La Fere. Адвокат Дьявола.

Never free, Never me, So I dub thee unforgiven. The old man then prepares, To die regretfully, That old man here is me.(с)

XX

Томас Эллиот каким-то образом научился жить постоянным чувством ожидания, с которым просыпался каждый день. Это чувство поддерживалось само собой, а может, даже смутной, утопической надеждой. Том не знал точно. Он просто смотрел на окружающее его мироздание под таким углом, чтобы оно тревожило его как можно меньше. Он больше не писал больших романов. Какие-то работы публиковались, а какие-то он просто сохранял в папке того самого ноута, в котором всё ещё жила энергия настоящего хозяина, и с которым не расставался. Так прошло девятнадцать лет. Войны между США и всем миром так и не случилось, а корпорация Apple уже восемь раз изменила дизайн и начинку своих ноутов, перестав выпускать детали к той модели Macbook air, что была трепетно лелеема Эллиотом. Ничего не изменилось в нём самом, в его творчестве и приоритетах. Умер его отец, мачеха уехала к своим родственникам в Нью-Йорк, а Лавендер уже семнадцать лет, как была миссис Кеннеди и воспитывала двоих детей. Все эти люди жили, взаимодействовали, уходили, изменялись, а Тому казалось, что они стоят на месте. Он не тосковал ни по кому из тех, кто был в его жизни когда-то. Слишком давно это было. Зато события происходившие четыреста пять лет назад, он помнил до сих пор. В определённый момент Том решил разыскать свою настоящую мать, но когда он нашёл ту самую психиатрическую клинику в Оклахоме, куда её перевели, выяснилось, что она давно умерла. По идее, нужно было почувствовать что-то, но внутри оказалось совсем пусто, и Том не стал насиловать себя. Об Эрнсте Том знал только, что тот женился на очень молодой девушке из религиозной семьи и уехал жить в какую-то христианскую общину в Новой Зеландии. В последний раз они говорили восемнадцать лет назад. Эрнст говорил, что его жена должна скоро родить, и что он счастлив. Тому не хватало его порой, но знать, что у него всё хорошо, было достойной компенсацией. И вот впервые, спустя столько времени, Эрнст звонит и просит помочь дочери поступить в Манчестерский университет, где Том преподаёт уже пятнадцать лет, переехав из США, и занимает должность декана исторического факультета. - Я знаю, что ты уже доктор исторических наук, и я рад за тебя. Рад, что ты выкарабкался, - без лишних предисловий начинает Эрнст, - и я знаю, что ты оценишь её способности. Моя дочь помешана на истории. Вся в тебя. - Ого… погоди, она же мне, получается, троюродная сестра, верно? – уточняет Том, - Как её зовут? - Эл. Она умница. Пожалуйста. - Я бы и не подумал отказывать тебе. - Спасибо. Я вряд ли смогу тебя отблагодарить, но если бы я только мог это сделать… Странный разговор и очень расстроенный Эрнст. А Том думал, что он счастлив... Некоторое время он сидит и гипнотизирует фотографию Грэхема на рабочем столе, а после звонит Риджвею, который по прежнему ведёт юридические дела Арагона, прося составить завещание. Легкомысленно, но Эллиот до сих пор не задумывался о своём состоянии. Все считали, что он получил его слишком легко, называя то счастливчиком, то пройдохой, а он даже не мог сердиться на такие заявления. Они не обязаны знать. Но после звонка Эрнста всё прояснилось. В конце концов, Бакли - единственный, кого не интересовали деньги, и единственный, кто сумел вытащить его в самый страшный момент. Эллиот хорошо помнит, как после выпуска книги и всех скандалов, с ним захотела общаться мачеха, как Лавендер каждый раз давала понять, что он был особенным, а её муж, Уоррен, в открытую лизал ему зад, выклянчивая себе новые должности в Арагоне, под видом восстановления дружбы. Все как-то резко потянулись к нему, а он видел их всех насквозь.

*

Зарывшись в очередной партии вступительных документов, Том не слышит стука в дверь. Продолжает копаться в бумагах, читает их, изучает. Всё сквозь. Имена, даты рождения, лица. Они смазываются в одно безликое целое, которое для него значит ровно столько же, сколько жизнь без… Об этом он не хочет думать, но никогда не забывает. Спустя время эти зёрнышки начнут прорастать, и тогда можно будет выявить самые крепкие ростки. Хотя, это мало изменит для историка - каждый из студентов останется не более чем очередным способным ребёнком. Снова тихий стук в дверь. Буркнув «входите», Том продолжает подписывать документы. Не вовремя. - Могу ли я войти? Вопрос, прозвучавший из дверного проёма, всё же заставляет оторвать взгляд от бумаг, и переключить внимание на посетителя. - Я же сказал, что мож… Эллиот замирает на полуслове. Он бы, возможно, закричал, если бы горло не сдавило холодной клешнёй. Это давно забытое ощущение, которым его жизнь ограничилась когда-то, а теперь остаётся только смотреть и не верить глазам: В нерешительности перетаптываясь с ноги на ногу, в дверях стоит молодой человек. Его тёмные глаза прожигают в Томе дыру. В них страх, волнение, смущение, радость и… Тому оно непонятно, потому что внешность сбивает с толку. Он не думал, что такое возможно. Ему кажется, что он уснул и снова видит кошмар. Прижимая к груди папку, худой, долговязый брюнет прячется за ней, словно выставляя щит. Так выглядят многие абитуриенты, попавшие в деканат впервые, но в этом парне умещается всё то, что каждой секундой продлевает оцепенение, унося Эллиота к закопанным глубоко в земле воспоминаниям. - Я… Эл Бакли, - на грани слышимости, - Мой отец, Эрнст, с вами… Вы помните? – пауза, - Если я не вовремя, то я… - Нет! – ответ криком. Парень дёрнулся, а Том вскочил с кресла. Тупым лезвием пырнуло это самое «вы помните?». Почти шёпотом сказанное. Шёпотом. Тем самым, который Том так хорошо помнит и боится забыть. Это всего лишь наваждение, наваждение. Давно не пил лекарства, пора повторить курс. Но… это Эл Бакли – не дочь, а сын. Эрнст совсем спятил? Сын Эрнста. Сын Эрнста, как две капли воды похожий на Билла. Том пытается поскорее взять себя в руки, думая о том, что бедный парень наверняка уже сто раз пожалел, что захотел учиться у такого идиота, как Томас Эллиот, и его нужно остановить, пока он не ушёл. - Я прошу прощения! Входите и присаживайтесь, – неловкость облаком зависла, но Том отчаянно пытается загладить дурацкую ситуацию. Идея приходит мгновенно: - Я просто не был готов, поскольку ваш отец не сказал мне, что… - Сказал, что дочь. Знаю, - парень вымученно улыбается, просачиваясь в кабинет, - Отец не одобряет моего стиля. Родители фанатичные христиане. Они многих моих увлечений не одобряют. Том только кивает. Сказать что-либо сейчас – слишком рано. Надо сперва прийти в себя. - Ну, что ж, Эл, давай сюда свои документы. Присаживаясь напротив Тома, парень протягивает папку. Только не смотреть, не смотреть! Нет! Эллиот пытается внушить себе то, что невозможно - принимая документы из рук Эла, глаза не могут не видеть красоты и таких знакомых линий: тонкие, длинные пальцы, с заострёнными кончиками, рельефные вены и гибкие запястья. Несколько крупных колец … от этого в жар бросает. Но не смотреть в глаза – недопустимо. Пришёл будущий студент, с ним нужен контакт. Но какой, к чёрту, контакт, когда в мыслях полный хаос и не получается даже прочесть, что написано на бумаге, потому что трясутся руки? - Ваше полное имя - Эллиот? - Отец всегда рассказывал мне о вас, - Эл отвечает робко. Взгляд испуганный, умоляющий, - да мне и говорить не надо было. Я никогда не забывал. Том чувствует, как начинает кружиться голова, потому что есть только два варианта – либо у него глубокая галлюцинация, и сейчас перед ним никого нет, либо он только что до смерти напугал своим поведением какого-то абитуриента, который, возможно, вообще блондин и никакого отношения к Эрнсту не имеет. Это можно проверить. - Хотите кофе, или чаю? - То же, что и вы. - Окей! – Том нажимает на кнопку, и спустя пару секунд в кабинете появляется секретарь. - Глория, принесите нам с мистером Бакли кофе, пожалуйста. Том уже готов, что сейчас над оправой прямоугольных очков удивлённо приподнимутся брови, но этого не происходит, и не подтверждается ни одна из версий. - Вам как обычно, - кивает Глория, - а мистеру Бакли? - Как и мистеру Эллиоту, - вежливо отвечает парень, - Капуччино без сахара, пожалуйста. Откуда он знает? Секретарь выходит, прикрывая за собой дверь, и Тому приходится вновь остаться наедине с призраком, чей голос сводит с ума. А ещё доводят до истерики его губы. Эл что-то сбивчиво говорит, рассказывая о том, как мечтает изучать историю именно здесь, именно под его началом, а Том смотрит, как они приоткрываются, как иногда кончик языка проскальзывает между них, как нежно смотрится родинка справа, под нижней, а капризно вздёрнутая верхняя… такая влажная, манящая. Его хочется крепко обнять и назвать Биллом. Но его зовут Эл. Сын Эрнста. И никакого отношения не имеет к тому, кем Том беспросветно бредит. Когда Глория приносит кофе, оба кажутся ей оживлённо беседующими о периоде реформации и утопизме Томаса Мора. Лихорадочный блеск в глазах декана она списывает на интересного собеседника, а разговорчивость последнего – на стремление показать себя с лучшей стороны. Спустя пятнадцать минут ей поручают самолично проводить Эла Бакли в студенческий кампус и подготовить его документы на зачисление без предварительного тестирования. Тишина. Дверь закрылась и Том наконец-то один. Но о покое можно забыть. В глазах стоит всё тот же разочарованно-умоляющий взгляд Эла, разгадать который невозможно. Вернее, Том боится разгадывать его, слишком это опасно. Отшвырнув стопку папок, он хватает сотовый и набирает недавно сохранённый телефон Эрнста.

*

- Том, я тебе уже всё рассказал, - устало тянет Эрнст, спустя сорок минут дознаний, - Думаешь, я не заметил, как он похож на этого твоего Грэхема? Только волосы чёрные. - Мы не общались много лет, и я был удивлён, что ты вообще мне позвонил. Что я должен думать? - Послушай, я хочу спокойной жизни. Здесь, в общине, мы с женой совершенно счастливы. Но нашему сыну это не подходит. Он не может с нами, а мы с ним. Он всегда хотел уехать, бредил этим Манчестером. Он бредил тем, что попадёт к тебе. Прошу тебя… - Я не могу. - Том, Том, Том, пожалуйста, - чуть ли ни всхлипывает Эрнст, - я знаю, что он – наказание за мои грехи. Но это мой ребёнок, и я не могу не хотеть для него счастья. - Почему ты назвал его Эллиотом? - Не знаю, Том. Возможно, я просто хотел, чтобы он был похожим на тебя. - Таким же психом? – нервно хохотнул Том, - Деградировавшая личность, исходя из ваших взглядов. - Я от реальности сбежал, а ты в ней остаёшься. Но я не умею так, мне легче лицемерить и ничего не знать. Внутри я всегда хотел быть таким, как ты, но не получилось. Лучше сойти с ума, чем никогда не почувствовать того, что чувствуешь ты. Разговор с Эрнстом ничего не прояснил, кроме того, что Том уже знал: Эл с детства обожает историю, знал её лучше всех предметов, получал только золотые медали на всевозможных олимпиадах, мечтал поступить именно Манчестерский университет… к нему. Естественно, уехать, сбежать – самая глупая идея и подлая трусость. Но снова переживать эти потрясения - выше сил. Том слишком устал от игр подсознания, которому боялся доверять так же, как и глазам, и сердцу, и внутреннему голосу, который просто орал, что это Он.

*

Том сумел перебороть себя. Целый семестр он умудрялся избегать Бакли-младшего так, чтобы пересекаться только на парах, несколько раз в библиотеке, и в столовой, где обычно обедал, затерявшись среди старшекурсников-ботанов неопределённого пола. Ночами, закрываясь в спальне, уставленной фотографиями Грэхема, Том давился слезами, потому что память, успевшая немного остыть, была заново взбудоражена. Зато наутро он превращался в непробиваемого преподавателя с безупречной репутацией волка-одиночки, которого уважали и немного побаивались. Не боялся его только один человек. Тот, чьи истерично кричащие взгляды Том упорно «не видел», а потом, ночью, снова баловался таблетками и самокопанием. Пообещав себе, что повторения такого, как было в их первую встречу, не будет, он игнорировал случайные встречи в коридорах и на тропинках университетского парка, ограничиваясь сухим приветствием, или прозаичным «как дела?». Парень в ответ на это молчал и смотрел. Смотрел так, что от его глаз становилось душно.

Apocalyptica - The Unforgiven http://youtu.be/weStzJV8ZTo

Однако ничто не может длиться вечно, и одним декабрьским вечером спектакль на грани абсурда перешёл к третьему акту. Как обычно, возвращаясь домой пешком, Том почувствовал, что за ним идут, и прибавил шагу. Он шёл по многолюдной Оксфорд Роуд, не оглядываясь. В этом не было необходимости, потому что между лопаток будто ледяную спицу вогнали, от которой по позвоночнику расползался холод. Это напоминало рецидив старой болезни, и Эллиоту было так сладко от надежды, что переполняла его вместе с холодом. Начинало подмораживать, и серый асфальт затягивался матовым блеском – на миг Эллиот засомневался, что за ним кто-то идёт: возможно, просто похолодало? Своеобразная игра в прятки закончилась, когда преследуемый и преследователь оказались внутри старинного квартирного дома, и консьерж, поздоровавшись с Томом, поинтересовался, куда направляется молодой человек. - Он со мной, - всё так же, не оборачиваясь, ответил за своего спутника Том, и направился к лифту, зная, что за ним пойдут. Поднимаясь в лифте, он смотрел в пол, слушая частое, сбивчивое дыхание рядом. Дыхание, которое отдавало всё тем же ладаном. Пьянило, звало себя вдохнуть. Оказавшись у двери, Эллиот не сразу смог попасть в скважину - руки дрожали, а пульс грохотал в висках. Эл тихо стоял за ним. Настолько близко, что было слышно не только дыхание его, но и бьющееся сердце. Они вошли. - Я слушаю тебя, Эл. Том прикрыл дверь, не поднимая глаз на гостя. Напряжение нарастало, а ответа не было. Тогда он поднял взгляд и увидел… Чёрные дыры, а в них себя. Совершенно не того, что был двадцать лет назад, когда смотрелся в зеркало с маниакальным любованием. Он видел себя нынешнего, а сквозь себя – сумасшедшее обожание. То, которое видел когда-то на болотах. Так Виллиам смотрел на де Ла Фера. Том замер. Эл бросился ему на шею, и крепко обнял. Прижимаясь губами к покрывшейся мурашками коже, тяжело вдыхая и выдыхая его именем. Но у Тома не было сил пошевелиться, чтобы обнять в ответ. Было страшно. Видение могло исчезнуть, и тогда остался бы только один способ избавиться от боли. Слишком далеко это зашло. Всего лишь выпить вдвое больше таблеток. - Скажи, что ты не забыл меня… умоляю, скажи, скажи, скажи… – опускаясь на колени, зашептал юноша, беспорядочно целуя куда попало, через одежду, - Не молчи, Том, я прошу... мне больно, я не могу больше, Том! И Том не выдержал. Когда мокрые от слёз губы стали терзать его руки, он стоял и завидовал самому себе, молясь о том, что если это сон, то пусть он длится вечно.

*

Алеющий восток заканчивал ночь за распахнутым окном, пока летящий ниоткуда снег искрился в воздухе и целовал землю. Безмятежная сказка, которой не бывает. Счастье, которого не могло быть. Любовь, которая была всегда. Промежуток времени длинною в двадцать лет показался незначительным, как только губы нашли друг друга, а спустя несколько часов и вовсе стёрся из памяти. Том не мог его отпустить. Он был тёплый, он дышал, у него билось сердце. Всю ночь они не разрывали объятий. Почти не разговаривая, любуясь, боясь оторваться. Усадив Эла себе на колени, Том постоянно гладил его. Гладил везде, но в касаниях этих была только ласка и нежность. Другие желания не шли в голову сейчас, когда он всё ещё боялся, что сладкий мираж рассеется в воздухе. - Называй меня как прежде. Я всё хочу, как прежде. Ты теперь будешь счастлив, я обещаю. Том не знал, что отвечать на это. Он всегда хотел, чтобы Уильям был счастлив, обещал ему это, и теперь получал то же самое в ответ. Когда-то ему пришлось смириться с тем, что будущего у них не может быть, потому что не было прошлого. Теперь же Билл не мог перестать целовать его, повторяя, что обожает в нём всё. - Тебе дана вечная молодость, - отвечал Том на это, - А я… ну, посмотри на меня - гусиные лапки, видишь? Уже всё. - Обожаю, - снова повторял Уильям, целуя его в уголки глаз, - обожаю, обожаю. Каждую морщинку обожаю. - У меня седеют волосы, - неизвестно зачем, Том продолжал отговаривать любимого от себя. - И о бритве ты явно позабыл, - смеялся в ответ Билл, - пусть себе седеют, главное, ты не обрезал их больше. - Я не сам себя стриг. Слова прозвучали упрёком, и оба затихли. - Прости меня, но я больше ничего не мог сделать. Я оставил тебе всё, что мог. Только бы ты не отказывался от меня. Эллиот зажмурился от боли. Ему показалось, что он снова увидел на шее Билла тот уродливый след. Переживший не одно предательство, использованный, замученный до смерти, но в его тоне не слышно обвинения. Он просит, надеется и до сих пор верит. - Прости, прости, я же обещал, - затягивая Билла обратно к себе на колени, Том крепко прижал его к себе, - Ты мой воздух. - Зато остаёшься собой, - усмехнулся тот, путаясь пальцами в его волосах, - Всё от же. И я хочу… - Да, - Тому показалось, что он прочёл мысли Уильяма, который с надеждой заглядывал в его глаза, и подтвердил, - Этой ночью. Ты хоть… - Отец сам себе напридумывал, - юноша попытался спрятать за волосами пылающий румянец, - Я ни с кем не встречался. - Билл, я… - Только для тебя, - шёпотом добавил он. - Ребёнок ты мой, ребёнок. Тому захотелось расплакаться. Он видел перед собой всё то же маленькое, худющее создание, которым когда-то встретил Виллиама в лесном домике. Очень давно. Испуганного, трясущегося, боящегося открыться. Ещё раз пережить это казалось невозможным, но оно повторялось. Всё те же чёрные волосы до пояса, красивое, хрупкое тело, белоснежная шея и нежное личико, но главное – те самые огромные глаза, полные восхищения и страха одновременно. Те самые губы, не знавшие поцелуев, но таящие в себе омут разврата. Для него одного. Конечно же, он не отдаст это чудо никому больше, простит что угодно и будет лелеять, как редкий цветочек, которому так не терпится раскрыть лепестки под его солнцем. Расстёгивая рубашку, Том целует его между ключиц, а потом прижимается губами к солнечному сплетению, упиваясь ритмом живого сердца и теплотой. Рваный выдох Уильяма и Том не выдерживает, прижимаясь ухом к груди, чтобы послушать ещё, и гладит, гладит гладкую кожу. Когда поднимается к шее, пальцы замирают. Как вымолить прощение у того, кто всё простил, но не простил ты сам? - Я не могу больше читать твои мысли, - шепчет Уильям, ласково расправляя волнистые волосы своего возлюбленного, - Не разрешили. …Боже, за что же ты такой красивый? - Я не знаю, как вымолить у тебя прощения. Синхронный стон-вздох, и Том поднимает на Уильяма безнадёжный, умоляющий взгляд, видя, как в глазах того вновь проскальзывает страх. - Но зачем? Ты… хочешь уйти? Том! - Ты с ума сошёл, - Том горько усмехается, - Ну, что ты так побледнел? Успокойся. Ну? – он ласково целует кончики пальцев Билла, оказавшиеся на его губах, - Только скажи, что когда-нибудь простишь меня. - Если я прощу, нас снова разлучат. - Почему? Я не дочитал. Расскажи. Том действительно не смог прочитать всего, что написал когда-то Уильям Грэхем. Для него это было слишком болезненной пыткой, которая продолжалась бы слишком долго, но не закончилась бы смертью. Он ненавидел себя за то, что Уильям писал из последних сил, почти вслепую, но не мог продолжать. - Я так и знал, - по-детски утерев слёзы кулаком, ответил Билл, - но я знал и то, что если … если это ты, то ты дождёшься. Я написал, что ты никто для меня, и всего лишь мутное отражение, потому что не знал точно. Как всегда… Если бы сейчас ты жил счастливо с кем-то другим, это означало бы, что мне снова придётся отправиться на поиски. Это было последней проверкой, которая далась мне адской болью. Пойми, что я ничью боль не чувствую, кроме твоей. Это как лакмусовая бумажка – если больно мне, значит, больно тебе. А значит… - Значит, это я… Сердце замерло. Том посмотрел в окно и увидел восходящее солнце. Он столько лет приучал себя к обратному, чтобы потом услышать из уст Уильяма самое желанное и одновременно страшное. - Да. Мне оставили этот ориентир. Иногда давали возможность читать мысли. Сейчас не дали. При этом, они предупредили, что… - Кто – они? - Ангелы-хранители, которые тогда повели меня в рай, как короля-великомученика. Но я сказал им, что не хочу никакого рая, что хочу к тебе. Они удивились и ответили, что это невозможно – тебя отправят в ад, где будут делать с тобой всё то, что ты делал… В общем, я сказал им, что они не ангелы, если посылают душу на вечные муки. Они оставили меня на Полярной звезде и ушли совещаться с Богом. С этого и началось моё наказание. Понимаешь? Наказание за любовь и милосердие. Кто есть Бог тогда, Том? Я не хочу такого правосудия. Том молча слушал. Гладил Билла по спине, уткнувшись носом в его ключицу, и внимательно слушал. Оттуда я смотрел за тем, что творилось на земле. Когда Рауля выкрали у де Шеврез, я решил, что его убьют, но ты забрал его себе. Убедил всех и даже себя, что это твой сын. Он вырос и был вынужден служить сыну Людовика. Даже хромая карлица де Лавальер предпочла ему короля, и моего Рауля убили в бессмысленной войне, пока самозванец развлекался в новом дворце, сидя на его троне, с его невестой. И ты ушёл следом, от горя. Всё в бездну – наш райский замок в Ла Фер, наш лес, наш пруд, всё. Уильям отвернулся, ни то прячась от солнца, ни то скрывая слёзы. - И мы потерялись, - заторможено продолжил Том его мысль, - Ты пришёл на землю, а я потерял память. - Да. Показали на одного, сказав, что это ты. Лишь спустя много лет я понял, что обманули. Нет, ты был на Земле, но умирал от проказы на соседней улице. А я даже не знал об этом. Всё помнил, а отличить не мог. И так из раза в раз. Я стал безошибочно узнавать тебя только на двенадцатый раз. Закономерность: если всё удавалось быстро, безоблачно, и оставалось лишь счастливо жить в мире и согласии, значит, это был не ты. Если забирали скоро и мучительно - ты. Но потом я узнал, что всё напрасно: условием было то, что ты должен не просто полюбить, но вспомнить то, что у нас было когда-то. - Я и сейчас не помню, - тихо произнёс Эллиот, - Я просто верю тебе и своим снам. Я верю своему сердцу, которое любит тебя. Уильям прикрыл глаза и глубоко вдохнул, прежде чем продолжить. В его ресницах искрилось тёплое солнце, и блики лизали сахарные щёки, покрытые нежным пушком. Том даже улыбнулся, глядя на этот спелый персик, но сведенные брови и болезненно дрогнувшие губы заставили его мысль прерваться. Билл до сих пор испытывал боль. - В последний раз мне сказали, что я могу «купить» твою жизнь в обмен на свою. Дали болезнь на выбор и способность выходить из тела. Но возможности изменить свой астрал я имел только две – превращаться в ворона, или… В итоге, ты вынужден был видеть всё моё уродство… - Молчи. Билл попытался что-то ответить, но Том зажал его рот ладонью. - Самый красивый. Всегда. Запомни это. Тогда я был согласен на всё, только бы ты не уходил и был рядом. Любой. - И ты ещё говоришь о некрасивости морщин, - улыбаясь, Билл провёл губами по векам Эллиота, - Я люблю тебя. Поцелуй для них – целая отдельная жизнь. И они проживают её вне законов мира. Не нужен кислород – нужны его жаркие выдохи. Не нужна вода – нужна его сладкая слюна. И оторваться крайне тяжело. Всё равно что снова умереть и оказаться в темноте. - Что случилось в последний раз? - В последний раз я уже ничему не верил. Боялся, что меня вновь кормят сказками, подсунув идеального двойника. Но только ты мог начать писать то же самое, что и я. Мне дали огромное состояние, чтобы я не мог подойти к тебе напрямую. И болезнь. Потому что спать с богатым и красивым боссом кто откажется? Даже если удастся сломать принципы и ориентацию человека, ты никогда не поймёшь, почему он живёт с тобой. К тому же, имея шанс быстро стать богатым наследником. Пройденный этап. - И ты приходил в Арагон… - Коди рассказал? – усмехнулся Уильям, - Да. Но ты не замечал меня. А лимит времени подходил к концу. Оставались считанные дни. В итоге я наплевал на их слова и выиграл тебя. Но и счёт мне прислали быстро: «IV стадия». Том крепко прижал любимого к себе, зарываясь носом в ароматнее волосы. За что так с ним? Что сделал он, чтобы так над ним издеваться? - Не жалей меня. Была долгая ремиссия, достаточно устойчивая, чтобы я смог бывать в Арагоне и быть рядом. Риджвей и Коди знали только то, что говорил им я. Ну а дальше ты сам всё знаешь. - Скажи… - Том замялся, ощущая страшную неловкость, но всё равно продолжил, - Там, в Новой Зеландии, ты не был во мне уверен? - Только в самом конце, когда пришлось уходить. Я попытался стать твоим сыном, мне не дали этого сделать. Это стало последним доказательством моей правоты – мы с тобой не можем состоять в таком близком родстве. Ведь любовью сына я бы тебя не смог любить. - А сейчас? - Я не хочу, чтобы меня учил любви какой-то чужак, - лукаво улыбнулся Уильям, - Чем родной человек не лучший учитель? Том не смог не засмеяться в ответ и поцеловал его в макушку. Этот воплощённый невинный грех каким-то образом умещался на нём с ногами, прильнув всем телом, и уже начинал подрагивать от холода, который наполнял комнату через открытое окно. Сгрузив ценную ношу на диван, Том поднялся, чтобы закрыть раму. На улице уже бурлила утренняя жизнь, но в воздухе всё ещё висело ощущение сказочной ирреальности, как будто не было города и посторонних людей, были только солнце, парящий в воздухе снег, он сам и … Эллиот обернулся, чтобы ещё раз проверить, не сон ли это, и столкнулся с очарованным взглядом. - Подожди. Постой вот так, - попросил Билл, и, поднявшись с дивана, стал медленно подходить, - Сейчас в твоих волосах играет солнце, но я не вижу его – я вижу, что светишься ты, и ты - источник света. Я так долго мечтал увидеть лучи в твоих глазах, почувствовать твои тёплые руки, услышать твой голос. Я хочу насмотреться. Том смутился от его слов. Видеть это обожание порой было слишком тяжело. Этот несбывшийся, но самый настоящий король не умел сдерживать своих эмоций. Они были насыщенными, яркими, вибрирующими, что для привыкших к серости и скупости чувств людей было слишком резко. Его чувства были такими же, как и его красота. Уникальный. Ослепляющий. Опасный в этой своей любви. И это тяжело для восприятия. Том опустил взгляд, но это не помогло. Уильям встал на колени и, сжав его ладони в своих, заглянул в глаза. Нежно коснувшись губами кончиков его пальцев, маленький черноволосый ангел тихо заговорил: В глазах цвета мёда поблекло светило, И губы нежнее цветов, В изящных руках живёт страшная сила Я жажду их сладких оков. Я каждый твой жест и движение помню, На плечах чудных родинок россыпь, И мраморных бёдер, изысканно ровных, Гладкость я помню на ощупь. В твоих волосах мотыльком в паутине, Запутался я. Но не дай мне уйти. Дай утонуть в твоей тёмной пучине, Я недостоин тебя, я знаю, прости. Быть может, однажды, я буду в короне, И ты вдруг вернёшься ко мне. Забудешь обиду, поверишь вороне, И вспомнишь, целуя во сне. Уильям замолчал. Обняв колени своего Возлюбленного, он тихо сидел на полу, словно ожидал приговора. Но что мог сказать ему тот, кому были адресованы эти слова, если красота и боль правды больно сдавили горло, а страх потерять не давал пошевельнуться? Только пальцы безвольно путались в волосах цвета воронова крыла, боясь отпустить. Молитва верующего. Одновременно взрослая и по-детски наивная. - Это самое прекрасное, что я когда-либо слышал, - выдохнул Том, немного справившись с царящим внутри хаосом, и потянул своего мальчика вверх в нестерпимом желании крепко обнять. - Я написал это в одну из страшных ночей. Хотел тайно отправить тебе, но Рошфор, естественно, перехватил письмо и вернул мне. И сказал, что тебя убили в Бастилии. Я не хотел жить. - Как и я. Я не хочу без тебя. Уильям положил голову Тому на плечо, оплетя его руками, как лиана. Его горький шёпот щекотал шею, когда он так просто говорил о вещах, которые когда-то убили в нём жизнь. - Арманд, - произнёс он внезапно. Но для Тома это прозвучало привычно и… сладко, - Я боюсь. - Чего? - Не знаю. Прости. - Ничего не бойся. - Ты любишь меня ещё? И он ещё спрашивает? Том целует его в висок и отвечает: - Я люблю тебя всегда, оленёнок.

***