La Fere. Адвокат Дьявола.

I know that we are young. And I know that you may love me. But I just can't be with you like this anymore. ©

XVII

В тесной чердачной комнатушке с обшарпанными стенами и скрипучим полом, стоит низкий топчан, на котором ворочается один, мучимый кошмаром, а второй склонившись над ним, пытается разбудить и успокоить. И если спящий мучится горечью истины, его любовник, тщетно пытаясь отвлечь беднягу поцелуями, пребывает в полном неведении относительно всего, что касается жертвы разгневанного Морфея. - Атос, проснитесь, любовь моя, - с гасконским акцентом, шепчет юноша, которому на вид не больше восемнадцати, - проснитесь, вы живы, живы, это сон. Но проснуться названный Атосом не может, всё глубже погружаясь в ночной кошмар, в котором молит беспощадную смерть о помиловании. Юноша касается губами его лба и хмурится. Схватив кувшин с водой, он смачивает носовой платок и принимается обтирать им пылающее лицо - такое красивое в приглушённом свете, такое благородно бледное, но выражающее невыносимую боль. Спящий значительно старше. Убирая с его лба волосы, и расправляя их по подушке, угловатый молодой человек не перестаёт любоваться им, гладит его шею, острые ключицы, задерживая пальцы на родинках, которыми усыпана светлая, холёная кожа. Многочисленные шрамы на теле – лучшая характеристика для мушкетёра, но, несмотря на это, юноше больно от них. И пуще всего от раны, что затянулась совсем недавно – на плече, которая сблизила их несколько месяцев назад. Про себя гасконец называет любовника «принцем», потому что не сомневается в его высокородном происхождении. Руки этого человека выдают его, вслед за благородным лицом и манерами. Бесподобной красоты руки. На грани хрупкости изящные кисти, с тонкими длинными пальцами, но сильные, почти непобедимые. За парой наблюдает лишь слепой на один глаз подсвечник, и мерцание покосившейся свечи рисует невероятные силуэты на стене у постели. И если верить теням, то кажется, что над спящим склонилась чёрная смерть, костлявыми руками пытаясь задушить его и выпить душу. На самом же деле, не впервые мучится глубокой ночью юный гасконец, пытаясь нежными словами спасти своего сослуживца и любовника от того, что не перестанет мучить его до конца дней, а может, и целую вечность. И следующий миг, когда Атос вскинется на постели, закрыв руками лицо, и закричит «Я люблю тебя!» он знает уже наизусть. Знает и ненавидит палача, которому адресованы эти слова. Потому что, когда его принц распахнёт глаза, из них польются слёзы, но он тут же утрёт их, и, наспех одевшись, выскочит вон из убогой спальни, которая несколько часов назад дышала страстью и казалась гасконцу королевскими покоями из-за присутствия его принца. Никаких слов или объяснений. Лязг шпор, когда он сбегает по лестнице вниз, фырканье его коня и топот копыт – собственный повторяющийся ночной кошмар. - Д'Артаньян? – Атос удивлённо взирает на юношу, и тот понимает, что вовсе не его хотел он видеть сейчас, ибо удивления и разочарования сонный взгляд не может скрыть, - Опять? Прости… - Я даже не знаю вашего настоящего имени. Вы не говорите о прошлом, словно оно всё ещё значит для вас больше, чем настоящее. Вы снова уйдёте, а мне останется мечтать о смерти. Благо, скоро поход в Ла Рошель. Скоро всё будет кончено. Зачем говорит это - д'Артаньян не знает сам, но зачем бы ни говорил, сильная затрещина отрезвляет его, и на мгновение огонь злости вспыхивает внутри. Накопилось. Он не может больше терпеть. Тайны, тайны… у всех они есть, но их не должно быть между ними. Атос знает о нём всё, а он об Атосе… одни догадки и предположения. - Не смей говорить со мной в таком тоне, щенок, - шипит Атос ему в лицо, одним рывком укладывая на пол, - Вижу, хочешь потягаться клинками. Я в твоём распоряжении. Ведь ты задолжал мне одну дуэль, забыл? Я никогда не прощу тебе тот день. - Атос, но это же… вы простили меня… та рана… я мучаюсь до сих пор, вспоминая… - Заткнись, дрянь, заткнись! – сильнее сжимая пальцы на шее задыхающегося д'Артаньяна, рычит Атос, - Иначе ни слова не произнесёшь больше. Грезящий безумец ослабляет хватку, когда глаза юноши закатываются. Он держал его одной левой, сидя на его бёдрах, и тот обеими руками не мог разжать его пальцы. Ещё минута и мальчишка отдал бы душу Богу. Из-за этого наглого провинциала, из-за этого жалкого подобия была назначена дуэль в аббатстве Святой Женевьевы, из-за него вмешались гвардейцы, из-за него Атос получил ранение в то же самое плечо, где предыдущая рана ещё не затянулась. Бить по незажившему – как символично! Но не телесная боль овладела Атосом в тот миг, а обезумевший взгляд из-за спины противника, ненавистного Кьюсака из службы Ришелье. Поглощённый этим взглядом, Атос перестал видеть окружающее, и в одно мгновение гвардеец ухитрился выбить обе шпаги из его рук, и вонзить нож ему в плечо. Следующим выпадом противник нанизал бы его на шпагу, если бы вдруг сам не оказался насквозь пронзённым чужим оружием. Атос и не почувствовал адской боли, когда лезвие разорвало старую рану, в ужасе переводя взгляд то на окровавленное острие клинка, торчащее из груди кардинальского прихвостня, то на чёрные глаза позади. Замерло время и утихли звуки жаркой дуэли, что кипела у церкви. Остались только безумные глаза, глядящие внутрь него, наполовину скрытое под маской бледное лицо и побелевшие губы, шепчущие его настоящее имя. Но вместо голоса Атос слышал мерзкий хруст сухожилий и хрящей от стали, прокручивающейся в грудной клетке оседающего противника. Кьюсак давно упал бы, если бы не шпага, что удерживала его на коленях, и разрывала внутренности. Глядя на алую кровь, которой захлёбывался гвардеец, Атос даже не чувствовал, как собственную руку заливает болезненным теплом. Глядя в тёмные глаза с янтарными искрами, он не чувствовал себя живым. И в следующую минуту, когда внезапный покровитель выдернул шпагу, и тело повалилось наземь, стало мутнеть всё вокруг «Шпаги в ножны! Кьюсак убит!» Ах, время, время… никогда не хватает тебя. Как изменился нежный голос, каким повелительным стал тон, каким высоким и крепким стал прежний оленёнок. И каким беспомощным он сам, непобедимый Атос, теперь опускается на землю… слыша, как через него переступают, чтобы подобрать труп. За тот полдень Атос никогда не простит себя, и, как следствие, д'Артаньяна. Никогда не сможет забыть унижения, которое пришлось пережить: он отвлёкся и позволил одолеть себя, а затем позволил спасти. И кому? Тому, кого – он был уверен, - убил шесть лет назад? Атос забыл своё настоящее имя и происхождение, забыл, и вспоминать не собирался, ежедневно давя свою гордость в мундире рядового мушкетёра, но этот проныра-гасконец умудрился не только вмешаться в его одиночество и затянуть в постель, но постоянно пытался проникнуть внутрь сердца и выведать все тайны, которые его не касались. А ещё этот гасконец был худым и высоким, у него были красивые карие глаза и длинные волосы, чёрные как смоль, острые черты лица и при этом нежные, чувственные губы. Только кожа д'Артаньяна была смуглой и, несмотря на худобу, он был далёк от изящества, не имел и капли аристократизма, его голос был резким, а речь неграмотной. Не спасала даже родинка под нижней губой, заставившая Атоса нарушить шестилетний обет, которого он не давал, но соблюдал так, словно за нарушение его ждала смертная кара. И вот, это жалкое подобие теперь пыталось заявить свои права на него, в то время как он тщетно пытался забыться, заливая вином дыры в сердце, пытаясь заменить им кровь.

*

Воет ветер в духовом окошке, ровно и спокойно горит пламя новой свечи. Атос сидит на лавке, облокотившись о стол, бездумно тыкая ножом в дубовую столешницу. Сколько было постояльцев в этом чулане, столько зарубок в старых досках, столько на них надписей, имён, и непристойных слов. На полу рядом валяются две бутылки, и Атос откупоривает третью, поглядывая на д'Артаньяна, которого перенёс на топчан. Тот лежит в постели и смотрит на него. Впервые любовник позволил себе такую грубость, и юноша понял, почему его слуга Гримо всегда переговаривается с хозяином жестами, не задаёт вопросов сам, и терпит побои. Но д'Артаньян не будет терпеть такого отношения – он не слуга. Он жалеет, что столько месяцев подряд отвергал робкие ухаживания одного милого королевского пажа. Он вспоминает, как цинично Атос велел ему однажды пойти к мальчишке на ночь, чтобы выведать информацию о каком-то английском лорде. Он так и поступит теперь, пойдёт и останется там. Искать любовь в холодном, эгоистичном сердце бессмысленно. - Я расскажу тебе одну сказку, мальчик, - мрачно изрёк Атос, глядя на д'Артаньяна, - Именно сказку, потому что она о любви, которой не место в нашей жизни. Она грязна и несёт смерть. - Вы любили, но вас предали. Значит, я был прав. На эти слова Атос рассмеялся так страшно, что д'Артаньяну его лицо показалось презрительной гримасой Сатаны, заставив прочитать «Отче наш» про себя. Их учили тому, что Сатана – личность посторонняя, могущественная, способная влиять на умы извне. Из-за этого собственное чутьё они не хотели слышать, и не признавали его в себе самих, отмахиваясь крестными знамениями от вопиющей истины. - Предали? Меня? – вскинул брови Атос, - Я никогда не любил, запомни это. И ужаснись. А мой друг (очень благородный человек, знатностью не уступающий лотарингскому дому), представьте, влип! Он приютил у себя в доме бродячего монаха с младшей сестрой, и эта плутовка, которая стояла на коленях и молилась с утра до ночи, оказалась превосходной шл*хой. Она выстояла на коленях титул графини, все имения графа, но главное – его сердце. Отпив ещё вина, Атос запустил пустой бутылкой в стену, и та разлетелась, как разлеталось от каждого его слова сердце гасконского юноши, который замер на убогой кровати, не смея пошевелиться. Атос заговорил, а это приравнивалось к великому событию. - Как звали его? - Это неважно, - дёрнулся Атос, - Вы не знаете главного – граф так чтил невинность своей супруги, что не прикасался к ней даже после свадьбы: «Бедняжка не готова, я не могу!» Она… хорошо удовлетворяла его ртом. - Она была красива? – д’Артаньян не мог не спросить этого. Во-первых, гадкий укол ревности, во-вторых, мимолётная улыбка, скользнувшая по губам Атоса, и то, как он прикрыл глаза, отвечали за него. Но всё же… - Прекрасна, как сама любовь, - зашептал мушкетёр, не открывая глаз, - Губы – лепестки роз, тёмные глаза с колдовским взглядом, кожа фарфоровая, светящаяся. Лебединая шея… - Атос рвано выдохнул и замолчал на миг, - Когда после омовения чёрные волосы завивались колечками и спадали на хрупкие плечи… Вы бы видели её грацию, тонкий стан! А руки! Д’Артаньян, руки, нежнее и красивее которых нет в мире, как нет голоса такого, как был у этого Дьявола. Впрочем, я отвлёкся. Сконфужено передёрнув плечами, Атос открыл глаза и продолжил свой рассказ, глядя в никуда, и д’Артаньян только утвердился в своих подозрениях. - И отвлёкся я, потому что видел её несколько раз, и одно воспоминание помутило мой рассудок, что говорить о графе, который вкушал эту небесную красоту, и едва ли ни молился на неё. Но в фокус был в другом. Однажды граф решил представить юную супругу ко двору, и пригласил короля погостить в фамильном замке в одном из северных графств. Разумеется, с королём прибыла вся его свита, и вот беда! – маленькую шл*ху узнал один из её бывших содержателей, какой-то вельможа. Но с одной пикантной подробностью – графиня оказалась, - Атос хохотнул, - графом! - Что вы имеете в виду? – опасаясь верить пьяной речи, д’Артаньян попытался всмотреться в глаза рассказчика, но взгляд того был слишком чёрным и слишком… осмысленным? - Граф обвенчался с девушкой, которая была всего лишь красивым мальчиком, мой друг. Беднягу водили за нос, оттягивая момент, чтобы вскоре убить его и завладеть его богатством. Д’Артаньян поник, когда рассказ потёк в этом русле, поскольку давно не считал мужеложство грехом, но вдруг его поразила догадка, что Атос не всегда был таким. - Его четвертовали? - задал юноша самый волнующий вопрос. - Кого? Графа? Ах, если бы, если бы… - Нет, мальчика. Атос помолчал с минуту, и откупорил следующую бутылку. - Хуже. «Жёнушка», как только вскрылась правда, лихо вскочила на коня и попыталась скрыться, но ей не удалось. Мальчишка был слишком слабым и не удержался в седле, да ещё и в бабьем платье. Вот тогда-то граф догнал его и посадил обратно на лошадь… Атос зажмурился, присосавшись к горлышку. Залпом опустошив бутылку, он попытался встать, но не смог и двух шагов ступить, как рухнул на пол. Д’Артаньян бросился к нему. Он должен был услышать всю историю до конца. - Что было потом?! – перевернув Атоса на спину, юноша устроил его голову у себя на коленях и сбрызнул лицо водой, - Умоляю, расскажите. - Я в порядке, - отмахиваясь от назойливых рук, ответил Атос, и речь его была совершенно чёткой, - Потом граф накинул петлю на шею этому мошеннику, и хлестнул лошадь. Ну что ты замер? Или считаешь, он не имел права? Атос почувствовал оцепенение своего любовника, и приподнялся, глядя ему в глаза. - Ну не любил граф мальчиков, как мы с тобой. - Он не любил по-настоящему, - с ударением на последнем слове ответил д’Артаньян, - Иначе бы… - А что иначе? Иначе бы им обоим выпотрошили внутренности под Бастилией. Граф был в бешенстве и решил напоследок поиздеваться над мальчишкой. Пока тот дёргался в петле, содрал с него платье и что увидел? Негодник был заклеймён, видимо, не раз попадался на кражах, но в этот раз ему не повезло с авантюрой. Безумно влюблённый муженёк повесил его, а поскольку в своих владениях граф – полноправный владыка, никто не посмел и слова сказать на тот счёт. Король поверил, что он не знал секрета жены-обманщицы, да только у самого графа после этого в голове щёлкнуло, и он стал заглядываться на мальчиков. - Что с ним сейчас? - убито спросил д’Артаньян, не выпуская холодной, дрожащей руки Атоса. - Он давно умер. Утопился в пруду рядом с деревом, на котором когда-то повесил свою единственную любовь.

*

Когда наступило утро, д'Артаньян тихонько поднялся, и прибравшись в своей комнатке, поспешил на службу. Сегодня он нёс караул в Лувре, и хотя был измучен беспокойной ночью, радовался тому, что вновь увидится с беззаботным пажом Бонасье. Он устал. Бремя, которым мучился его любовник слишком давило. Тот был ласков только в постели, а в остальное время презирал всё, что относилось к любви. Услышанная история тяготила душу неприятным предчувствием. Д'Артаньян, конечно же, не поверил Атосу – ни о каком друге не шла речь. Граф говорил о самом себе.

***

Alejandro - http://youtu.be/niqrrmev4mA

Эллиот повертел вибрирующий сотовый в руке и отбросил его подальше. Перечитывая написанный текст, он не мог отвлекаться. В конце концов, кому нужно, он перезвонит сам. Блуждая взглядом по строчкам, иногда удаляя, или заменяя некоторые слова, он пытался справиться с чувством, которого прежде не испытывал. Оно было сродни сочувствию, и объектом его являлся никто иной, как граф де Ла Фер. То ли обида на Уильяма была причиной, то ли слишком много времени прошло с момента его рассказа, но Тома одолевали сомнения. Ещё раз взглянув на свой совершенно тёмно-синий шарф, вспомнив о вьюнках и воронах, он испугался мысли, которая настойчиво просилась войти и раскрыться в полной мере. Подсознание – великая вещь, способная творить как чудеса, так и беды. Оно способно нашёптывать, а фантазия – приукрашать им навеянное. Том встал и закрыл окно. Вышел в коридор и ещё раз взглянул на шарф, и зашёл в спальню, где под подушкой лежал пучок чёрных волос. Всё было на месте, но он понимал, что таковым оно является только для него: без открытого окна ему не хватает прохлады, шарф тёмно-коричневый только в зеркале, а прядь спутанных волос по-прежнему лежит под подушкой, аккуратно завёрнутая в носовом платке, опять же, только для него. Том уже научился отличать свою реальность от реальности окружающего мира, вовремя отделяя то, что видит сам, от того, что видят другие. Кроме того, он допускал, что далеко не всё, что он видел в своей реальности, на самом деле имело отношение к Уильяму, существование которого он не мог напрочь исключить лишь по той причине, что Грэхема и Арагон тогда нужно было бы признать групповой галлюцинацией. Но своему собственному восприятию Том уже не доверял. И не знал, когда Билл по-настоящему приходил к нему в виде астрала, а когда фантазия дорисовывала подробности. Том выпил воды и снова вернулся в кресло. Посидев немного, и попытавшись сосредоточиться, он понял, что лучше подумать о том, что так его гложет. Это означало бы признать, что если собственное подсознание выдаёт желаемое за действительное, так почему не могло происходить то же самое с Биллом? Может быть, это была всего лишь слепая любовь мальчишки к мужчине, который был суровым католиком. Может быть, все ночи их были несбывшимися мечтами Билла, который был «таким» от природы, оттого, что его с детства одевали в девичьи платья и к чертям сломали самоидентификацию. Может быть, все обвинения и одержимость были обидой за поруганную любовь – его отвергли и нанесли смертельный удар, оставивший след на всю жизнь, а затем и вечность. Уильям точно также мог видеть что-то своё, на грани ненависти любя, точно также как он сам, Том, злится сейчас на Уильяма, ищет в нём недостатки, просто потому, что оказался брошен. От таких мыслей стало совсем не по себе. Гул в ушах усиливался, а в голове не было ни одной мысли, которая позволила бы зацепиться за себя и успокоиться. Так рушатся песочные замки, возведенные на берегу, и когда прибой, который называется реальным миром, сметает эти хрупкие строения, старательно возводимые беззащитной психикой, наступает крах призрачного счастья. Факт, как кто-то там говорил – самая упрямая в мире вещь. Но почему все слова Уильяма расцениваются, как факты? Боясь очередного приступа, Эллиот стал искать свои лекарства. Колени тряслись, но он дошёл до ванной, и, закинувшись таблетками, разделся и встал под холодный душ. Его трясло, но он не чувствовал холода кожей, не было даже мурашек. Дрожь шла изнутри. Подставив голову под острые холодные струи, он стоял минут десять, закрыв глаза и не шевелясь, почти блаженствуя, и вдруг… почувствовал, как вокруг талии оборачивается холодный шёлк. Боясь открыть глаза и увидеть пустоту, Том чуть протянул руки и вздрогнул – пальцы запутались в мягких, мокрых волосах. Всё ещё надеясь, что это – сон, он попытался соединить руки, но между ними не было пустоты – его ладони тут же коснулись чьей-то шеи и ушных мочек. Это было в непосредственной близости с ним, это было ниже – оно стояло на коленях перед ним и скользко поглаживало его ноги. И он знал, что сейчас будет.

Just stop. Please. Just let me go! Just let me go.

Ладан вытесняет кислород из душевой кабинки. Душно и холодно. Том чувствует. Холодные губы мазнули по бедренной косточке, кончики пальцев глядят колени. Эти губы плавно соскользнули на бёдра, а теперь поднялись к паху, и холодный язык медленно доводит до безумия. Ориентируясь на ощупь, Эллиот ведёт руками ниже, с дрожью узнавая изящные контуры шеи, плеч. Они на уровне его талии. А его невидимое видение, тем временем, продолжает мучить лаской. Том вдруг понимает, что собственные ноги зажаты между чужих коленей, что он чувствует их щиколотками. Скользя ладонями от ключиц до подбородка, он боится подняться выше - выше будут губы, обхватившие его член. Нельзя. И без того хватает ощущений и слабость разливается по телу. Дрожащие пальцы порхают по щекам и гладят скулы. Том чувствует под ними опущенные ресницы, веки, брови, и, чуть задержавшись, поднимается ко лбу и волосам. Снизу раздаётся вибрирующий стон, отвечая на который Эллиот подаётся бёдрами вперёд, глубже входя в сосущий рот. Пальцы сами вцепляются в волосы, руки сжимают голову, и чьи-то острые ногти тут же о себе напоминают, впиваясь в кожу. Стон, крик, два толчка. Выдох, вдох, толчок, укус. Крик, толчок, ещё толчок, до гланд. Толчок, стон, имя, толчок, оргазм. Оргазм и жажда видеть. Том распахивает глаза и онемевает от ужаса. Да, это Уильям, который стоит на коленях перед ним. Да, он всё ещё держит руки на его бёдрах. Да, с его губ стекает по подбородку сперма. Но лицо разбито, а на теле зияют кошмарные раны, будто кожу сдирали с плотью, и из них льётся кровь. Смешиваясь с водой, она уходит в сток вместе с волосами, которые клочьями вырваны и свисают с плеч. Билл улыбается кровавыми губами, у него выбиты зубы, и Том хочет закричать, но рот онемевает, и ему остаётся только продолжать смотреть, как душ смывает сгустки крови с его собственных рук. А Уильям всё сидит у него в ногах, смотрит на него серыми, мутными глазами без зрачков, и улыбается. - Том. Выигравшему достаётся смерть.

*

«Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя» - Том шепчет эти слова, как будто они что-то изменят. Он знает, что Уильям презирает их, но продолжает, потому что других он не может подобрать, и хочет говорить их до конца. Видя даже в таком страшном состоянии, он не перестаёт любить. Вся обида мигом куда-то делась, и осталось только слабое, невыразительное слово, которым только и можно объяснить себе себя, но ведь синонимов жизнь не дала. Том шепчет «люблю», из последних сил пытаясь дотянуться до крана, но ничего не выходит – рука соскальзывает из-за крови, а приподняться не даёт невидимый свинец, наливший конечности. Эллиот вот-вот захлебнётся, потому что давно сидит на дне закрытой кабинки, которая наполняется водой. Вода льётся отовсюду, поднимается с каждой минутой. Она уже на уровне губ. Открыть дверцу тоже не получается – нет сил. И Уильяма тоже нет – он растворился в воде бурым пятном, которое мгновенно исчезло, оставив только приторный запах ладана. И кровь. На руках Тома.

*

Том очнулся от горячей воды, которая настойчиво лилась на макушку. Его за подбородок придерживал Эрнст, и легонько шлёпал по щекам, пытаясь привести в чувства. - Слышишь меня? Том! - Господи, мы залили нижний этаж? – в недоумении глядя в синие глаза, Том попытался сдвинуться с места, и обнаружил, что ноги затекли, - Мне приснилось… - Подняться сможешь? Бакли повернул кран, и набросив на Тома большое махровое полотенце, помог встать. - Сколько я тут просидел? - Держись крепче. Пошли. Открывать глаза было больно, и Том, поморщившись, попросил Эрнста зашторить окна, на что тот фыркнул и сказал что-то о светобоязни, но всё равно затемнил комнату. Том слышал, как он включил электрочайник, после чего молча принёс чашку мелиссы с лимоном, и поставил на прикроватную тумбочку. Открывать глаза совсем не хотелось. Том очень боялся, что родственник начнёт что-то спрашивать, но тот всего лишь помог ему одеться и усесться в постели, после чего направился к выходу. - Я забыл сказать, - обернулся Эрнст уже в дверях, - Клайв всё сделал и отправил ноут Федексом. На этот адрес. - Спасибо тебе. - Я… спущусь в ресторан. Тебе что-то заказать? - Нет, спасибо. … - Эрнст? - Да? - Почему ты возишься со мной? Рука Эрнста замерла на ручке двери, он смотрел куда-то под ноги, но потом повернулся и подошёл к Тому. Присаживаясь на край кровати, он внимательно посмотрел на свёрнутый носовой платок, который Том сжимал в руке. Глубокие, синие глаза изучали лицо Эллиота так, словно видели впервые. Он коснулся лба племянника, провёл пальцами по вискам и волосам, грустно улыбнувшись. - Я не знаю, Том.

*

Пытаясь упорядочить мысли, Эллиот видел свою абсолютную беспомощность. Красивый сон обернулся кошмаром, а точнее, Том прекрасно понимал, что никакой это не сон, и Вильям таким образом пытался сказать ему что-то важное. Эллиот просидел так несколько часов, и никак не мог прийти к единому заключению, и только положив пальцы на клавиатуру, он почувствовал, как стало проясняться в голове: всё это время он слепо винил графа де Ла Фер, мысленно придумывал всяческие расправы над ним, проклинал и ненавидел. Мечтал о том, чтобы тот сходил с ума и горел в вечно горел в аду, и его бросало в дрожь от мысли, что Уильям, его хрупкий, несчастный Билл, сейчас находится где-то с этим чудовищем, которого, Том был уверен, ничто никогда не сможет изменить. И вот, ответ был перед ним, очень ясный и понятный: ненавидеть Арманда де Ла Фера – значит, очернять алтарь, воздвигнутый Уильямом; всё равно, что сжигать храм, который он возвёл для своей вечной Любви. Имел ли право он, Том, это делать? Имеет ли на это право хоть кто-нибудь в этом мире? Право судить и выносить приговор возлюбленному имеет только любящий. И только он может разрушить свой алтарь, перестав верить. Что испытывал Том по отношению к своим психотерапевтам, психологам и даже отцу, которые пытались всего лишь убедить, что его мир - иллюзия? Отвращение, обиду, злость, и ещё целый список ярких, а главное, крайне «приятных» чувств. Никто не имеет права судить о его любви к Уильяму, и никто, даже он сам, не имеет права судить о любви Уильяма к графу. Но Уильям не возненавидел его, даже зная о его открытой ненависти к Арманду, видя и ощущая её. На последней мысли Эллиот остановился. Что-то пошло не так, и две совершенно разные мысли, проистекающие из одной, внезапно разошлись, как две тропинки на раздорожье, уводя в дебри. Сперва красной лампочкой в голове замигало: «Почему?», а потом подумал о том, что не далее, как сегодняшним утром, он представил Арманда в совершенно ином свете, и… - Прости меня! Прости, прости, прости, прости, прости. Том ненавидит себя. Сомнения посеяли опасное семя, которое, взойдя в удобренной обидой почве, может вырасти в огромное дерево неверия. Вера – это единственное, чего хотел Уильям после любви. Позволил себе усомниться в правдивости Билла… идиот! За что, впрочем, очень быстро поплатился. Допустил тот же грех, что и Арманд – вот, почему на его руках тоже была кровь. Метаться из угла в угол, периодически подбегая к окну и пытаясь отдышаться – это всё, что Эллиот может, пока. Сумерки уже поглотили вечерний город, готовя его ко сну, но писателю не до сна. Он будет писать и тем самым вымаливать себе прощение. Тихий стук в дверь резко оборвал поток сумбурных мыслей. Замешкавшись у порога, Том подумал, что открывать дверь нагишом – не лучшая идея (а ведь он даже не замечал, что полдня так проходил, не помня, как разделся), и накинул халат. Это явно не Эрнст, у того есть ключ. Том немного поколебался, но открыл: в дверях дежурным оскалом сверкнул портье, который вручил ему увесистый пакет «Fedex», после чего попросил расписаться и мгновенно исчез. Оказавшись наедине с посылкой, Эллиот какое-то время просто сидел на кровати, и смотрел на запечатанный пакет. Решившись открыть, он бережно достал обновлённый Macbook Air, проклиная себя за то, что по собственной глупости имеет теперь новые корпус и экран, вместо тех, которых каждый день касался Уильям. К счастью, удалось сохранить клавиатуру, и хотя Клайв настаивал на замене, Эллиот потребовал оставить клавиши, как бы сложно это ни было. Руки дрожали. Прежде чем нажать на кнопку включения, Том поцеловал клавиши, и пока экран загорался, даже перестал дышать, но запрошенный системой пароль ввёл в ступор. С трудом отыскав вреди вещей сотовый, Эллиот набрал Клайва, полагая, что тот установил пароль в целях безопасности, однако, удивлённый ответ компьютерного гения был отрицательным. 1437 – число возникло перед глазами и Том, не раздумывая, ввёл его в поле. Было совсем нестранно, что система его приняла и пропустила дальше. Заставка рабочего стола была всё та же, и на нём по прежнему был сохранён единственный вордовский документ. Открывая его, Эллиот уже спокойно воспринимал тот факт, что этот документ содержит полное описание его жизни. В другой ситуации человек непременно захотел бы узнать о том, что написано в конце, или побоялся бы, предпочтя никогда не дочитывать, но Тома сейчас не интересовала продолжительность собственной жизни. Он хотел увидеть, насколько повествование, написанное его бывшим боссом отличалось от всего, что он успел написать за последний месяц. Больше всего Том жаждал знать, что чувствовал Уильям к нему, и надеялся найти это между строк. Но там ли нужно было искать ответ?