La Fere. Адвокат Дьявола.

New blood joins this earth, And quickly he's subdued, Through constant pain disgrace, The young boy learns their rules... …His will they'll take away. (с)

XIX

Возвращаясь в Сиэтл, Эллиот уже знал, кто стоит за всеми неприятностями, что ждали его там. Газеты пестрели громкиси статьями, в которых генеральному директору «Aragon» приписывались едва ли не все известные психиатрии отклонения, сатанизм и даже каннибализм. Несколько интернет-магазинов приостановили продажу «Сотканного из лжи», а какие-то христианские организации, появившиеся не пойми откуда, как грибы после дождя, устраивали митинги у здания издательства, требуя немедленно прекратить публикацию антирелигиозных материалов. К ним быстро подключились некоторые учебные заведения, выставляя пример Томаса Эллиота, как самое страшное, что может случиться с историком – цинично наживаться на морально-культурных ценностях человечества. Тем временем, на eBay книгу тут же стали продавать по цене вдвое выше, и пока консервативные силы пытались навредить продажам, рейтинг издания подскочил в продвинутой среде. Риджвей, тем временем, готовил два встречных иска – о клевете и разглашении врачебной тайны. Как только самолёт приземлился в аэропорту Сиэтла, на сотовый посыпались сообщения и звонки от топ-менеджмента, а когда до Арагона оставалось пару сотен метров, Эллиот увидел у здания толпу репортёров, которые ждали его прибытия. Поэтому он сказал водителю свернуть на соседнюю улицу, где был цветочный магазин, из которого, спустя несколько минут, вышел с двумя белоснежными лилиями. - На Лейк Вью.

*

Холодный январский ветер, бушевавший в городе последние две недели, перестал дуть, как только Эллиот вышел из машины и пошёл в направлении тёмной кованой решётки, за которой простиралась мёртвая земля. Обледеневшие кресты, памятники, надгробия, изгороди. Тут ничего не дышало даже летом, когда зелёные листья трепал тёплый ветерок. Дойдя до старого дуба, Том остановился у его низких, покрученных ветвей и посмотрел вверх. Стая ворон шумела высоко в кроне голого дерева, резким карканьем нарушая застывшую тишину. Опустившись на колени перед меленькой гранитной плитой, Эллиот положил цветы на мёрзлую землю, и, посидев молча с минуту, прилёг рядом. Холода он не чувствовал, скорее, какую-то обязательную для жизни прохладу, хотя прекрасно понимал, что душа Уильяма давно не здесь. Обычно, привязанность к телу, а потом к останкам, сидит настолько глубоко в людях, что через это иллюзорное ощущение близости очень сложно переступить. Но Том руководствовался иным чувством – он думал о том, почему не лежит здесь сам, и вина терпкой горечью обволакивала горло. Он думал о том, как красивый… нет, не так – шикарный Уильям, каким он видел его на снимках, за несколько месяцев превратился в тщедушного бледного человечка с выпавшими волосами и поредевшими бровями. Сам подписал себе смертный приговор взамен на жизнь Тома. Отдал всё, что имел, за призрачную вероятность побыть с ним. Зачем? Зачем, если он, Том – не Арманд, и никогда не смог бы его заменить? Вороны затихли и разлетелись, как будто птицам дано чувствовать больше, чем многим людям. Они остались вдвоём. Почему «они»? Потому что Эллиот был уверен, что сейчас и Билл пришёл сюда, присел рядом, облокотившись о гранит, и вертит в руках постепенно замерзающие лилии. Том видел перед собой его босые стопы и щиколотки, которых страшно хотелось коснуться губами, но понимал, что это всего лишь мечты и воздух.

*

Уезжая с кладбища, Эллиот смотрел на улицы за окном и вспоминал, как совсем недавно чувствовал себя частью этого огромного урбанистического аквариума, с которым, казалось тогда, неплохо взаимодействовал. Думая о том времени, он пытался найти в прежнем себе хоть какие-то намёки на неудовлетворённость, но не удавалось. Он никогда не чувствовал, что ему не хватает чего-то в жизни, будучи, как бы, и довольным ею. Никого не искал, ни в ком остро не нуждался. Пятая авеню – точка невозврата, пересечение витков временнОй спирали, на которой они когда-то потерялись. Приехать в Арагон и не встретить представителей медиа было немыслимо, и Том решил, что лучшим выходом будет отправиться домой, проконсультироваться с Риджвеем по скайпу, и, минуя издательство, показаться миру непосредственно на судебных заседаниях. Оказавшись в квартире, которую снял Эрнст перед их отъездом в Англию, Эллиот позвонил отцу. Они имели совершенно нелепый диалог, в котором отец пытался объясниться и звал приехать. Затем Том набрал Лавендер. Та ответила быстро, с напускным спокойствием заявив, что уже подала на развод и надеется, что он не возражает. Естественно, Том не возражал, и хорошо чувствовал, что она всё ещё питает надежду услышать обратное. Может быть, попроси он её о помощи хоть раз, за всё это время, она бы находилась рядом в режиме 24/7 невзирая ни на какие диагнозы. Это было настолько ощутимо, но только неизвестно, зачем? Тому это было не нужно. Когда Лавендер как бы невзначай обмолвилась, что заберёт свои вещи из их квартиры на следующей неделе, он ответил, что она может этого не делать. На том и закончил разговор. Он бы ни за что не стал жить в той квартире, где жил «до перекрёстка», точно так же, как теперь не может жить в пентхаусе Грэхема. Потому что если войдёт туда, где всё пропитано Им – сорвётся и покончит. И ведь не с жизнью, а с её жалким подобием. Сейчас такой момент, когда предстоит найти и прочитать написанное его рукой, дочитать историю последнего Валуа и изложить её в собственном тексте. Словом, ещё раз вогнать нож в сердце, которое никак не перестанет биться.

*

Будильник показывал четыре утра, когда вибрация сотового неприятно пронизала пространство. Эллиот дёрнулся и вспомнил, что забыл включить ночной режим. Вымотанный многочасовым перелётом и долгим совещанием в скайпе с Риджвеем и советом Арагона, он уснул около часа. Выругавшись, Том всё же ответил назойливому абоненту, чей номер не идентифицировался. - Прости, я забыл, что у тебя сейчас ночь, - раздался в трубке знакомый размеренный тон, - Хотя сомневаюсь, что ты спишь. Ты же у нас великий страдалец. - И я тебя приветствую, Ларсен. - Ну как, докучают акулы пера? Бедный, тебе нужен покой. Как жаль. - Совсем нет. Знаешь ли, чёрный пиар – это круто, - не реагируя на сарказм, Эллиот отвечал холодно и тихо, - Да и скоро оно всё кончится. Первое слушание послезавтра, и мы выиграем. - Знаю, что выиграете. - Никогда бы не подумал, что тебя так взволнует ранимая читательская психика. Что ты хочешь? Арагон? Так Арагон не мой, чтобы я им распоряжался. И Он не хотел отдавать его тебе. Деньги? Я… - Тшшш… Притормози, Эллиот, - с издёвкой протянул Ларсен, - Я не хочу, чтобы тебя снова приступ хватил. Писатель, оказывающийся в психиатрической клинике каждые три месяца – чересчур чёрный пиар. Мне не нужны деньги, Томми. Тома передёрнуло. Он хорошо знал Коди Ларсена и его любовь к психологическим спектаклям, и понимал, что тот будет ещё долго давить на больной мозоль, желая вывести из себя и унизить. - Мне тоже. А поэтому, давай поговорим в другой раз. Я хочу спать. Том резко замолчал, делая вид, что собирается отключиться. - Нет, бл*дь, не выйдет! Ты слишком зарвался, малыш, и ты меня бесишь. Всегда бесил. А он, как помешанный, постоянно о тебе твердил: какой ты талантливый, какой ты красивый, какой ты ох*ительно умный, бл*дь. А тебе было пофиг. Е*ал свою сисястую су*у и ничего вокруг не видел. А он сгнивал на глазах, потому что у тебя, бл*дь, «ориентация», у тебя, бл*дь, «порядочность». - А я об этом откуда знал?! – не выдержал Эллиот, - И да, прости, я даже не сообразил, что у тебя на него были виды. Как-то не вяжется. - Виды? Ты, бл*дь, как был кобелём, так и остался. Виды…. Я с ума по нему сходил. Просил, чтобы он одумался и перестал витать в облаках. В ногах у него ползал, умоляя позволить мне быть рядом и просто любить. Сделать его счастливым. Но х*й мне! - Заткнись. - Он был девственником. В тридцать один год быть долбанным девственником, который всё только и мечтает, чтобы ты, трусливое дер*мо, его тра*нул! Бредить вашей первой, бл*дь, ночью. Ларсена прорвало. А Том молчал, потому что в это потоке ненависти, он видел совершенно другое. Коди сказал ему то, о чём он боялся думать. И то, что было абсолютной правдой – он, Том, был трусом. Даже сейчас он прятал голову в песок, не давлее, чем вчера попросив Риджвея найти и передать ему все существующие рукописи Грэхема. - Мне ничего не нужно. Завтра же я отзову свой иск. Но тебе я оставлю подарочек. Коди замолчал. Том насторожился, прикидывая, в каком русле пойдёт разговор. - Ты помнишь экспедитора, который привозил документацию и новые переплёты в ваш отдел? … Том? - Ну, и? - Я так и знал. Он работал там последние девять месяцев. Но, как выяснилось, бесполезно, - закончил свою мысль Коди, - Счастливо оставаться!

*

Естественно, до утра Том так и не смог заснуть, и когда около одиннадцати ему позвонил ошарашенный Риджвей, он уже знал, что тот скажет. Разом решились очень многие проблемы, которые породил этот бессмысленный переполох, но легче Тому не стало. Он только попросил адвоката никуда не ехать, и сам отправился на квартиру Грэхема. По дороге Эллиот думал о том самом экспедиторе, которого никогда не замечал. Ещё в начале прошлого года было несколько странных случаев, когда он, ни с того ни с сего, находил у себя в столе какие-то необычные статьи, старинные снимки и карты, а однажды, даже, нашёл переплёт, который позже эксперты датировали концом XVI века. Но, как ни силился, Том не мог вспомнить лица того тихого парня, который доставлял экспедицию к нему в офис. Тот заходил только дождавшись разрешения, никогда не заводил разговоров, исправно выполнял поручения и уходил. В то время Том был занят работой и, отчасти, Лавендер, которая стала часто бывать у него в кабинете: варила кофе, приносила ленч, поливала цветы и, разумеется, делала кое-что ещё. Том прикрыл глаза. Он попытался разом всё это осознать: миллиардер Грэхем устроился экспедитором в собственной компании, чтобы только иметь возможность с ним видеться, а он, му*ак, не видел мира дальше своего носа/члена, претендуя на какую-то там квалификацию и способность видеть и анализировать. Силясь вспомнить хотя бы имя застенчивого экспедитора, Том пришёл к выводу, что того звали ни то Боб, ни то Бен, и вполне может быть и Билл. Только он этого не помнил. К тому моменту, как автомобиль остановился у нужного дома, Эллиот пришёл к выводу, что именно те странные находки в столе и заставили его, всё таки, создать «Сотканного из лжи» в том виде, который роман имел сейчас. Там было слишком много женщины, которая, не будучи королевой, или даже герцогиней, перевернула историю Европы. Поднимаясь по лестнице к месту, где его ожидало очередное испытание, Том не чувствовал ничего, кроме страшного, выворачивающего душу раскаяния и сожаления.

***

1628 год. Так и не начавшаяся война между Францией и Англией с каждым годом приобретала всё более абсурдную форму, сосредоточившись в крепости Ла-Рошель. Французских католиков и гугенотов продолжали сталкивать английские интриги, за которыми стоял Бекингем, не желающий идти на абордаж, терять людей и корабли. Разваливая французское единство исподтишка, он уверенно продвигался к цели, ведь не существует для государства состояния более уязвимого, чем гражданская война. У Джорджа Вильерса был чёткий план, в составлении которого, как и в способах его осуществления на территории Франции, ему помогал Уильям Грэхем, известный при английском дворе исключительно как баронесса Шеффилд, урождённая де Бейль, вдова лорда Винтера. Если бы Вестминстер знал то, что знал Бекингем, Уильяма давно не было бы в живых – у шотландских перебежчиков сперва выпытывали все сведения, а затем те исчезали в Тауэре навсегда. Да и для молодого короля, Карла I, вдова рядом с доставшимся в наследство от отца фаворитом, выглядела безопасно. Одновременно с Бекингемом, свои личные надежды на Францию возлагал и кардинал Ришелье, имевший сына, достойного взойти на трон. Того самого сына, которого Англия знала под именем леди Винтер. Бекингем и Ришелье. Даже будучи врагами, эти великие мира сего имели общую цель и общих недругов, а их игра должна была вот-вот перейти к своей кульминации. Оставалось только выждать момент, чтобы использовав противника, вовремя его уничтожить. Так, на смертях и порочных связях, интригах и обмане, строилась большая политика христианского мира. В этом мире не было места ни любви, ни милосердию. Не было в нём друзей и возлюбленных. Не было даже отцов и детей.

*

Запущенный рыбацкий домишко казался обычной развалиной, одиноко покосившейся на своём пустыре в Богом забытых окрестностях Дувра. Вокруг росли лишь плакучие ивы да густой кустарник, а земля была вязкой, как болото. К домику не вела ни одна дорога, однако внутри него бедность превращалась если не в роскошь, то в весьма недурные условия. Его давно облюбовала английская тайная служба, сделав что-то вроде перевалочного пункта, где несколько раз побывал и сам Карл I. И теперь, запершись, здесь сидел ещё один король, которого вполне можно было величать Гийомом Первым Валуа, однако, по злой иронии, он был всего лишь последним. Наступила заключительная фаза игры, когда английские корабли незаметно окружили западный берег Франции, а шпионы Бекингема формировали в подполье целые армии французских повстанцев. Следующей ночью англичане должны будут высадиться на противоположном берегу, и наутро после боя, в котором будут пленены сторонники короля, будет захвачен Лувр и свергнут с французского престола сын гасконца и Медичи. Именно в тот самый момент, когда победитель должен будет ступить на выигранную землю, победителя не станет - красивый конец войны в мечтах Ришелье. Но только что все его планы были перечёркнуты: спустя две недели Ла-Рошель будет взята войском короля, а мушкетёру по имени Атос будет возвращен его прежний титул, подарен новый, и вместе с ними ещё несколько французских графств перейдут к нему, за особые заслуги перед королём и отечеством. Только что наследник Валуа отослал своего телохранителя Джона Фелтона обратно в Портсмут, откуда только что приехал. Завтра, накануне решающей ночи, Бекингем будет преждевременно убит, и все планы Ришелье, герцогини де Шеврез, Гастона Орлеанского и прочих, сосредоточенные вокруг власти, рухнут, как карточный домик. Цена оказалась слишком высока. Склонившись над письмом, Виллиам бездумно перечитывал его строчки, написанные рукой кардинала. Оно было написано заранее, и содержание его наделяло того, в чьих руках оно было, властью безмерной, какой не могла дать подпись самого короля: «То, что сделал предъявитель сего, сделано по моему приказу и на благо государства. 5 августа 1628 года. Ришелье». Для Виллиама эта бумага стала приговором, потому что вместе с ней он получил от отца приказание, несовместимое с жизнью. Это было последним, как сказал «красный герцог», испытанием для настоящего короля, и первым шагом в восстановлении справедливости. Слова Ришелье нельзя было назвать преувеличением. За четыре последних года Атос зарекомендовал себя как ярый приверженец короля Людовика, входил в состав тайной службы и являлся начальником личной охраны Его Величества. У этого человека были не просто связи, он имел единомышленников, в числе которых были маршалы, герцоги, маркизы - словом, самые крупные политические фигуры во Франции и Европе, считавшие святейшим долгом обеспечение безопасности правящего монарха. Сблизившись за эти годы с высшим обществом, де Ла Фер стал постоянно бывать при дворе, участвовать в дворцовых мероприятиях, и, как следствие, обязан был «знать всё». Это и сыграло решающую роль в его дальнейшей судьбе.

*

Серо-голубой туман, стелившийся над болотистой местностью, лишь усиливал то мерзкое чувство, что владело Виллиамом с самого утра. Ночью ему снился сон, в котором он ехал на белоснежном коне, а люди вокруг ему кланялись, и воздавали почести, как королю. Он чувствовал тяжёлый королевский венец на голове, и тяжесть эта клонила к земле. В итоге, процессия подошла к помосту на площади, где палач готовил казнь, раскладывая на столе свои ножи и крюки, и накаляя прутья в жаровне. И вот, на помост вывели трёх женщин, и каждую обвиняли в страшных преступлениях. Первой была Власть, виновная во множественных убийствах. Второй была Богатство, которую осудили за воровство. Третьей была Любовь, которую обвиняли в обмане и колдовстве. На глазах у Виллиама первых двоих освободили, как только одна пообещала кардиналу царство за свою жизнь, а вторая дала целый мешок золота. Обеих отпустили. И только Любовь ничего не могла дать – она стояла на помосте одна, в грязных лохмотьях и смотрела в небо. - Дай что-нибудь взамен на свою жизнь, и тебя освободят, - произнёс священник. - Мне нечего дать, кроме себя самой. - Ваше Величество, - обратился Ришельё к Виллиаму, - Если кто-нибудь согласится спасти ей жизнь за счёт своей, она будет спасена. …У неё ничего нет, и она ничем не отплатит! Кто хочет спасти юродивую нищенку? – с насмешкой крикнул кардинал. Толпа молчала. И когда её поставили на колени, и занесли топор, Виллиам соскочил с лошади и бросился к помосту. Туманный сон стал ещё темнее. Он помнил, как его родной отец холодно заметил, что это великая глупость, но глупый король не нужен Франции. Помнил, как его бросили на колени и пригнули к плахе, зачитывая обвинения и приговор. - Простите ли вы меня, монсир? – просил палач, и, дождавшись положительного ответа, добавил, - Когда вы протяните руки вперёд, я ударю, - Виллиам поцеловал обручальное кольцо, некогда подаренное Армандом, но не мог решиться. Толпа загудела, требуя рубить поскорее. Тогда Любовь встала перед помостом и протянула к низложенному королю руки. В этот момент изодранная накидка спала с её головы, и Виллиам увидел перед собою своего возлюбленного, потянул руки ему навстречу, и в тот же миг, когда их пальцы соприкоснулись, всё кончилось… Виллиам проснулся в холодном поту, и спустя час получил послание от Ришелье, которое доказало, что увиденный сон – отнюдь не полночный бред. Нерешительный стук в дверь заставил его вынырнуть из бурлящего океана мыслей. Взглянув на часы, он замешкался – если бы по какой-то причине Фелтон вернулся, то постучал бы дважды по два раза. Виллиам вынул шпагу из ножен и проверил заряд аркебузы, после чего направился к двери…

*

Apocalyptica - Nothing Else Matters - http://youtu.be/rbTozgoj9OQ Apocalyptica - Ruska http://youtu.be/VfVqOZQVcJQ

Любовь, превратившаяся в поток адской боли, удушала Виллиама своей силой. Она не давала вдохнуть, убивая медленно и с наслаждением. Она лишила его способности не только действовать и говорить, но даже мыслить. Его кровь вытекала, а Любовь заполняла его артерии собою взамен. Арманд не отпускал его ни на миг все эти годы врозь, и теперь не выпускает из объятий, находясь рядом. Виллиам давно перестал надеяться, что подобное когда-либо произойдёт, но случилось чудо. И, когда Арманд пришёл в хижину, вместо холодной стали Его встретили тёплые губы. Виллиам слушает Его дыхание, Его голос, и ничего больше за этим. Он даже не понимает, отчего у Арманда хватает сил на слова, а у него самого… - Проси меня. Зачем Он говорит это, когда видит, что речь покинула уста? - Арманд… я люблю тебя. Виллиам ничего больше сказать не может, потому что все остальные эмоции и желания перекрываются этим. Но он забыл, как ненавидит Арманд эти слова. И когда получает пощёчину, повторяет это вновь. И вновь всё повторяется. Он понимает, что должен замолчать и сделать так, как хочет де Ла Фер, но над ним словно кто-то потешается, изнутри заставляя повторять. - Разденься, я хочу видеть тебя. Холодный. Как лёд холодный и жёсткий. Зачем повинуется Виллиам этому голосу, и как может слышать в нём прекрасную музыку? Неужели всему причиной влюблённый слух? Женское платье медленно тает: оголяются руки, плечи, спадают юбки с узких бёдер. Арманд смотрит на грацию, которой пронизан каждый изгиб силуэта в просвете окна, и руки непроизвольно тянутся к застёжкам собственной одежды. И когда на Виллиаме остаётся лишь ножом, от вида которого Виллиама передёргивает, распарывает кожаные шнурки, освобождая жемчужину из раковины. Он видит собственноручно оставленные шрамы, и когда проводит по ним кончиками пальцев, Виллиам всхлипывает и зажмуривается. Слишком больно видеть Его руки на себе. А Он даже не представляет, что причиняет сейчас боль несравнимо бОльшую, чем тогда. Виллиам почти не дышит. - Открой глаза! Как кукла, всегда слушающаяся кукловода, подчиняется Виллиам. А после, преданно глядя в глаза, подчиняется повелевающему жесту и опускается на колени. На его щеках горят красные следы ударов, чем Арманд наслаждается открыто – поглаживает, заправляет выбившиеся пряди волос за уши, пальцами нежно ласкает губы, и снова ударяет, только сильнее, упиваясь господством над непобедимым, неприступным для врагов львом. Виллиам настолько расслаблен перед Ним, что не успевает даже опомниться, как оказывается лежащим на полу. Затылок ноет от боли, но знакомое тепло и тяжесть наваливаются сверху, и он не хочет свободы от них. - Какой же ты стал… оленёнок, - сидя на его бёдрах, Арманд ведёт рукой вниз по пылающей скуле, спускается по шее и останавливается на груди, - Неужели нигде не припрятан нож, или яд, м? Или у тебя есть что-то посильнее? Виллиам сходит с ума от этой прохладной руки, замершей на сердце, и мало чего понимает из обращённых к нему слов. Он только смотрит на Арманда, не зная, как перестать реагировать на Него всего, от запаха до прикосновений. Виллиам жадно следит за Его губами, идеально изогнутыми, как лук Купидона; очарованно замирает от чёрных стрел Его бровей; тонет в тёмных волнах Его дивных волос, ниспадающих по плечам; безумным взглядом ласкает кусочек кожи, приоткрывшийся в разрезе спавшей сорочки, но боится. Боится вновь вернуться к глазам, которые в обрамлении чёрных ресниц, словно два пылающих лучами светила, превращают его сердце в угли. Виллиам обездвижен не Им, а собственной одержимостью - ничего не стоит скинуть Арманда и всадить Ему в сердце Его собственный кинжал. Ничего не стоит сжать на шее пальцы и задушить одной левой в считанные секунды. Но вместо этого одна рука безвольно лежит на полу, а другая гладит острые ключицы любимого зверя. Вопрос Арманда остаётся без ответа, потому что Он сам перестаёт бороться с искушением и набрасывается на сладко пахнущую, выхоленную кожу, впиваясь зубами в шею. Резко разводит горячие бёдра и, сорвав с себя одежду, входит рывком. Ему сладко оттого, что тело под Ним сводит судорогой от боли, и в стоне своей жертвы Он находит больше, чем жаждущий в воде – насыщение не только тела, но и сути своей. С каждым движением Ему слаще, как слаще и Виллиаму, который забыл, как наслаждаться без боли и крови. Их неуловимый миг растягивается сейчас на столетия, но они этого ещё не знают. Они тяжело дышат, смешивая слюну, семя и испарину, и наивно полагают, что скоро всё закончится. Каждый по-своему. Спустя час они встанут, но не в силах будут разорвать поцелуя. Губы будут ныть от сладкой муки. Пока Арманд будет поправлять свои туалеты за ширмой, Виллиам незаметно положит бумагу, присланную Ришелье, в потайной карман Его накидки. Через несколько минут тот выйдет, и подав ему руку, как-то странно вздохнёт и сообщит, что надо бежать, иначе их настигнут. Расскажет невероятную историю о своём побеге от короля, ни единому слову которой Виллиам не поверит, но последует за своим Возлюбленным, оставив оружие в хижине. Виллиам ничего не чувствует, кроме Него. Ничего больше не нужно. Он ничего не думает, подставляясь под такие нежные теперь поцелуи. Как только они ступят за порог, Виллиаму на шею набросят верёвку, и скрутят руки за спиной. Арманд отшатнётся от него, как от прокажённого, и провозгласит, что ему удалось поймать Анну де Бейль, которая, на самом деле, является Гийомом Вильеруа и английским шпионом Уильямом Грэхемом одновременно. Со всей ненавистью, которую только может выразить голос, он скажет, что восемь лет назад Гийом одурачил его в образе Гвилетты Верне, а потом, избежав смерти и повторно прикинувшись женщиной, заключил брак с английским лордом. Откуда ни возьмись появится братоубийца Винтер-младший, и заявит, что лорда Винтера отравил именно Гийом – грязный мужеложец, очернивший честь благородного англичанина. Д’Артаньян продолжит список преступлений, обвиняя Валуа в смерти пажа Бонасье, до смерти замученного пытками в Бастилии и предложит повторить «невинные забавы палачей». Арманд целует, целует, прося прощения за каждое клеймо. Виллиам не верит в раскаяние. Но верит в этот прекрасный миг. Пока Арманд будет сам привязывать его к дереву, то прошипит на ухо самые главные для него слова: «Как мог ты заключить ещё с кем-то то, что и со мной? Ты был отдан мне. Богом ли, чёртом ли, но мне! Ты посмел выжить, посмел отдать себя другим. Так будь же ты проклят. Будь проклят. Красота твоя меня остановит? Сейчас я покажу тебе, из чего ты состоишь, и насколько это красиво». Всё. После них Виллиам уже ничего не услышит. Эти слова слишком быстро докажут Любовь, о которой он мечтал. И только чувство вины за то, что выжил, будет терзать до скончания веков. Виллиам чувствует, как Арманд упивается им и большего не хочет. Пусть всего лишь телом. Пусть делает, что хочет, но даёт ласкать себя – воплощённое совершенство. Виллиам накрывает Его собой, и, исцеловывая до криков, идёт ниже и ниже. Солёная кожа, тёплая. У пупка он замирает, и губы колют волоски, зовущие вниз. Виллиам слишком долго мечтал о Нём. Однако… Арманд уйдёт, когда Виллиам в четвёртый раз потеряет сознание от издевательств разъярённых мучителей. Он уйдёт и просидит в хижине до самого утра, зажав уши и закрыв глаза, чтобы не слышать, как Виллиам зовёт его, и не видеть кровоподтёков, и следа от удавки. И когда выйдет наутро, и увидит, что изуродованный до неузнаваемости Виллиам всё ещё дышит, на глазах у своих подельников он разорвёт письмо короля, написанное двумя днями ранее, и разрешающее его предъявителю любые действия. И велит закончить. Да только пьяный палач слишком долго будет облегчать страдания «осуждённого самим правосудием», пытаясь обезглавить его тем же тупым ножом, которым ранее превратил в женщину. Последние мгновения перед вечностью. Виллиам впускает Его в себя глубже, чем можно впустить воздух, проникающий кислородом в кровь. Арманд целует его в губы, вжимаясь и теряя разум от сочетания всеобъемлющей любви и красоты, которые в Виллиаме цветут одновременно. Но… Не верит. Виллиам вскрикивает и повторяет это вновь. Не верит. Виллиам клянётся в любви, и просит убить сейчас же. Не верит. Виллиам с ума сходит, теряя сознание от пронизывающего наслаждения. Но Он не верит. Виллиам замирает, обмякая в Его руках. Но Арманд не верит, хотя сам хочет умереть в нём, чтобы не сделать того, что предстоит. Когда остановится сердце Валуа, мушкетёры и граф Винтер потребуют объяснений, но Атос велит им уходить, и как можно скорее покинуть пределы Дувра, вернувшись во Францию. Он останется один на один с кровавыми останками, которые заботливо обернёт в плащ, и перенесёт под густой кустарник. Руками разрывая серую грязь, граф де Ла Фер будет выть, как волк, прося прощения у Виллиама. Вспоминая, как сутки тому назад целовал его бесподобное тело, ласкал мраморно-прозрачную кожу, после чего так легко позволил содрать её заживо. Он будет вспоминать, как Виллиам звал его тихо, ни разу не вскрикнув, хотя пытки были адскими. Вспомнит его полный ужаса взгляд и обнимет кровавый свёрток. Но тут же, словно имея две души, вместо одной, будет говорить себе, что измены простить не сможет никогда. Он будет говорить это и ивам, склонившимся к нему - что всё было спектаклем ради помилования, ведь это так естественно - едва дышащий полутруп, с вырезанными внутренностями, конечно же, будет просить о скорой смерти именно словами «я люблю тебя». Ад. Чёрные ресницы вздрагивают под губами, когда Виллиам приходит в себя и выдыхает “Je t`aime”. Арманд не знает, как отпустить его. Как отпустить туда, где ждёт мучительная смерть, когда даже на шаг, на миг, отпустить от себя не может? Исполнилось некогда загаданное желание – он увидел своего оленёнка взрослым, он вкусил его красоту, и теперь находится с ним за пределами Франции, где его по-прежнему ничего не держит. Но вместо того, чтобы бежать со своим сокровищем, куда глаза глядят, он собирается отдать его в руки убийц, а после, исполнив поручение короля, вернуться в Лувр и получить обратно все свои титулы и владения. Но дело не в мирских благах. Де Ла Фер не верит. Он слишком много узнал об Анне де Бейль, баронессе Шеффилд, графине Винтер, Шарлотте Баксон, леди Кларик, которая когда-то была Гвилеттой Верне. Только его Гвилеттой, графиней де Ла Фер. Вернувшись в хижину, где среди разбросанных вещей Виллиама всё ещё будет витать сладкий запах ладана, Арманд де Ла Фер просидит в ней до следующего утра, тщетно пытаясь напиться допьяна. Но никакой хмель не подействует, и он, зная, что во Франции его уже ждут, решится добровольно отправиться навстречу неминуемому. Атос пересечёт Ла-Манш, и хотя на берегу будут ждать друзья, они ничего не смогут сделать, когда его арестуют и начнут обыскивать люди кардинала. Именно тогда он поймёт, что интуиция не обманывала, и Виллиам действительно припрятал оружие, гораздо более страшное, чем какой-либо яд. Виллиам избрал для него самую страшную смерть, именуемую временем. Тогда граф де Ла Фер осознает, что когда убивал принца крови, сам был уже давно мёртв: при обыске, за подкладкой накидки найдут письмо, написанное рукой кардинала Ришелье, датированное пятым августа тысяча шестьсот двадцать восьмого года. Выигрыш. Проигрыш. Ничья.

***

Том переписывает свою трагедию раз за разом, то убирая какие-то слова, то вставляя их вновь. Разбивая предложения на короткие отрывки, воссоединяя их в сложные обороты, стирая и дополняя. Он пишет это, пытаясь обходить самые чудовищные моменты, скрывая правду просто потому, что не может допустить, чтобы такое стало правдой. Но это правда, и если он пишет, что было как-то иначе, он берёт на себя ответственность, оправдывая того, кто никогда этого не заслуживал. Том чувствует себя трусом. Несмотря на то, что зверски изуродованное тело никак не покидает его мыслей, он заведомо изменяет историю, хотя текст будет публиковаться с соответствующим рейтингом. Том опускает тот дикий момент, когда де Ла Фер, сплёвывая, говорит еле живому Виллиаму, как омерзительно тот выглядит. Том до крови прокусывает губу, но не говорит о том, как он хватает свою жертву за волосы и силой вжимает лицом в землю, позволяя д`Артаньяну и другим «последним рыцарям» по очереди надругаться над ним, используя всё, что попадёт под руку. Том молчит, глотая текущие горлом слёзы, когда граф приказывает всем разойтись и оставить окровавленный полутруп до утра, привязав к дереву «чтобы не уползла гадюка». Том зажимает рукой рот, чтобы не заорать, но всё равно не пишет о том, как благородный Атос пьёт ночь напролёт, и на рассвете, обнаружив, что Виллиам ещё живой, предлагает друзьям защитить честь покойного Винтера, которого жестоко обманули, вместо девицы подсунув мальчишку. Том не хочет писать, как Портос и Арамис хохочут, пока Винтер-младший возвращает доброе имя брата и оскопляет сына Валуа ещё живым, вырезая плоть так, что впоследствии никто не сможет опознать в трупе мужчину. Только вот беда – Виллиам был по-настоящему сумасшедшим – пока с него заживо сдирали кожу и резали на куски тело, он до последнего повторял слово «прости», «я люблю» и имя своего доброго возлюбленного. А когда не осталось сил говорить – стонал, хрипел, шептал. И Арманду это надоело. Он достал свой нож, тот самый, с лилией на рукоятке, и отрезал упрямцу язык. Глядя ему в глаза. Зачем, чтобы кто-то слышал? Зачем, чтобы кто-то это знал? Некий французский романист потом напишет, что Миледи закричала: «д’Артаньян, помни, я люблю тебя!», а Томас Эллиот просто опустит этот момент. Арманд заставил Виллиама замолчать физически, а Том сделает это ещё раз, уже более тонко, просто не написав об этом. Он не может этого написать. Он знает, что Уильям не любил его, а любил своего Арманда. Так какая разница, что тот сделал? Пытаясь восстановить справедливость, можно обнаружить, что она не может быть восстановлена, ибо восстановив её, рискуешь сломать мир. Обычно, этого предрассудка достаточно, чтобы оправдать свою никчемность.

*

Закончив писать, Эллиот на целую неделю закрывается в квартире, не впуская никого, и не отвечая на звонки, предупредив одного только Риджвея о том, что ему нужно побыть наедине с собой. Абстрагируясь и выставляя стену, он не желает задумываться, что сделал, изменив историю, написанную Уильямом. Он корректирует текст, отмечая, как много отличий в стиле написания в начале и в конце, он много курит. Он улучшает некоторые абзацы, где-то добавляя лирики, а где-то делает текст жестче за счёт неприкрытых эмоций и неумолимой правды. И вот, спустя семь дней, текст готов. Том отсылает его корректорам Арагона, а сам решается сделать то, чего так и не сделал до сих пор. Рукописи. Всё, написанное Грэхемом от руки, приходится читать кусками. На большее Тома не хватает, потому что если почитать чуть дольше десяти-пятнадцати минут, можно смело вышагивать в окно, что, на двадцать девятом этаже, вполне эффективно. Поэтому Эллиот читает по одной-двум страницам, а остальные отбрасывает на полдня. Он курит, пьёт, снова курит и снова пьёт. И постепенно понимает, что толку от его жизни всё равно нет. Он даже не смог написать книгу так, как того хотел Уильям. И ему больно от этого даже больше, чем оттого, что он узнаёт из записок Грэхема, которые с каждой новой становятся всё сбивчивее и путанее. Но даром это не проходит. Том звонит в Арагон и просит изменить кое-что в тексте. В итоге появляется та ключевая деталь, что не давала покоя: Виллиам до последнего повторяет, что любит Арманда, пока у него не отнимают речь. Только делает это не Атос, а всё тот же Винтер.

*

Вспышки фотокамер, шелест бумаги, тихие перешёптывания техников и репортёров лаконично заполняют короткие паузы между вопросами и ответами. Долгожданная пресс-конференция, посвящённая новой книге Томаса Эллиота, была перенесена в Лос-Анджелес, куда писателя пригласили не только пообщаться с представителями медиа, но и дать автограф-сессию для восторженных читателей. Непривыкший к такому количеству внимания, Том чувствует себя не в своей тарелке. Слишком много людей и вопросов, из которых многие звучат абсурдно. Из-за нервов сильно пересыхает во рту, и Том не выпускает из рук стакан с водой, и хотя в зале работают кондиционеры, ему очень душно. И давит алый цвет, который в здесь повсюду. В какой-то миг Эллиоту начинает казаться, что он капает сверху и расползается по полу. Приходится извиниться и выскочить в уборную, чтобы умыться и проглотить пару таблеток. Прошло два месяца с момента окончания книги. Время собирать плоды. - За первую же неделю был раскуплен весь пробный тираж «Адвоката Дьявола». А это немало – 700 000 экземпляров печатной продукции. Как вы объясните всеобщую истерию вокруг ваших книг в нашу цифровую эру? Также совсем недавно, мы помним, были поданы иски, обвиняющие ваше творчество в нарушении морали и кощунственном отношении к истории. Это внутренний протест читателя против существующих устоев, или дело в интересе к вашим словам? Очередные нужные, но неважные вопросы из серии «Откуда пришло название книги и Что вас вдохновило?», на которые Том отвечает спокойно и достаточно скромно. Отвечает и видит рыжеволосую журналистку на заднем плане, которая еле сдерживается, чтобы не перебить его ответ. Её вопрос наверняка будет вызывающим. И Том не ошибся. - «La Fere» изобилует описаниями однополых отношений между мужчинами. Вы – гей? - Я написал о любви, - спокойно отвечает Эллиот, глядя на неё в упор, - а у любви нет пола. Но если вас интересует моя ориентация – я асексуал. Видимо, барышня не ожидала такого ответа, поэтому села на своё место и больше не показывалась. Пауза тут же была заполнена следующим вопросом. - Мистер Эллиот, в любовь, описанную вами, очень легко поверить. Это очень волнительно. Некоторые события заставляют передёрнуться от ужаса, отвращения. Читая, забываешь, что перед тобой исторический роман, а не учебник по истории, и вы предупреждаете в предисловии, что многие факты не являются подлинными. Расскажите, пожалуйста, о том, что сподвигло вас к написанию темы? Почему именно этот отрезок времени так важен, и что вы чувствовали, пока творили? - К счастью я действительно не пишу учебников по истории. В противном случае я бы застрелился из-за намеренного искажения истории, - чуть улыбнулся Том, - Тысяча мнений - тысяча слов. На самом деле тему так называемой Миледи, в наше время, кто только не поднимает: режиссёры снимают кино на все лады, романисты используют её образ, а блоггеры пишут меткие статьи. Кстати, выражая мнение, схожее с моим. Вот и я не стал исключением. Другой вопрос, что я не могу иначе объяснить её сверхспособностей, как только если она была, на самом деле, мужчиной. Таким, каким я представил Виллиама Валуа в своей книге. Мне никогда не давал покоя момент, что Миледи пришли убивать пятеро мужчин и палач. Надо же, как они боялись! Да, это был всего лишь роман, но во что превратился образ этой женщины? Куртизанка, воровка, убийца, обманщица, шпионка… отрицательный пример. Я решил пойти дальше и выяснить, была ли она такой на самом деле, и если была, то что сделало её такой? Сейчас даже с самыми закоренелыми садистами работают психологи, многих убийц оправдывают, а кого-то посылают на принудительное лечение. Им дают пожизненное, а криминалисты-профайлеры изучают их поведение, анализируют, ища психологические предпосылки. Выявляют травмы, нанесенные в раннем детстве. Всё это, в конечном итоге, влияет на приговор. И я пришёл к выводу, что граф де Ла Фер был причиной её озлобленности и недоверия к людям. Да, это была другая эпоха, да, граф мог казнить людей в своих владениях по собственному усмотрению, да, тогда казнили почти за всё и самыми страшными способами. Но то, что де Ла Фер сделал с ней изначально, и то, что вместе с друзьями потом… не поддаётся здравому осмыслению. - Окей, но что именно стало для вас самым главным ударом в этой истории? – не унимался тучный парень-журналист, - Какова самая ужасная несправедливость? - Слова графа. Тот пафос, с которым он сказал их д’Артаньяну. Слова о том, что выигравшему достаётся смерть. У него была любовь в своё время. Почему же умер, в итоге, не он, а Виллиам? Пытаясь выпятить своё благородство, он противоречит самому себе. Если бы он знал, что это за чувство, то был бы давно мёртв. Судя по всему, этот ответ удовлетворил не только пытливого толстяка, но и многих других. Дальше потекли вопросы, ответы на которые было давать намного легче. Эллиота спрашивали о любви, личной жизни, о том времени, что он лечился в клинике, о его планах на будущее и творческих проектах. Также поступило несколько вопросов от явно осведомлённых ребят, которые пытались выяснить, почему именно он, Том, возглавил Арагон после смерти Грэхема. Но Тому удалось аккуратно ответить, не пересекая черты, которую так стремились нарушить журналисты. Только в конце девушка в сильных очках попросила ещё раз объяснить, что делает писателя адвокатом дьявола. Она сказала, что её чрезвычайно поразило это сравнение, и она хотела бы уделить ему больше внимания в своей статье. - Я никогда не думал, что моей работой станет оправдание преступников. Впервые я услышал это сравнение от мсье Арле, удивительного человека и учёного, который на многое открыл мне глаза. Писатель становится адвокатом дьявола, когда, зная о несправедливости, оправдывает своего героя. Тому было больно говорить об этом. Он замолчал на несколько минут, стараясь держать себя в руках, и, справившись, продолжил: - Но у меня есть ещё одно объяснение этого термина. Адвокатом дьявола становится влюблённый, способный простить самое зверское преступление своему возлюбленному. Словом, делает всё то же, что и хороший адвокат для убийцы, даря безнаказанность: в лучшем случае – оставляет на съедение совести, в худшем – позволяет ему ещё большие зверства. Если бы Виллиам позволил убить графа де Ла Фер, мы бы с вами сейчас не беседовали об этом. По окончании конференции, Том дал небольшое интервью для Viasat History, после чего провёл автограф-сессию для читателей, многие из которых приехали на встречу с ним издалека. Поляки, англичане, французы, русские, шведы и даже японцы. Среди них были менеджеры, врачи, преподаватели, в том числе истории. Были независимые журналисты и исследователи. Была неформальная молодёжь, люди среднего возраста, и даже пожилые. Были восторженные девушки, которые оставляли конверты с письмами, и вполне конкретно настроенные молодые люди, претендующие на более близкое знакомство со скандальным автором. Том смотрел на них и понимал, что все они и есть ответ на вопрос: зачем? Они прочитали, они услышали, они почувствовали. А главное – они поверили. Сейчас перед ним была лишь десятая часть, те, кто сумел приехать в Лос-Анджелес и прийти в Долби. Это и стало Его бессмертием. Виллиам будет жить не только в сердце Эллиота. Он будет жить в памяти и эмоциях людей, которые откликнулись на историю любви. А в том, что это была именно История Любви, сомнений не было. Виллиам любит Арманда, а он, Том, любит Виллиама. Миссия выполнена.