La Fere. Адвокат Дьявола.

I want your love`n all your love is revenge, you and me could write a bad romance.

XVI

Петляя среди холодных, серых камней, которые не бывают тёплыми даже летом, Эллиот безошибочно выбирал ближайший путь к месту, которого не было ни на одной карте, и на которое не указывал ни один исторический документ. Ведомый чутьём, как всякий душевнобольной, он не допускал мысли, что может ошибаться, и когда добрался до небольшой посадки, за которой серело угрюмое болото, остановился у сгорбленной ивы. Мерзкий холод пробирался под одежду, скользкой рукою сжимая лёгкие, и был совершенно не похож на тот чистый, прозрачный лёд, которым казалась Тому аура Уильяма. Он стоял и знал, что пока не пойдёт дальше, и знал, что не стоит смотреть на иву. Но повернулся и посмотрел, словно та самая противная рука взяла его за подбородок и развернула. Вакуум, глухой и искусственный, выпил воздух из груди, когда Том увидел его, неестественно привалившегося к иве, в грязной, изодранной одежде, под которой кровоточили раны. Он смотрел сквозь Тома взглядом безжизненным, но по шевелению разбитых губ было ясно, что жизнь ещё присутствует в них. Том бросился к нему, но мираж рассеялся в дымке болот. Холодный паралич подступал, но усилием воли удавалось сдерживать оцепенение. В ветвях остался пучок спутанных чёрных волос, а на смятой, жухлой траве чернела запёкшаяся кровь. Том не помнил, как добирался до гостиницы. Испытывая острое дежавю и теряясь в мыслях, с одной стороны, он понимал, что Уильям продолжает играть с его подсознанием в свои странные игры, а с другой не исключал того, что с ним может играть само подсознание, страстно желающее доказать, что Билл – не выдумка истерзанной психики. Сегодня утром, отправляясь на поиски неизвестного, «выдуманного» места, Эллиот неожиданно понял, что коричневый шарф существовал только в его воображении. Это произошло, когда он стоял перед зеркалом в прихожей и завязывал недавно купленный синий шарф, а в отражении видел другой – потрёпанный, коричневый, с пятнами крови. В зеркале Том наблюдал жалкие остатки себя, узнавая в осунувшемся лице черты другого человека, и видел, как тёмно-коричневые кольца змеями оплетаются вокруг шеи, в то время как на самом деле сжимал в руках мягкую синюю пряжу. Он вдруг вспомнил о Лавендер, которая всегда говорила, что ему идёт тёмно-синий, и внутри неприятно кольнуло. Кольнуло неприятно, но не более, и Эллиот не мог понять этого – он по-прежнему ничего не чувствовал к ней, но в то же время отчётливо понимал, что некоторые вещи – плод его больной фантазии. И неизвестно, сколько всего ещё окажется игрой подсознания, когда единственным доказательством существования Уильяма было только собственное сумасшествие. Правда, было ещё наследство от Грэхема, но оно слишком материально, чтобы доказывать их нематериальную связь.

*

В открытом окне покачивалось дерево, в кроне которого уже час сидел ворон. Птица балансировала, то и дело хлопая крыльями, когда сильные порывы раскачивали ветки. Она не подлетала ближе, но Эллиот и не думал закрывать окно, несмотря на то, что температура на улице была около нуля. Эта английская зима… И Том не хотел лета, тепла. С тех самых пор, как Уильям коснулся его впервые, терморегуляция изменилась, и наиболее комфортно ему было в прохладе. Он хотел верить, что ворон сидит в голой кроне неспроста, и верил. Он думал о видении на болотах, и верил. Он забрал себе пучок чёрных волос, с трудом выпутав из веток, положил под подушку и верил. Пусть оно точно также исчезнет потом, но оно есть у него сейчас. Руки легли на клавиатуру так, что первым словом вышло «любовь», хотя оно было совсем не в тему. И, тем не менее, главу Том назвал именно так. Это была завершающая глава первой части, которую он собирался издать уже в марте. На прошлой неделе был издан первый том его первоначального романа, который был назван пафосно и странно: «Сотканный из лжи». В нём было много того, чего сейчас Том не признавал, но именно поэтому он был уверен в его успехе. И не ошибся. Новости из Арагона приходили каждый час, сообщая о распроданных тиражах, но Том поставил режим «не беспокоить», чтобы ему не мешали уходить в прошлое, о котором он также напишет, как бы опровергая новым текстом предыдущий. Он уже знает, что сделало Уильяма таким, каким он стал. Теперь он хотел знать, как жил после всего этого граф де Ла Фер, столь легко распрощавшийся с любовью. Эллиот чувствовал себя сопливой малолеткой, надеясь, что Арманд продолжал любить Виллиама, и мучился своим преступлением. Пытался представить, как произошла их встреча спустя пять с лишним лет, и что испытывали они после. Когда Гийом де Вильеруа уже не был тендитным влюблённым подростком, превратившись в машину для убийств. Словно всё происходило перед ним, прямо в его комнате, Эллиот видел, как граф де Рошфор перевёз мальчика в тайное место, где за ним ухаживали десять слуг и он сам. Как нанимал лучших докторов, которым платил неизвестный попечитель, и как мучился несчастный от сочащихся ран на шее, от ожогов, превратившихся в язвы. Каждую из которых Том чувствовал, как если бы они покрывали его кожу.. Потом попечитель открылся, признавшись в отцовстве и рассказав уже окрепшему Виллиаму истинную историю его рождения и сообщив о матери. Эллиот собственными глазами видел, как лёжа в тёмном алькове, Виллиам задыхался в истерике, когда отец ушёл, оставив наедине с потрясением. Видел, как дрожащее мерцание свечей гладило его содрогающуюся спину и острые лопатки, лизало узкие стопы. Видел, как мальчик заперся в своей опочивальне и три дня отказывался открывать дверь, после чего её выбили, и выбили вовремя – когда он разбил оконное стекло и сделал первый надрез на бледном запястье. Виллиам ничего не знал о себе. Монах, воспитавший его, говорил о том лишь, что родители – особы высокопоставленные, и что узнав их имена он навлечёт на себя беду. Велел рассказывать, что мать – согрешившая монахиня, а отец – вельможа. Пытаясь оправдать гнев Арманда, юноша не раз допускал мысль о том, что его отцом, возможно, был и сам Генрих Наваррский. Но раскрывшаяся правда была слишком неправильной для его ещё слабого, но горделивого сердечка, какое подобало отпрыску Валуа. К настоящей матери Виллиам испытывал только жалость, в то время как отвращение к Ришельё возрастало с каждым часом. Последние события резко перевернули его мир и заставили смотреть на вещи иначе. Он не мог не заметить алчности и жажды власти в будущем первом министре. Чувствуя себя тряпичной куклой, слепым орудием, он проклинал тех, из-за кого потерял самое главное в своей жизни – любовь и доверие одного человека. Осознав до конца, что именно это стало причиной ненависти Арманда, Виллиам решил больше не жить. Но его опять спасли. Так прошёл его первый год в секретном месте, в полной безвестности, в страхе за де Ла Фера, где дни казались перерывами между ночными кошмарами. Эллиот не мог остановиться, не замечая часов, описывая всё в мельчайших деталях. Он видел, как бледные стопы касаются мозаичного пола, направляясь в купальню. Он не мог оторваться от худой спины, по которой стекала вода, и от собранных в высокий пучок волос. Лебединая шея вновь была мраморно белой и чистой, словно и не происходило ничего. Том видел, как стекленели с каждым днём карамельные глаза, в зазеркалье которых раны едва начинали затягиваться. С каждым днём становилось всё меньше юношеской хрупкости, выветривался аромат невинности, появлялись новые черты, и в очередной раз проводив прекрасного лебедя в купальню, Эллиот едва узнал его: на бортике искусственного озерца, в котором плавали лепестки роз, сидел прекрасный молодой человек. Спина и руки стали крепче от ежедневных уроков фехтования, а движения – увереннее и резче. Черты лица заострились, исчезли щёки-персики, а в глазах, казалось, бушевала ненависть ко всему, что окружало его. Не ушло только изящество, не ушли манеры, которые вросли в него с детства, привычки, которые навязывались, и черты, что были заложены ещё до рождения. Виллиам расцвёл красотой своего пола, но тело так и осталось необычайно нежным, а движения – грациозными. Губы по-прежнему оставались коралловыми, а сахарная кожа делала бёдра неотразимыми. Его руки и пальцы оставались нежными, несмотря на привычку к эфесу, словно кожа была заколдована, а шея манила плавными линиями, ровно как и ключицы. Женственное, безупречное существо, словно портрет, написанный с Маргариты Валуа в образе мальчика. Скудная растительность на теле и лице упрощала задачу перевоплощения, и вот, в один прекрасный день, Анна де Бейль покорила парижское общество, явившись на весенний бал в городской ратуше, куда прибыла в сопровождении шевалье де Рошфора, тогда ещё не графа, наполовину прикрыв лицо вуалью. Но даже это не помешало мужской половине двора сделать её королевой вечера. Никто не признал в мадмуазель де Бейль надменного и мрачного секретаря Ришелье, и последний понял, что трюк удался. В тот вечер Анне представили милорда Винтера, лондонского посла, и уже на следующий вечер очарованный англичанин сделал предложение руки и сердца «сироте лотарингского дома», а спустя ещё две недели увёз её в Англию, где сделал баронессой Шеффилд. Разница между бароном Винтером и де Ла Фером была в том, что первый не знал настоящего пола своей будущей жены. Впрочем, чтя её невинность и строгое воспитание, он временил с исполнением супружеского долга, и правду узнал лишь в тот день, когда узнал и свою смерть. Обожая Уильяма то прекрасной женщиной, то сходя с ума от силы и ума мужчины, Эллиот писал так, словно держал его в руках и ласкал, каждым словом, каждой запятой, каждой откровенной фразой. Он терялся в нём. Он ходил из реальности, описывая воскресшего возлюбленного, и ему казалось, порой, что вот-вот распахнётся дверь, и Билл войдёт, или вороном влетит в окно. Но этого не происходило, а стоило закрыть крышку лэптопа, как одиночество сдавливало в тисках, напоминая о реальности окружающего ада. Паника накатывала моментально, и только пригоршня таблеток могла спасти от очередного психотического приступа. Тошнота, слепой медикаментозный сон, и вот, новое раннее утро – четыре или полпятого, когда можно вновь открыть окно настежь и включить Мас. Снова любить. Том знает, что ищет. Он должен увидеть де Ла Фера и узнать, что тот точно также сошёл с ума.

***

http://youtu.be/4pxNEnCTBg0 - Apocalyptica – Cohkka

Словно оказавшийся в бушующем океане человек, тонуло в сгущающихся тучах, что неслись к западу, багряное солнце. Бликами лучей, теряющихся в свинцовых комьях, оно простирало руки, будто моля о помощи, но ветер был неумолим, и светило скрылось за горизонтом, не дождавшись спасения. Никто не может пойти против законов природы. Кто рискнёт отдать свою жизнь, спасая чужую? Молодой человек безразлично смотрел на умирающего, который валялся в его в ногах, терзаемый агонией, и стирал кровь со своих замшевых перчаток его же платком. В траве расползалось тёмное пятно. Оно вскоре коснулось сапог убийцы, и он, пренебрежительно пихнув хрипящее тело, переступил через него. Поддев остриём шпаги холщовый свёрток, он неторопливо направился к лошади, рядом с которой, словно из воздуха, тотчас возник силуэт. - Монсеньор прислал меня, чтобы я привёз ему только что полученное вами у… - Я думал, что доставлю это сам, - холодно заметил молодой человек. - Вам велено отправляться обратно в Лондон, мой госпо… - Опять Англия? Меня уже тошнит от неё, Рошфор! Я не хочу возвращаться туда, тем более, после смерти Винтера. Приближающаяся гроза усиливала порывы ветра, который трепал накидки, а раскаты грома не давали услышать интонацию до конца, но Сезар де Рошфор хорошо знал того, с кем говорит. - Бекингем. - Почему бы моему отцу… - Гийом! - Меня зовут Анна де Бейль, - вспышка молнии осветила ядовитую улыбку, возникшую на красивом лице, - Я всего лишь слабая женщина. - Не губи меня, умоляю, - переходя на шёпот, Рошфор сделал шаг вперёд, - Моему сердцу невыносимо… - О, только не надо о сердце! – с грацией пантеры запрыгивая в седло, хохотнул черноволосый убийца, - Я вспорол живот тому парнишке, - кивнул он на корчащийся в судорогах полутруп, - а сердце оставил болтаться вместе с кишками. И вон, гляди, до сих пор не подох. Вот, возьми. И передай Его высокопреосвященству мой дочерний поклон. С этими словами Виллиам протянул Рошфору свиток, который тот принял, глядя на него взором раба. Подарив на прощание уничтожающий взгляд, черноволосый ударил шпорами и поставил коня на дыбы, после чего, вслед за озарившей поле молнией, скрылся в темноте. Растворился, оставив графа слушать бурю стихии и собственного сердца. Рошфор смотрел туда, где среди ревущих крон скрылся его дьявольски прекрасный идол с бархатным голосом. Удар грома заставил опомниться, и граф взглянул на свиток в руке – с того капала кровь. Виллиам всегда убивал легко и страшно. Было жутко оттого, как скоро маленький, пугливый оленёнок, которого он когда-то вытащил из петли и выхаживал несколько месяцев кряду, превратился в свирепого убийцу, сильного, неуловимого, и напрочь лишённого страха. Он помнил, как Виллиам отказывался разговаривать, а от одного вида оружия впадал в оцепенение. Скольких усилий стоило заставить его захотеть жить и оправдать текущую в нём королевскую кровь. Заставить ненавидеть. Результат не просто превзошёл ожидания. Он пугал. Опережая дождь, Виллиам мчался сквозь леса и поля, подобно мрачному Абадонне, и блики молний отражались в его тёмных, как небо, глазах, сверкающих в ночной мгле. Чёрные волосы, в волнах которых бушевала смерть, развевались на ветру, впитывая редкие дождевые капли. Они придавали точёному лицу ещё большую бледность, а стрелоподобные брови – пленительную жестокость. Накидка едва удерживалась на плечах в бешеной скачке, словно чёрные крылья вздымаясь за спиной, и руки крепко сжимали поводья, когда в конский круп врезались сверкающие шпоры. Уничтожая любого, кто вставал на его пути, Виллиам фехтовал безупречно и способен был уложить ударом шпаги одной левой, но два клинка делали его несокрушимым. Когда рядом не было оружия, в его руках находило конец всё, что было ему неугодно. Открытые дуэли, тайные яды… жертвы его умирали очарованными своим убийцей, независимо от того, какую смерть он выбирал для них. Не было таких, кто мог бы отразить силу его рук, как не было тех, что не желал бы его губ. Не зная преград, скрываясь под десятками разных имён, он стал гением политики и изощрённой мести. От одного имени де Вильеруа Лувр охватывала дрожь, в то время как Уайтхолл не знал покоя из-за интриг обольстительной леди Винтер. Короли, королевы, герцоги и маркизы составляли круг, в котором он привык блистать, то неотразимым мужчиной, то обворожительной женщиной. Бриллианты и золото были для него пылью, а престол Франции – целью, которая утолит боль, две тысячи сто двенадцать ночей отравляющую сердце. Но сейчас, летя навстречу холодному ветру, Виллиам не думал об убитом посланнике Якова I, оставшемся лежать в поле с вывороченными внутренностями, не думал о графе Кьюсаке, своём товарище, которого заколол днём ранее в аббатстве Женевьевы, не думал даже о троне Франции и Бекингеме, которого использовал, чтобы устранить Людовика XIII. Виллиам думал о восставшем из ада призраке, который явился ему прошлым утром и острой болью заставил его мёртвое сердце забиться. Кардинал знал, зачем отослал его из Парижа и Виллиам был отчасти счастлив этому. Он мчался к берегам Ла-Манша, продолжать свою миссию - вершить судьбы, отдаваясь жестокости не из жажды, а от безразличия к чужим мукам.

*

- Зачем вы отослали дворецкого и трудитесь сами? - Баронесса… - вздохнул герцог Бекингем, - Служить вам - слишком большой соблазн для меня, - Вильерс на всякий случай оглянулся на дверь, и заговорил в полголоса, - Слишком… - Так может… - чёрная бровь метнулась вверх, прежде чем с губ слетело слово, заставившее герцога выронить бутылку с вином. Вельможа упал на колени, обвивая руками ноги своей гостьи, и целуя её холодные пальцы, которые вцепились в подол платья, не давая приподнять тяжёлые юбки. - Я хочу увидеть тебя без одежды, Уильям, - зашептал Бекингем, пытаясь оторвать руки, крепко удерживающие женскую одежду, - Я слишком долго этого хочу, Уилл! - Милорд, но не в столовой же! – приглушённо воскликнул молодой человек, пытаясь встать. - Ты придёшь в мою опочивальню сегодня, - не вопросом, а приказом продолжал Бекингем, тяжело дыша, и нехотя отрываясь от желанного тела, - Вот ключ. Им откроешь маленькую дверцу в кабинете и попадёшь на потайную лестницу. Оттуда попадёшь в коридорчик. Последняя дверца направо – ко мне. - В каком платье милорд желает, чтобы я пришёл, - с лукавой улыбкой спросил Виллиам, передёрнув плечами, как будто смущаясь, но на самом деле это движение оголило их ещё сильнее. Бекингем зажмурился. Он чувствовал, что всё его хвалёное самообладание летит к чертям, когда рядом находится юноша по имени Уильям Грэхем, который так ловко обвёл вокруг пальца лорда Винтера, в верности которого английский двор давно сомневался. И даже то обстоятельство, что парень открыто признался, что он беглый брат шотландского маркиза-мятежника, не могло отвратить его помыслов от светящихся янтарных глаз и тонкой талии, затянутой в роскошный корсет.

http://youtu.be/2ga_pr0vuHA 30STM - Bad Romance

- Что же ты делаешь со мной….- прорычал герцог, и силой заведя руки Виллиама за спину, впился в его шею. Его манили родинки, тёмным жемчугом рассыпанные по перламутровой коже, и ждать вечера только чтобы их коснуться, он не собирался. Острые колени податливой жертвы разъехались, и оказавшись между них, герцог осмелел. Одной рукой удерживая запястья Виллиама сзади, он рванул кружевной лиф вниз, открывая себе доступ к молочным просторам и ярко-розовым соскам, от вида которых в сочетании с женскими кружевами и стонами Виллиама, в голове его сделалось совсем мутно. Губы смыкались на красноватых жемчужинах, словно пытались высосать весь нектар, что одурял и превращал в неконтролируемого безумца. Он так хотел это восхитительное тело. Почувствовав, что его прекрасный друг не сопротивляется, осмелевший герцог отпустил его руки, чтобы иметь больше возможности касаться и ласкать. Свободный в своих действиях, он продолжал освобождать Виллиама от одежды, жадно целуя и кусая каждый оголяющийся кусочек кожи. - Что будет, если сюда зайдут? – спросил Виллиам, поглаживая золотистые локоны Вильерса, который по-прежнему, стоя на коленях, исцеловывал его живот, - Ваша милость не закрыли дверь… - Кроме короля никто не может заходить ко мне без предупреждения, - нехотя оторвавшись, ответил герцог, - Но он болен, и в Лондоне. К чёрту всех, мне нужны твои крики. Сейчас. Здесь. Глаза в глаза, и дрожь передалась от одного другому. В глазах хозяина - туман, а в глазах гостя – ясность с поволокой временного приступа страсти. Сорвав с Виллиама кружевное бельё, Вильерс обнаружил там влажный цветочный пестик, горячий и упругий. Виллиам выдохнул со стоном, откинувшись на спинку кушетки, а герцог собрал прозрачную влагу с лоснящейся головки и мазнул пальцами по его же губам, которые тот покорно облизал. - И не зови меня так. Для тебя я – слуга. - Слуга, приказывающий прийти к нему в опочивальню? Искра опасной дерзости, блеснувшая в карих глазах, только добавила азарта Бэкингему, который давно привык видеть только покорность своих любовников. Даже король, сам Яков I, не умел приказывать ему. А этот юнец не боялся ничего, и сидел перед ним, полунагой, с распущенными волосами, которые потоками чёрной смолы растеклись по плечам, и порочно алыми губами, родинка под которыми лишь заостряла внимание на чувственном изгибе. Лучшей мести на слова, чем действие, герцог не смог придумать, и несмотря на вопрошающий взгляд Виллиама, поступил просто – распахнул уста для возбуждённого пестика непокорного цветка. В Его глазах столько обожания, что Виллиам не может не смотреть точно так же в ответ. Он обожает сам, а собственное тело сходит с ума от действий Его тела. Виллиам никогда не променяет экстаз единения с Ним ни на что. Он обожает Его распущенные волосы и умирает под Его руками. Сам отдаётся и открывается и позволяет Ему всякие странности, а толкается в Его рот так, словно тот его слуга, а не наоборот. Так бывает, когда страсть заменяет все привычки и правила. Потом Виллиам будет Ему поклоняться, а сейчас… сейчас Виллиам король, а Он – всего лишь марионетка, и вместо ниточек – волосы. Послушная кукла. Когда её рот наполняет сперма, она пьёт её, как нектар, так, словно вкуснее ничего не пила. И её глаза закатываются от удовольствия. Виллиам вскрикивает от этой глубины и притягивает Его голову ближе, входя в самую глотку, и Он не сопротивляется. Сегодня будет ночь и Виллиам отдаст Ему долг, отдаст кровью и будет счастлив этой боли. Только Ему, только с Ним и только для Него. Ворот Его рубашки разорван, и волосы выбились из пучка, каштановыми прядями падая на ключицы. Его руки успокаивают, хотя Виллиам знает, что Ему сейчас больно, и спешит поцеловать их, как бы благодаря за подаренное наслаждение. Его красивые, горящие губы шепчут приятные слова, и Виллиам тянется к ним, но сперва целует восхитительную родинку на щеке. А ведь на Нём ещё много таких, и Виллиама начинает потряхивать от одной мысли, что ночью он вновь будет ласкать их все. Уложит Его на спину и будет лизать те, что на Его шее, плечах и груди, искать сладкие созвездия на животе и в паху, и на члене. Это предвкушение, рождающееся в зрительной связи с Его тёмно-карими глазами, не даёт отойти от забытья. Но сейчас не время, и приходится смириться. И беззвучно шепнуть: «Armand». http://i011.radikal.ru/1402/da/37170b9fb087.jpg Спадающее наваждение всё ещё искрилось в воздухе, когда Бэкингем поднялся сам и помог встать своей высокопоставленной гостье. Баронесса Шеффилд неторопливо поправляла одежды под пристальным взглядом столь гостеприимного хозяина, после чего уложила волосы в ракушку и подколола золотой шпилькой. Чтобы подтянуть шёлковые чулки ей пришлось приподнять юбки, и она закинула стройную ногу на подлокотник кресла, в котором сидел обездвиженный не до конца утолённой жаждой Вильерс, и этим окончательно лишила его возможности дышать. Облако сладко-пряных духов вновь достигло его обоняния, и он схватил хрупкую лодыжку одной рукой, а второй провёл от носка дорогой туфельки по всей ноге, вплоть до паха, где не смог не погладить бархатистые прелести. Через минуту то же самое повторилось со второй ножкой баронессы, которая каждым своим движением превращала главного политика и стратега Англии в беспомощного дурака. - Боже всемилостивый, что это?! – воскликнул Вильерс, когда протрезвевший мозг вернул чёткость осязания. Пальцы кружили вокруг рубца на коже бедра, после чего взгляд его мгновенно метнулся к плечу, а потом он резко поднял оборки платья, и замер, - Какие страшные ожоги, Уилл… - Пустяки, - дёрнулся Виллиам, но скользнувшей во взгляде боли скрыть не смог. Недавняя дуэль в аббатстве Женевьевы мгновенно всплыла перед глазами, в вслед за нею и события куда более давние. Кулаки непроизвольно сжались, - Я… - Кто сделал это с тобой? – вновь стягивая одежду со стройного тела, Бекингем с ужасом рассматривал множественные ожоги. - Брат. - Что? – казалось, Вильерс привидение увидел, - И здесь?! – воскликнул он, кивая на низ живота, который ласкал минутами ранее, но ослеплённый страстью и пышными кружевами ничего не заметил, - Но за что?! - Он сделал это, когда я впервые попытался бежать из Эдинбурга. Застарелые шрамы и сталь в голосе Виллиама окончательно отрезвили всемогущего англичанина, и он почувствовал себя очень неловко. Желая хоть чем-то сгладить случившийся момент, он прижал к себе Виллиама, который бесстрастно смотрел в никуда, и вид которого, на самом деле, не внушал жалости. Скорее, пугало в нём что-то, но властный герцог предпочёл этого не замечать. - Здесь и со мной ты в безопасности, Уилл, и не дай бог этому ироду со мной повстречаться. Клянусь, он встретит свою смерть в моём лице! Виллиам удалился в приготовленные для него покои, чтобы переодеться и приготовиться к скорому ужину, на котором должны были присутствовать самые высокие английские чины. Бекингем ещё долго сидел в кресле у камина и смотрел в окно. С тревожным криком пролетали чайки, а по полу, в багряной луже, валялись осколки, в которых преломлялись лучи заходящего солнца. Герцога терзало дурное предчувствие, объяснения которому он найти не мог, и только привкус предстоящей ночи, оставшийся на губах, способен был заглушить тревогу.

***

Эллиот почувствовал себя разбитым. Написав встречу с Бекингемом, он в очередной раз доказал самому себе, что никого и никогда его Билл не смог бы любить так, как любил де Ла Фера. Вогнал ещё одну спицу туда, где было сердце, и вновь понял, что оно было. Совсем недавно. Сейчас он, похоже, нарочно пытался сделать себе больно, чтобы доказать, что оно ещё есть, но спица проваливалась в пустоту. Абсолютно спокойно давались Тому описания минут, которые Виллиам проводил в чужих объятиях, без ревности, потому что каждый раз он чувствовал себя одним из них – настолько же нелюбимым, настолько же нежеланным, но чем-то отдалённо напоминающим Виллиаму его фантом. Эллиот наслаждался им, описывая по миллиметру бесподобные черты, и отчётливо чувствовал ладан, словно тот разливался в воздухе на момент написания. Но после всегда чувствовал усталость и тупую боль в солнечном сплетении: Уильям безнадёжно любил Его. Погружаясь в свои тексты, Эллиот на время забывал о вопросах, которые терзали его едва ли ни с момента Перекрёстка: зачем? как? На вопрос «почему?» он получил ответ весьма исчерпывающий: «Ты так похож на него». И пропитался этим ответом настолько, что порой испытывал гордость за то, что именно он, он, а не кто-то другой обладает чертами Арманда. Иногда это чувство сменялось ненавистью – из-за этого долбанного сходства вся жизнь пошла под откос. С другой стороны, жизнь была безнадёжна с самого начала, и только обретя Уильяма, сам он обрёл какую-то роль в ней. Том не стал закрывать ноут. Он спросил у себя, почему ему спокойнее так, и ответил на вопрос просто: чтобы не встречаться с чувством отрезанности от создаваемого самим собой мира. Именно после этой мысли его словно молнией прошило – не он один этот мир создаёт. Его точно также создавал Уильям, и, по сути, этот написанный мир являлся его жизнью. Так значит, было у них что-то ещё, кроме внешности Тома-Арманда? А он, Том, как последний идиот, уничтожил самые сокровенные мысли Уильяма. Эллиот посмотрел в календарь. По идее, компьютерный гений Клайв уже должен был закончить с «Маком» Грэхема, который поступил к нему в раздробленном состоянии. Нужно только позвонить. Том взял сотовый, чтобы набрать Клайва, но, среди уймы неотвеченных из Арагона, увидел три звонка от Лавендер. Настроение рухнуло, а ехидство задало вполне уместный вопрос: «С чего вдруг такая настойчивость?» Лав не приезжала к нему, и ни разу не позвонила, а когда он сам набрал её перед отъездом из Сиэтла, чтобы уточнить вопрос о разводе, она наговорила ху*ни, типа того, что её подло обманули, когда она выходила замуж за наследственно отягощённого психа, и теперь рада тому выкидышу, благодаря которому она не родила «ещё одного суицидника». Вязкая слюна наполнила рот, и Том еле успел обнять унитаз. В данный период самое сильное отвращение во всём мире ему могла внушить только Лавендер и та мысль, что он когда-то мог с ней тра*аться. Особенно мерзко вспоминалось то, что он прикасался к ней, в то время как Билл постоянно был рядом, после того, что произошло впервые в Хайгейт и Бирмингеме. За что Уильям должен был видеть эту гадость? Почему не сделал так, чтобы её вообще никогда не было в жизни Эллиота, но был только он сам?