление — тускло-розовый пузырь. — миш, ты плохо себя чувствуешь?       миша чувствует только тронутый взгляд апостола на себе, тягостное ощущение в груди, полости рта и выворачивание желудка. да, в общем-то плохо.       летов в комнате серёжи и паши висит над кроватью и смотрит хитро, будто знает немного больше. серёжа придерживает мишу за шейные позвонки, пока тот осторожно пытается допить стакан. миша не понимает, зачем муравьёв с ним — пьяным вдребезги — возится. — пей сок и думай о чём-нибудь приятном.       пить апельсиновый сок в той стадии опьянения, когда тебя тошнит от святой воды, — идея — по мнению муравьёва — неплохая, но рюмину кажется, что ужасная. когда приятная мысль — мысль о том, что сейчас, сейчас это всё закончится, ты только потерпи (или выпей лекарство). муравьёв категорически запрещает пить таблетку, и не потому, что ему жалко (хотя рюмин склоняется к этому), а потому, что сок задержит её в организме. миша, если честно, не уверен, что ему будет хуже от таблетки.       апостол в своей черной рубашке, душащей шею, придерживает бестужева за спину. рюмин жмурится и ребячески смыкает кулаки; короткие ногти впиваются в ладонь. миша думает: кто не рискует, тот не пьет шампанского, и что в лучшем случае его выгонят отсюда, выбросив все шмотки, как собаку, перед этим сказав каждому в блоке, что он только что натворил. его будет презирать весь универ, пока он сам не выдержит и не заберёт свои документы. или не выйдет в окно. мишу это вполне устраивает, раз он почти укладывается серёже в руки, осторожно поворачиваясь к его лицу только головой. хитровыебанно пытаясь окольцевать его шею вместе с рубашкой. и задушить. со стены хитро глядит летов: давай, ещё немножко — он перестанет носить ремень, рубашку, джинсы. он перестанет вообще быть. миша только слегка касается затылочной части, сложно переплетая руку, и тянется осторожно к его губам. муравьёв по-удавьи спокойный, и рюмин думает, что это он его задушит.       ему хочется верить, что выпитый сок и думы о приятном приглушают последствия празднования. бестужев до трёх считает, осторожно проводя губами по его. рука тревожно хватается за его шею, мизинцем цепляясь за ворот бездонной рубашки. от этого пробивает током. дотронулся. возможно, от того, что он сейчас целует — громко сказано — ебучего апостола. два. рюмин жмурится пуще и готовится к верной погибели — зато с полной уверенностью того, что поцеловал. как-то смазанно, наляписто — поцеловал. тело на секунду бросает в жар, а потом становится легче; оно будто выдыхает. уроборос выплёвывает себя обратно, успокаивает внутреннюю тоску и внешний ветер. каждая мышца расслабляется впервые за последние двести лет. три. апостол хватает мишу за рёбра и елозит на месте, давая ему удобнее устроиться в руках.       в ноябре по-китайски спокойно. по-человечески нормально. пропаленные, дырявые или безоблачные куски страниц «анны карениной» выдыхающе летят с балкона. облегчённо. крутятся, перед тем как промокнуть в лужах, растечься буквами по земле и прилипнуть на лицо обывателя. разлетаются в стороны. миша делит сигарету с серёжей. серёжа ненавидит толстого.