Совсем не герои

      Коридоры академии, как и главный холл, были всё такими же светлыми, как и пол. Элайджа считал, что было бы куда лучше, если бы либо пол, либо стены были тёмными. Потолок, кстати, тоже был светлым.       — Здесь мало что поменялось… — пробормотал брюнет в чёрных очках, поправив чёлку.       — Кроме контингента, — недовольно скривился Тод.       — Элайджа, — губы растянулись в улыбке, а рука опустилась на плечо парня, — нужно быть снисходительнее, — тонкие пальцы погладили плечо, сжали его, и рука тут же исчезла с плеча.       — Тод!       Элайджа поморщился, как от зубной боли.       — Кто это?       — Соколовский, — прошипел Тод, злющими глазами сверля приближающуюся фигуру почти двухметрового амбала.       У этого Соколовского были светлые волосы, близкие к платине, вполне обычные зелёные глаза, пухлые губы и щёки, круглое лицо.       — Кого это ты привёл? — парень был иностранцем, у него был яркий акцент, может быть, он и знал английский хорошо, но стоило ему открыть рот, как можно было точно определить, что он родом из России.       «А потом говорят, что мы мыслим стереотипно, вы только посмотрите на этого амбала. Хотя до Джеремии ему далеко…»       — Меня зовут…       — Я не у тебя спрашиваю, — перебил Соколовский, презрительно взглянув на сопровождающего Тода.       Элайджа возмущённо округлил глаза и оскалился, готовый броситься на русского, но его спутник выставил руку перед парнем в запрещающем жесте.       — Я это запомнил, — он расплылся в улыбке. — Но я всё же представлюсь. Меня зовут Кадис Эстрама ди Рейзел. Я новый ученик этого… — сделал паузу, чтобы обозначить своё отношение, — заведения, — нарочито медленно протянул, после этого повисло напряжённое молчание, которое всё-таки прервали.       — Сергей! Куда ты ушёл? — к ним подскочила какая-то девчонка. — Да сдался тебе этот… А ты ещё кто? — она наконец повернулась к ди Рейзелу.       Её требовательный взгляд ярко-синих глаз не удивил того, к кому было адресовано обращение, похоже, на него вся академия будет так смотреть, задавая один и тот же вопрос. Он рассматривал её: пухлые щёчки, на которых, должно быть, появляются ямочки, как только пухлые губки растягиваются в улыбке, тонкий, курносый носик, накрашенные густые ресницы, аккуратные брови… русые волосы до лопаток. Девчонка была красива, определённо, красива, но если он отвернётся, то даже не сможет воспроизвести в голове её образ, взгляду банально не было за что зацепиться, кроме разве что синих глаз, но всё равно они уступали зелёным глазам Тода. В них он не видел родства, как в изумрудах.       Тод ещё сильнее ощерился, уже напоминая разъярённую собаку, которая мечтает только о том, чтобы хозяин отпустил поводок и дал растерзать дворового кота.       — Кадис Эстрама ди Рейзел, — он медленно, тягуче выговаривал каждое слово, внимательно наблюдая, как интерес в синих глазах уступает шоку и ненависти.       «А ей-то я чем не угодил?»       — Т-ты!.. — она посмотрела на Тода, который гордо поднял голову и сверху вниз победно насмехался над ней.       — Что? — улыбка прилипла к лицу ди Рейзела.       «Она вроде бы британка… Тогда почему так реагирует на меня и Элайджу? А, — пришёл к логическому выводу, — она, наверное, сторонник тех, кто восстал против меня ещё до битвы при Дамокле. Или кто-то, кто пострадал от моего правления… Но чтобы запоминать все фамилии… неужели она настолько злопамятна? Хотя Валентайн был премьером. Ой, да и плевать. Мне-то что?»       Он заметил, как её ладони сжались в кулаки.       — Подумай трижды, прежде чем начнёшь распускать руки.       — Я — Эмили Рузенкрейц.       — И? — не понял ди Рейзел.       «Ну и что? Рузенкрейцы… — попытался вспомнить он хоть что-то, — да кто это вообще такие?» — мозг не соглашался выдать информацию, очевидно, это и не было важно для него.       — И?! — взбесилась девчонка.       — Ну да. Мне что-то должно сказать твоё имя?       Она задохнулась от возмущения, а он упивался этим чувством. Как же он любил осаждать тех, кто мнил из себя черт-те что. Нет, он, конечно, польщён таким вниманием к своей персоне, пусть даже он и носит фальшивое имя, но то, что она запомнила его фамилию, ещё не значит, что он обязан запоминать её. Тем более, если она была противником его режима, то таких вообще-то убивали сотнями и тысячами.       — Не нужно считать себя пупом земли.       Её рука дёрнулась, и вот она уже замахнулась на него. Ладонь летит к его щеке, но он перехватывает её руку.       — Ты хорошо подумала? — он выглядел невозмутимым. — Если это так, то я отпущу руку, и ты меня ударишь, как и хотела. Но в таком случае я этого не забуду, Эмили Рузенкрейц. И уж не сомневайся, я всегда плачу по счетам, пощёчин я не забываю. Но что-то мне подсказывает, что ты совсем не подумала. Какое недостойное поведение… — даже не скрывая своё наслаждение и общий духовный подъём, протянул ди Рейзел.       — Я так и знала. Ты похож на Тода, — она одёрнула руку, — и на вашего хозяина, — зло выплюнула. — Сдох он, правда, — Рузенкрейц подло улыбнулась.       — Верно, — парень не просто отзеркалил улыбку, но сделал её ещё более жуткой и даже… мерзкой, пусть даже половины его лица не было видно, но и открытой части хватало. — Ты права, мы похожи, и ты даже не представляешь насколько.       — Только ни на что не способны, — продолжала гнуть своё.       — Орёл не ест насекомых. Это они пытаются обратить его внимание на себя и ужалить, только толку? Не достанут, а если и достанут, то как пчёлы: ужалили и подохли. А орёл уже через пару дней и не вспомнит об этой глупой пчеле, верно, Элайджа?       — Верно, — Тод опустил взгляд к полу и усмехнулся.       — Тебе стоит о многом подумать, Эмили Рузенкрейц. В особенности о месте в этом мире тех, кто тебя окружает. И о своём тоже, — он повернулся к Тоду.       — Ты совсем страх потерял, ди Рейзел?! — взревел Соколовский, пока Эмили из-за шока только и могла что стоять, как вкопанная.       — Для того, чтобы что-то терять, нужно сначала это иметь, Сергей, — заметил дворянин. — О страхе перед чем или кем ты говоришь? Перед вами, детьми? — тихо засмеялся. — Не слишком ли ты большого о себе мнения?       — Ах ты дрянь!       Русский кинулся на Кадиса, когда он стоял спиной к Сергею. Но не тут-то было. Элайджа сделал выпад в сторону Соколовского, извернулся и, схватив его руку, заломил за спину, вынудив парня согнуться и остановиться. Ди Рейзел повернулся, уголки его тонких, идеальных в своих пропорциях губ поползли вверх, левый уголок чуть выше. Русский попытался вывернуться, но Тод ударил его коленом в спину, едва он выпрямился. Ди Рейзел уже показал ряд ровных белоснежных зубов, и не трудно было догадаться, что в его глазах плещется восторг.       — Что тут происходит?! — крик из конца коридора, японский акцент. — Тод! Соколовский! Вы что, опять?! Как же вы меня задрали! — ревел мужчина, приближаясь к их застывшей компании.       — Элайджа, — ди Рейзел кивнул, Тод отпустил русского и в следующую секунду встал рядом с компаньоном.       — Что опять? — прошипел японец, сверкая злющими карими глазами. — Ещё восьми нет, а вы уже разборки устроили, вы у меня в печенках сидите, — он ткнул большим пальцем в горло.       — Мы… — попыталась объясниться девушка.       — Не стоит, госпожа Рузенкрейц, мне известно, что и Вы принимаете участие в этом безобразии.       Брюнет в очках умилённо улыбался (и пусть этого умиления в его глазах никто не видел из-за очков).       — А он ещё улыбается! — обратил внимание на ди Рейзела мужчина. — Вы вообще кто?       — Кадис Эстрама ди Рейзел.       — Замечательно, теперь и у господина Тода будет группа поддержки… — пробормотал он и потёр переносицу, поправляя очки. — Я вас из академии вышвырну, если не прекратите, — он пригрозил всей компании. — И плевать, что у вас самые высокие баллы!       Прозвенел звонок.       — Придёте на урок позже меня — я вам самый низкий бал влеплю, посмотрим, как вы будете исправлять его. Идите!       Все покорно поспешили в класс. Все кроме ди Рейзела, а Тод, сделав пару шагов, остановился, повернулся и обеспокоенно посмотрел на совершенно не спешащего никуда Кадиса.       — Вы меня плохо расслышали?       — Нет, у меня со слухом всё в порядке. Я не цепляюсь за оценки. Если спешить куда-то, то не насладишься миром, — в подтверждение этого он принялся рассматривать стену как произведение искусства. — А я давно здесь не был.       Японец заскрипел зубами.       — Пока Вы в академии, Вы подчиняетесь мне.       — Боюсь, что не могу признать подобного расклада, — ди Рейзел повернулся к учителю. — Равным — да, выше — ни в коем случае, — он круто повернулся на пятке и быстро зашагал к Тоду. — Пойдём, Элайджа. Это место — прямо кладезь развлечений! — чуть ли не захлопал в ладоши от восторга, он мог поклясться, у него даже слюни потекли в предвкушении.       — Сато Вам устроит… — пробормотал Тод, — он вообще хороший, но раздражительный… к тому же классрук.       — Не смертельно. Валентайну я проблем не создам. Тебе тоже, не волнуйся. Хотя не похоже, что волнуешься из-за этого. О чём ты думаешь?       — О том, что из Валентайна, наверное, отец получше, чем из…       — Не говори его имя, — перебил он Тода. — Не хочу слышать.       Тод кивнул, уткнулся в пол и молча пошёл дальше. Его спутник вздохнул, они завернули за угол.       — Элайджа, — брюнет корпусом прижал Тода к стене и взял его лицо в ладони, — могу я просить тебя кое о чём?       Тод дрожал, широко распахнув глаза, он смотрел на компаньона, как кролик на удава, совершенно безвольно. Элайджа непроизвольно потянулся к своим щекам и сам не заметил, как накрыл своей правой ладонью его и едва сжал, второй рукой щупая стену, надеясь прийти в себя от холода бетона. Он, завороженный, всматривался во тьму стёклышек: за чёрной пеленой начинает плясать красный огонёк. Пламя подобно вспышке: оно набирает яркости и наливается алым, приобретая в конце цвет уже венозной крови, а после подобно кровавой реке, её течение замкнуто в круг, а в самом центре — чёрный водоворот, в который стекает весь этот непомерный объём красной воды. Он видит сквозь эту чёрную пелену, ему кажется, что он знает всё: как выглядят глаза императора, что он чувствует; ему кажется, что он знает обо всех его желаниях, знает, что он хочет сделать с этим проклятым «новым миром», построенным на его собственных костях и крови, где не нашлось места ему самому. Эти глаза — отражение этого мира.       Тод не произносит ничего, он хочет, его губы шевелятся, но он не может издать ни звука. Но императору не нужны слова, чтобы понять его.       — Пожалуйста, Элайджа, — одна рука опускается на шею и скользит ниже, к плечам, другая — ложится на затылок, и вот они уже совсем близко друг к другу, так близко, что Элайджа чувствует тепло, исходящее от ви Британии, — пожалуйста, не… не замыкайся. Позволь мне… — он вдыхает, пытаясь успокоиться и подобрать слова, — понять и чувствовать. Не отстраняйся от меня, прошу.       Тод только кивает, самозабвенно и быстро. Он не знает, как смотрит на Лелуша: болезненно и… влюблённо, взгляд на грани безумия.       — Хорошо, — тихо произносит ви Британия и медленно, с неохотой отстраняется.       Ему и впрямь было плохо последние дни. Элайджа совершенно не желал то ли говорить правду, то ли признавать её для самого себя. Всё время молчал, ходил с почти одинаковым, каким-то печальным выражением лица. Может быть, он решил не тревожить его подобным. Но ему хотелось быть потревоженным. И ему хотелось тревожить.       — Пойдём, — Элайджу взяли за руку и повели. — А, куда, кстати, идти?       — В-вон кабинет, — Тод кивнул на нужную дверь.       В кабинете галдели из-за отсутствия учителя. Этот галдёж был слышен даже через закрытую дверь. Где пропадал Сато, непонятно, заблудился, что ли, в этих коридорах? Они остановились возле двери и вслушались. Дверь была чуть приоткрыта, так что всё было слышно очень хорошо.       — Ди Рейзел? Это который герцог? — послышался тоненький девчачий голосок.       — Сын его, а не герцог! — раздался бас того самого Соколовского. — Ублюдок, — презрительный тон сквозь почти плевок, — не лучше Тода. Прям две капли воды.       Элайджа уже набычился и зло скривился, но брюнет прижал его к себе и погладил по голове, при этом улыбаясь, вслушивался в слова одноклассников.       — Нужно уметь слушать, Элайджа, — прошептал он.       — А что он… сделал? — снова девушка.       — Решил макнуть в грязь, вот что, — огрызнулась уже Рузенкрейц. — Захотел показать, где чьё место… Ну ничего… он ещё увидит, где ему место, — протянула девушка.       — Эй, Рузенкрейц, я слышал ваш разговор. С кем он там тебя сравнил, с насекомым?       — Заткнись, Листон! Что, думаешь, раз тут сынок герцога, так можно морду поднять?       — Это ты её опустила. Ты и твоя поганая семейка, подумать только, предать доверие императора и плести заговор! Это ваша семья предала всю Британию, и это ты якшаешься с нумерованными! Только и можешь, что как муха, мозолить глаз, на большее не способна, — уже прорычал, очевидно, британец. — И ди Рейзел правильно сказал, ты ужалишь и подохнешь от этого, а твоя жертва на следующий день забудет о тебе, как это было с твоей семьёй! На тебя всем плевать, Рузекерейц!       «Теперь понятно… Точно, Рузенкрейцы, их же Джеремия должен был устранить… Но почему девчонка жива? Джеремия, что с тобой случилось, чего это ты меня ослушался?»       — Листон! — рявкнул Сергей.       Послышалось, как стул грохнулся на пол. И дверь тут же распахнулась. В кабинет вошли двое и увидели следующую картину: Соколовский схватил Листона за горловину свитера и занёс руку, они комично замерли. Гвалт стих, преобразился в тишину, переполненную звенящим напряжением. Незнакомец шёл первым: его уверенная и несколько грубая походка контрастировала с плавностью движений Тода, каблуки звонко стучали о паркет в то время, как Элайджа ступал бесшумно.       Этот человек предпочёл сегодня надеть тёмно-синий костюм-тройку, пиджак был расстёгнут, а на дорогом тёмно-алом галстуке в пурпурную клетку блестел зажим для галстука, по переливу камней опытный глаз мог понять, что тот инкрустирован бриллиантами, равно как и запонки. Но всё это — заморочки богатых, на которые смотрят только такие же богатые, людям несведущим и в голову не придёт рассматривать мелкие запонки, тонкую застёжку или наручные часы. Длинная чёлка закрывала половину его лица, глаза были надёжно закрыты чёрной пеленой солнцезащитных очков, поэтому составить хотя бы примерное представление о внешности этого незнакомца не представлялось возможным. Наблюдателям были открыты только тонкие губы, впалые щёки, удлинённое лицо, классическая форма носа (прямая спинка и плавно закругляющийся кончик), острый подбородок. Вроде бы много, но недостаточно. Никто не видел его глаз, но чётко ощущал на себе изучающий, пристальный и даже презрительный взгляд (пусть мимикой он этого не выдал). Вокруг незнакомца клубилась аура превосходства, насмешки и опасности. Угроза читалась в его идеальной осанке, в том, как он привычно стоял перед ними и не чувствовал дискомфорта. А ещё в том, как позади него стоял Тод: Элайджа всегда ходил с видом, будто он император и ему все обязаны, но в этот раз была насмешка, и его глаза, и без того казавшиеся каким-то дикими и страшными, стали ещё хуже. Насмешка не твердила того, что к нему пришла подмога, она говорила, что он победил.       — Что за поведение? — начал внезапно отчитывать одноклассников незнакомец. — Конечно, перегрызть друг другу глотки проще, чем найти иное решение проблем, — он скривил губы и нос, лицо покрылось несколькими морщинами. — И это британцы, — фыркнул.       Сергей поражённо отпустил британца.       — Я… — начал Листон, но его перебили.       — Говори, когда к тебе обращаются, а не когда вздумается, — в приказной манере предупредил незнакомец. — Я так полагаю, что моё имя вам известно, — тут он повернул голову к доске и усмехнулся, прочитав тему урока. — Вижу, я вовремя. Чтобы обо мне не сложилось ложного мнения, хотя, я думаю, оно уже имеется, говорю сразу: я не собираюсь участвовать в ваших склоках, но терпеть хамского обращения к себе или к… Элайдже, — он повернул голову в сторону нахмурившегося парня, — я не намерен. И не намерен на эти ссоры смотреть, — тут он повернул голову в сторону Листона. — Так что, из всего вышесказанного подытожу: пока вы не трогаете нас, мы не трогаем вас. Учитель, — он резко повернулся к Сато, которого до этого не замечал класс, — спасибо за выделенное время, — он кивнул.       Тод всё это время стоял позади. Весьма странное поведение: Элайджа всегда любил быть первым везде, а чтобы вот так стоять в чей-то тени, да ещё и молчать… Сато не понимал причину подобного поведения: то ли это была какая-то благодарность, то ли из-за статуса он признавал ди Рейзела выше и не оспаривал его первенство, то ли это что-то личное. Но это уже не нравилось Сато. Этот ди Рейзел ощущался не просто как опасность, а как ад, как человек, прошедший этот ад и нёсший его за собой как тень. И пусть он не знал этого, но был прав.       Ди Рейзел уселся рядом с Тодом и как-то странно замер, вроде как смотря на доску и ожидая, когда же учитель разорвёт в клочья повисшее молчание. Сато показалось, что он даже не дышит, а нет, вот плечи едва заметно вздымаются. Но то, какой напряжённый сидит Тод, и в особенности то, как он украдкой поглядывает на соседа… заставляло сердце сжиматься в тревоге. Сато украдкой взглянул на доску, с каким-то ужасом посмотрел на то, что сам написал и быстро отвёл взгляд.       — Пишем тему, — указал на доску: «Правление Лелуша ви Британии».       Учитель заложил руки за спину и прошёлся по классу.       «Мда… Тод и так не подарок был… но эта тяжёлая артиллерия, которую он притащил, просто нечто… И если эта артиллерия и останавливает Тода, то только чтобы самой выстрелить. Один краше другого. Кто дальше будет? Кровавый император?» — с такими мыслями он остановился прямо возле ди Рейзела.       Сато заглянул к ним в тетради. У Тода буквы были угловатыми и с какими-то непонятными, лишними штрихами, часто недописанные и оттого не разборчивые, с сильным наклоном влево. А вот у ди Рейзела почерк размашистый, буквы стоят вертикально, а заглавная буква в отличие от остальных заканчивалась изысканной завитушкой. Но вот в какой-то момент обладатель ручки будто сорвался, и буквы сильно наклонились вправо и утратили прежнюю разборчивость.       — Учитель, что-то случилось? — тихо спросил ди Рейзел, не поворачиваясь к стоящему сзади Сато.       «Ты случился, ди Рейзел. Что же ты мне так не нравишься?»       — Нет. Полагаю, — он вернулся к доске, — объяснять, кто такой Лелуш ви Британия вам не нужно, — пристальный взгляд карих глаз коснулся каждого. — Отлично. Но это не значит, что мы не будем его учить и что вы и так всё знаете.       — Конечно, знаем, — хмыкнул Соколовский.       — Ну тогда назовите мне хоть что-то, кроме террора и битвы при Дамокле.       И парень, и класс молчал. Тод вообще смотрел куда-то в окно, но Сато знал, что Тод слушает и ответит, но только если его спросят.       «Может, он вообще живёт по тому принципу, который ди Рейзел озвучил Листону? Хотя обычно Элайджа весьма щедр на оскорбления в адрес Рузенкрейц и Соколовского, иногда ещё Эллу трогает, так что вряд ли. Что-то другое, он не решается говорить в присутствии этого ди Рейзела. Либо он его боится, либо безмерно уважает…»       — А Вы, господин ди Рейзел, знаете?       — Знаю, — он улыбнулся.       — Ну назовите.       — Манифест «О равенстве народов мира», устранение зреющего заговора дворянства… — он пожал плечами. — Что, ещё?       Боже, ему так лень думать и вспоминать хоть что-то… Он сюда не учиться пришёл, он бы вообще ни за что не согласился на этот ад с идиотскими домашними заданиями, если бы не Тод.       — Ну потрудитесь вспомнить, — хмыкнул учитель и сложил руки на груди, ядовито осматривая нового ученика.       Ди Рейзел сжал губы.       Вообще-то та жизнь воспринималась как… как что-то чужое, в смысле он осознавал то, что то был он, но он словно насильно вытаскивал эти воспоминания, он рылся в своих же воспоминаниях, как в воспоминаниях кого-то другого. После смерти и пребывания в этом аду, если так можно выразиться, воспоминания путались, в голове нужно было бы навести порядок, но за две недели он так и не удосужился этого сделать, ибо лень и плевать было. А тут вон оно как… нужным оказалось…       — Даровал свободу колониям.       — А потом захватил весь мир, — фыркнул учитель, — широкий жест, — он улыбнулся.       — Ну это лучше, чем ничего, — пожал плечами Кадис.       Чёрт! Что он делал? Он судорожно шарил по уголкам своего сознания в поисках ответа, но мозг подкидывал только вид побеленных стен и того, как алые капли свежей крови брызгали на них, как кровь стекала по коже и заливала пол.       «Господи, я такое, кажется, испытывал только когда напивался…»       Зря он это про себя заметил. Разум тотчас подкинул воспоминание, как они со Стаффордом пьяные беседовали на возвышенные темы (хотя он не уверен, с этим человеком вообще возможно всё).       Вот почему?! Почему эту камеру и это пьянство он считал за свою жизнь и вспоминал быстро, а эти чёртовы реформы, которые решали судьбу мира, разум отказывается принимать как часть его жизни? Это вообще законно? Знал бы Сато, что он, Кровавый император, сам затрудняется сказать, что он такого делал… Так и хотелось сказать, что жил — не тужил. Господи, ему нужны ответы! Он же не может так оплошать, изучая своё же правление!       Хотя ему — настоящему ему, не ведомому непонятной нуждой подарить людям новый мир и так далее, — в общем-то было плевать на те реформы, он, как и любой нормальный человек, запоминал то, что приносило какое-никакое удовольствие. Он забывал про реформы, стоило только подписать документы, забивал голову пьянками, камерами, просто сном, лишь бы не думать о предстоящей смерти, а эти реформы напоминали ему о ней. Так что всё вполне естественно. Последние два месяца — это не было его раем, это было освобождением от маски рука об руку с адом. Мысли о «Реквиеме по Зеро» так и грозились вновь захватить его разум. Ему не хотелось умирать, ему хотелось жить! Разве он не заслужил жизни? Почему он один должен расплачиваться? Почему Шнайзель, Корнелия, Стаффорд — такие же убийцы, как и он, будут жить, а он нет? Какое ему было дело до чужих людей и этого нового мира? Зачем он поверил в эту ложь, чтобы обманывать после всех остальных?       Два месяца… Два месяца ада для всех людей. И его личного котла ожидания неизбежного, предсмертной агонии, в которой он варился один. Почему он один должен был страдать? Пусть страдают все! Они же хотят нового мира, так пусть потрудятся ради него, пусть заслужат!       — Знаете, господин ди Рейзел, если Вас учили сохранять загадочный и умный вид, то тут об этом стоит забыть. И если Вы и впрямь знаете, то отвечайте, а не отмалчиваетесь.       «А этот умный вид создают очки?» — хмыкнул он про себя.       — Боюсь, то, что знаю я, не стоит знать никому. А то, что хотите услышать Вы, есть и в учебнике. Я не люблю говорить то, что уже озвучено или известно другим.       — Дерзость при себе оставьте, равно как и свои предпочтения.       — Вы и вправду хотите это услышать? Хорошо. Я мало что помню, меня тогда не особо интересовало то, что творится за пределами дорогих поместий или дворцов. Лучше всего я запомнил, как каждый божий день открывалась железная дверь и слуги с каменными, совершенно безжизненными лицами оттуда выносили вёдра, наполненные красной водой, как в этой воде плавали сгустки крови. Я слышал крики и мольбы тех, кого вели вглубь, я видел, как они кидались к кому попало, кидались к окнам… и я до сих пор не знаю, бежали ли они к ним из желания обрести свободу, убиться или в последний раз посмотреть на палящее солнце, — его тон оставался холодным. — Их волокли к этим же железным дверям, они вели в пыточные… Я видел, как Десятый рыцарь волок по полу за волосы какую-то девушку, она визжала, а он всё ржал и ржал… — уже тихо протянул ди Рейзел, а класс молчал, потрясённый откровением. — А потом её изуродованный голый труп вынесли из дворца, запаковали в чёрный пакет и бросили на заднем дворе, как мусор, катафалк приехал быстро. А ещё…       — Хватит! — оборвал ди Рейзела опомнившийся Сато       — Я видел человека, который хлыстом избивал пленника, он всё бил-бил его, — хрипло, с болезненным наслаждением продолжал обрисовывать картину ди Рейзел, — он так искусно бил, что от тела отлетали куски кожи, её слои свисали с мяса…       — Ди Рейзел!       — А ОН пожирал взглядом творившееся насилие и упивался им. А знаете, почему? Потому что ОН дал всем свободу. И всем сорвало крышу. И теперь все они, как наркоманы, хотят её снова, — он облизнул верхнюю губу.       Наверное, ди Рейзел так и продолжал бы своё увлекательное повествование, если бы Тод не положил на его плечо руку и не сжал. Только тогда он опомнился и даже вздрогнул, вернувшись из того мира, наполненного только кровью и белыми стенами.       — Я сказал, кроме террора, — напомнил Сато.       — Но я больше ничего не помню, — с болезненной дрожью ответил ди Рейзел.       Пусть лучше он будет помнить эти подвалы, боль других, чем свою, пусть лучше другие мучаются, чем он… Он устал мучиться, чем он заслужил такой ад? Что может быть ужаснее, чем загнать себя в какие-то рамки, оказаться в плену у своей же лжи, жить в ней, поверить в неё и идти на плаху, подгоняя себя ложной верой в какие-то идеалы?       Сато вздохнул, прикрыл глаза, чтобы затем резко их распахнуть.       — Господи, госпожа Легран! — он увидел, как одна особо впечатлительная девчонка побледнела и, кажется, начала терять сознание, конечно, ничего особо красочного ди Рейзел не сказал, но, похоже, для девушки и этого было достаточно. — Боже! — он подбежал к девушке. — Господин Соколовский, девушку на руки и в медпункт со мной, — тут же распорядился Сато, и уже через пару секунд они вышли из кабинета.       Класс непривычно долго молчал, пока наконец та самая девчонка, которая расспрашивала Соколовского о новеньком, тихо не спросила:       — Ди Рейзел… — она замялась, — ты и вправду… это всё видел?       — Да.       — Но… почему?       — Потому что выбора у меня не было, меня заставили, — он сказал это чересчур спокойно, даже как-то по-наплевательски.       Если бы он не творил этот террор, не прыгал в него с головой, то, вероятно, убил бы Куруруги и был бы дальше императором…       — Император?       Кадис кивнул и сжал губы. Ну кто же ещё мог заставить его смотреть на подобное, если не он сам? Кто, если не все его демоны, объединившиеся в одного, у которого даже имя есть — Кровавый император.       — Это из-за отца?       — Да, это всё из-за отца, — он будто сдерживал эмоции, но ощущение обманчиво, он просто пытался сделать вид, что он хоть что-то чувствует по этому поводу.       Он не солгал. Всё, всё, что произошло, всё, что с ним стало, что он натворил — всё это было из-за его отца, Чарльза ди Британии. Он кинул его на произвол судьбы, оставив наедине со злобой и жаждой мести. И всё это время брошенному мальчику не оставалось ничего, кроме как тешить себя мыслью, что это он отрёкся от отца, а не тот от него. Ну ничего, Лелуш получил достаточно уроков, он многое пережил, и спустя годы сам смешал отца с грязью, навеки вычеркнув его сознание из этого мира.       — И ты даже не пытался остановить это? — Рузенкрейц скривилась в презрении.       — Рузенкрейц, заткнись, — прошипел Тод.       — Я не герой, герои зачастую умирают, их громко помнят и быстро забывают. Я не останавливал это, мне было… плевать.       Плевать, что чувствуют другие, лишь бы раствориться в ощущении власти над ними, чувствовать себя властителем чужих и своей судьбы, лишь бы не помнить о «Реквиеме по Зеро».       — Какой же ты моральный урод, не способен даже на сострадание, — фыркнула Эмили и отвернулась. — Элла, не лезь к нему, он тварь редкостная. Ещё и урок сорвал.       — Ты так из-за этого страдаешь? Заучка, — Кадис хмыкнул.       Элайджа продолжил отмалчиваться и в итоге просто принялся от скуки читать книгу. Ну как сказать, неудачно, только он открыл было интересующую страницу, как тут подскочил этот Листон и принялся допрашивать его соседа:       — Ди Рейзел, а, ди Рейзел! Ты и вправду виделся с императором?       — Да.       — Ну так расскажи о нём, — рыжий парень одарил его улыбкой.       — Не хочу, спроси у Элайджи, он тоже с ним знаком лично.       — Элайджа тоже не хочет, — поджал губы и обиженно посмотрел Листон на Тода.       — В таком случае, не могу ничем помочь.       — Да что вы это храните как гостайну?! — психанул Листон. — А может, вы с ним не знакомы?       — Может быть, — пожал плечами Кадис и демонстративно пододвинулся поближе к Тоду, уткнувшись в книгу.       У Элайджи перехватило дух, когда он вновь ощутил слабое тепло от тела спутника.       Британец фыркнул и отошёл от них.       — Листон, ты только зря стараешься, — засмеялась Эмили.       — Рузенкрейц, не забывай, твоего соколика здесь нет, кто тебя защитит?       — Ну, скажем, мы, — подали разом голос несколько парней.       Листон поморщился и непроизвольно повернул голову к Тоду и ди Рейзелу, которые наблюдали за происходящим. Ди Рейзел улыбался, а Тод смотрел равнодушно, и оба явно не собирались оказывать Листону поддержку.       — Что, в этот раз не будешь останавливать драку? — спросила Эмили в полупрезрительной манере.       — А разве до неё дойдёт? — хмыкнул Кадис. — Листон, заткнись и читай книгу.       — Иди к чёрту, ди Рейзел, кто ты такой, чтоб я тебя слушался?       Горячая голова Тода снова продиктовала тому подорваться с места, но ди Рейзел схватил его за руку и дёрнул, заставив сесть обратно на место. Кадис пожал плечами, повернувшись в сторону Рузенкрейц:       — На этом моя работа здесь окончена, — и продолжил наблюдать за замершими и злыми парнями, готовыми поубивать друг друга.       — Ди Рейзел, захлопни пасть, — зарычал кто-то из компании.       — Да? Или что? Что ты мне сделаешь, мальчик? — радостно протянул Кадис.       И началось… Тот, кто сказал ди Рейзелу заткнуться, кинулся на него, но Кадис подорвался с места, крутанул стул вокруг себя и выставил перед собой, как препятствие в последний момент, и не успевший остановиться ученик ударился, споткнулся об стул и полетел носом в пол. Упавший скатился со стула и шлёпнулся на пол, прямо в ноги к ди Рейзелу. Дворянин отошёл, его улыбка резко съехала с лица, из-за чего та часть, которая была видна, казалась жёсткой и колючей. Тод вскочил, положил руку на пояс и едва заметно повернул корпус. Они так и замерли.       «Он что, огнестрел притащил сюда?» — промелькнула мысль в голове у экс-императора, как только он заметил жест Элайджи.       И именно в этот момент решил вернуться Сато.       — Нет, вы издеваетесь! — заорал Сато. — Господин ди Рейзел, Вы тоже принимаете в этом участие?       — А почему нет? — наивности в тоне не занимать.       — Боже, я думал, Вы умнее… Сядьте все! Однажды, так и знайте, вы все здесь присутствующие доиграетесь, вас ведь реально выгонят из академии, стоит мне прекратить это покрывательство, — он потёр виски. — Ладно, открываем тетради и пишем конспект, — вздохнул и, кажется, успокоился. — Лелуш ви Британия взошёл на престол… кстати, а давайте, скажите… ну говорите, — учитель кивнул на Кадиса.       — Двадцать первого июля две тысячи восемнадцатого года, — ди Рейзел улыбался и выглядел даже гордым.       — Верно. А битва при Дамокле?       — Через семь дней.       — И за эти семь дней он успел провести ряд реформ, — кивнул Сато. — Самыми значимыми стали: манифест «О равенстве народов мира», манифест «О свободе колоний», лишение дворянских титулов более половины существующих на тот момент фамилий, а также национализация предприятий, принадлежавших им. Таким образом, аристократия раскололась на «старую» — лишённую титулов и привилегий — и «новую» — получившую ещё больше свобод. И недовольные решили плести заговор против намедни взошедшего на престол императора. Но! — Сато поднял указательный палец вверх. — У Лелуша ви Британии оставались союзники, причём союзники сильные. Заговор раскрыла Тайная канцелярия, а на устранение заговорщиков были отосланы новые рыцари Круглого стола, возглавляемые Первым рыцарем — Джеремией Готтвальдом.       Да, он прекрасно помнил то время. Какие счастливые, кровожадные рожи были у закадычных дружков — Веллингтона и Миллера. С какой жёсткой мрачностью отправлялся Готтвальд на очередное задание. Как тяжело вздохнув, отправлялись остальные рыцари казнить очередных восставших вместе с семьями. И как одобрительно улыбался и смотрел Стаффорд.        — Рыцари Круга, занимавшие свои посты при прошлом императоре, не признали Лелуша ви Британию и решились воспользоваться отсутствием большинства действующих рыцарей Круга, чтобы напасть на него в ныне разрушенной столице империи — Пендрагоне. Их остановил Нулевой рыцарь Куруруги Сузаку, из всех напавших выжил только Джино Вайнберг. Эти события вошли в историю как «Неделя длинных ножей». Британцы предпочитали отмалчиваться, государственные СМИ были взяты под контроль и говорили о Лелуше ви Британии как об освободителе, так же про него говорили и по всему миру. И неудивительно, что когда Британия изъявила желание вступить в ССШ, главы стран согласились на встречу в этой самой академии.       Он улыбался, слушая учителя. Видно было, что Сато любит историю — так самозабвенно он отдавался рассказу. И всем нравилось, как он рассказывает.       — Запишите дату. Двадцать восьмого июля состоялось собрание в академии Эшфорд. Однако Лелуш ви Британия не был глупцом, как ими не были и председатели ССШ, которые чётко понимали, что император Британии пожертвовал пешками — колониями и аристократией — ради того, чтобы, воспользовавшись доверием всего мира, поставить мат королю — получить неограниченную власть в ССШ, а значит, и над всем миром. Так уж сложилось, что политический вес государства в ССШ определялся количеством населения, а Священная Британская империя на тот момент занимала первое место по численности населения, впрочем, как и сейчас. Когда эту мысль высказали председатели ССШ и предложили Британии ограничить количество голосов или вовсе разделить Британию, император отдал приказ о нападении британской армии на весь мир. Как только это произошло, летающая крепость Дамокл выпустила боеголовку фреи и ударила по столице империи, стерев город с лица земли вместе с двадцатью миллионами жителей и всеми возможными наследниками на престол, кроме самого императора, Шнайзеля эль Британии, Корнелии ли Британии и родной сестры императора — Нанналли ви Британии, они были в этой самой крепости. Собрание было сорвано, а председатели взяты в заложники, все они находились на императорском флагмане — Авалоне. И Авалон с внушительной частью войск двинулся к подлетевшему к Токио Дамоклу. ССШ доверили свою армию Шнайзелю, дабы тот остановил своего единокровного брата и в последствии занял престол. И вот, ровно в час дня началась битва. И если по началу Орден Чёрных Рыцарей теснил британскую армию, несмотря на ухищрения императора — подрыв залежей сакурадайта и как следствие выведение из боя около четверти найтмеров противника, — то уже через час напряжённого боя Нулевому рыцарю удалось пробить брешь в защите крепости — и несколько найтмеров, в том числе сэра Куруруги и императора, попали в крепость. Там, защищая господина, нашёл свою смерть Нулевой рыцарь, он пал от руки Кодзуки Карен, как мы знаем, его давнего врага на поле боя. Кодзуки тоже погибла бы, если бы её не спас Джино Вайнберг. Но вряд ли это убийство Куруруги принесло свои плоды — до императора уже было не добраться, ключ от Дамокла был у него, равно как и Шнайзель… и Нанналли. Как и весь мир, — Сато вздохнул. — Корнелии удалось скрыться. За этот день с учётом жителей Пендрагона погибло более двадцати миллионов людей, после этот день прозвали «Кровавым воскресеньем».       Да, всё было именно так. Именно такой план у него был, конечно, про конечную цель этого плана мало кто знает, но так всё верно.       — Так началась диктатура Лелуша ви Британии над всем миром.       — Кровавое побоище, а не правление, — фыркнул Соколовский, пришедший вместе с Сато.       — Ну, — японец пожал плечами, — быть мягкосердечным, когда тебе нужно удержать весь мир в своих руках, идея так себе, — развёл руками и вздохнул. — Думаю, всем известно, что правление девяносто девятого императора — это симбиоз репрессий, кровавых расправ, сфабрикованных дел, когда опасней всего было быть рядом с императором, а не среди простых людей, — он посмотрел на Тода и ди Рейзела.       И оба они сидели равнодушные, но внимательные, Тод точно, а вот ди Рейзел излучал такую ауру.       — Эти два месяца принцесса Корнелия с её отрядом пыталась всячески добраться до императора или вставить палки в колёса, но неудачно. Возвращаясь к тому, что творилось по всему миру, власти Британии желали подавить дух недовольных и желающих восстать, а потому решили казнить всех главных действующих лиц того времени: главный состав ОЧР, императрицу Китая и её верного советника, пилота-аса Кодзуки Карен… — учитель перевёл дух, — Джино Вайнберга, — он поднял брови, смотря в пол, — а также принца Шнайзеля и принцессу Нанналли. И казнь должна была быть показательной, более того, на ней должен был присутствовать сам император. Обвинив их в терроризме и предательстве Родины, император приказал начинать казнь… Но не успел раздаться первый выстрел, как появился Зеро.       В голове — вспышки воспоминаний, яркие пятна, они сливаются друг с другом, перемешиваются в одну кашу, из которой рождается картина. Зеро ближе, ближе… он улизнул от Готтвальда… перескакивает Нанналли… Зеро уже рядом, и он может увидеть своё отражение в маске. Блеск меча. А потом боль, ужасная боль в груди, ощущение того, как жизнь вытекает из него вместе с кровью, сильный удар головой. Мир рябит, во рту кровь, дышать невозможно. Он видит Нанналли, она испугана. И в голову не приходит ничего лучше, кроме как заставить страдать и её. Почему это он один должен страдать?! Он показывает ей свои воспоминания, свой план по построению «нового мира», он показывает ей это в упрёк: из-за неё он пошёл на всё это, а она предала его. Пусть знает, кто здесь кого не достоин. Он отыгрывается на ней в последние мгновения. И вместе со смертью приходит осознание, что он не хочет ни этого мира, ни счастья сестры, что ему так плевать на всех этих людей, что он просто хотел мести всем… он просто хотел отплатить миру за всё. Приходит осознание, что если бы он выжил, то… разрушил бы всё это.       Тод не задумывался о своих действиях, когда увидел, что ладонь ди Рейзела начала трястись. Он просто схватил её и сильно сжал. Элайджа нахмурился и сочувственно смотрел на профиль соседа, пока того трясло в ознобе от собственных воспоминаний. О да, Лелуш прекрасно помнит любую боль, особенно эту, помнит как свои собственные воспоминания, а не параграф из учебника.       — Смерть Лелуша ви Британии повлекла за собой кризис. Экономический, политический, социальный. В мировой истории это называют Октябрьским кризисом, в истории Британии, пострадавшей от последствий больше остальных, это «Великая депрессия», которая, по мнению авторитетных британских историков и не только, продолжается и сейчас… — прозвенел звонок. — Хотел начать сегодня, но… — покосился на ди Рейзела, — времени не хватило. Что ж, соответствующий параграф на самостоятельное изучение, проведу тест, так что учите.       — Только же второй урок будет! — пожаловался Листон.       — Ну и что? — посмотрел на совсем поникшего Листона. — Ладно. Теста не будет. Я буду спрашивать по тому, что рассказал и по учебнику. Жду на литературе. Господин ди Рейзел, а Вас я попрошу остаться.       Ди Рейзел послушно остался в кабинете, Элайджа тоже и по всей видимости уходить не собирался, он вцепился в предплечье соседа и чуть ли не ткнулся о него носом. Когда наконец все остальные покинули класс, Сато произнёс:       — Ещё одно подобное действие — и вылетите отсюда. Это же надо додуматься рассказывать такое детям! Первый день, а уже девушку до обморока довели… Вам бы книжки писать.       — Боюсь, что это звучало отвратительно, никакой живости, сухо… Из меня ужасный писатель, — ди Рейзел не обращал внимания на возмущение Сато.       — Почему Вы не остановились, когда я сказал?       — Я не хотел, — спокойно объяснил Кадис. — Вы тоже меня не сразу остановили.       Сато молчал и с упрёком смотрел на ди Рейзела.       — Ладно, — сдался учитель, — эта девушка излишне впечатлительна.       — Я думаю, она в отличие от других просто осознала, что это реальность, а не просто рассказ. У меня другой вопрос. Тут продаются булочки с шоколадом? — ди Рейзел посмотрел на Элайджу и улыбнулся.       Тод густо покраснел и отвернулся. Сато поднял бровь, посмотрел на Тода, затем на ди Рейзела, снова на Тода и сделал свои выводы.       — Господин Тод Вас не просветил? — японец стал куда напряжённее, чем прежде. — Разумеется, продаются, — фыркнул учитель и отвернулся, дав понять, что разговор окончен.       — Пойдём, моя несчастная булка с шоколадом, — Кадис рассмеялся и вышел из кабинета под недовольный взгляд насупившегося Тода.       Стоило двери закрыться, как ноги Сато подкосились, и он плюхнулся на стул, тяжело дыша. Трясущимися руками он снял очки и потёр глаза, пытаясь успокоиться. Он умел делать выводы: о происходящем, об окружающих. И тот вывод, который пришёл ему в голову только что, совершенно не импонировал. Ему отчаянно хотелось отмахнуться от этой идеи, но всё так и кричало о том, что в его голову влетела правда.       Так уж вышло, что он подслушал часть разговора, послав Соколовского вперёд: «Я не герой… Я не останавливал это, мне было… плевать». Это была оговорка. Любой бы сказал «не пытался остановить», но нет, он именно что не останавливал.       «Не-е-ет. Нет-нет-нет!»       Валентайну я проблем не создам…       Не отцу, а Валентайну.       Валентайн, наверное, отец получше, чем…       Поведение Тода… Слишком нетипичное. Благоговейный трепет читался во взгляде Элайджи, абсолютное подчинение этому человеку, желание быть как можно ближе к нему…       Герцог Валентайн не его отец. А он не Кадис Эстрама ди Рейзел. О нет, у нового ученика академии совершенно другое имя. Слишком знакомое каждому человеку. Лелуш ви Британия.