Глава 3
23 мая 2021 г., 20:40
— Вирджиль, душа моя, скажи мне, как я вообще на это согласился? — бывший Десятый рыцарь натянул шарф повыше и спрятал платиновые волосы под чёрной шапкой, боясь отморозить уши (оно и не мудрено, полтора года провёл в месте, где температуру ниже двадцати пяти даже не знают). — Меня, знаешь ли, здесь совсем не любят.
— Грегори, меня тоже не очень-то и жалуют в Японии. Мы оба здесь персоны нон грата. Но въебать этому мудаку я обязан! — вспылил рыцарь, пиная колесо автомобиля. — Залезай. Быстрее справимся — быстрее уедем.
Грегори Миллер так и не понял, как он согласился на это самоубийство. Если их сейчас стопанёт какой-нибудь ублюдок-инспектор, то им, мягко говоря, жопа. Он уже представлял картину, как их вяжут, судят, может быть, даже убивают… а провести всю оставшуюся жизнь на нарах или вообще вот так вот тупо подохнуть, ему не хотелось. Но всё же он здесь.
— Давай заедем в Сибуи.
— Зачем? — Миллер посмотрел на Вирджиля.
— Мне покричать надо.
И с абсолютно каменным лицом Грегори ровно проговорил:
— Иди нахуй, Вирджиль. Я и так поехал с тобой в эту жопу мира.
— Из жопы мира ты выехал, а это Токио. Нахер ты вообще поехал со мной?
— Потому что мне тебя, идиот, жалко будет, когда ты из-за своего низкого интеллекта сдохнешь тут, — Миллер пожал плечами.
Веллингтон убийственно посмотрел на Грегори, но если и хотел что-то сказать, то промолчал, ссориться нужно дома, а не хер знает где.
Глаза Миллера пугали. Правый был настолько бледно-голубым, что казался белым и напоминал то ли лёд, то ли снег, радужка сливалась с белком, и глаз виделся окружающим неестественно маленьким, а вот левый — почти чёрный, сливающийся со зрачком и от того кажущийся чересчур большим. Его средней толщины губы, как и обычно, недовольно кривились, а левый глаз морщился. Вообще Грегори всегда в плане мимики косило налево. Светлые брови он тоже контролировал как-то по-разному, создавалось такое впечатление, что левую сторону лица он контролирует сильнее. Разве что хищный нос казался симметричным, да и то, если присмотреться, то из-за более поджатого левого уголка губ, левая ноздря тоже съезжала куда-то в сторону. Одним словом, производил рыцарь странное, двойственное впечатление: правая половина лица твердила о сдержанности, левая — о буйном нраве и общей агрессивности, о живости. И самое забавное, что в общем-то две половины были правы: Грегори Миллер умел быть сдержанным и рассудительным человеком, но иногда позволял себе… вольности, так он это называл. В любом случае эти мощные черты на квадратном лице выглядели настолько гармонично, что их нельзя было назвать грубыми.
— Поехали, — Миллер хмыкнул, сложил руки на груди, пуховик неприятно скрипнул. — Чтоб я ещё раз с тобой на найтмере мимо этих п… пограничников пробирался.
— Да ладно тебе, зато эту хрень от радаров протестировали, Ллойд будет просто счастлив.
— Если узнает.
— Стаффорд так точно будет, — Веллингтон улыбнулся, — и уж он-то узнает.
— Как и о причине нашего визита. Прям представляю, как он после этого такой: «Планы изменились!» — и убивает Шнайзеля, — представленное развеселило Грегори, и он рассмеялся. — Никогда не любил этого индюка императорских кровей…
— Ты что! Стаффорд в жизни не скажет так, он же не кричит.
— Вот ещё тоже… Весь такой сдержанный, холодный, улыбается вечно, а по глазам видно, что перерезать всем глотки хочет.
— Но оно и не удивительно, — Веллингтон продолжал вести автомобиль, петляя по Токио, — я бы на его месте уже давно бы всех прикончил, и эту тварь на троне, и её родственничков.
— Успокойся, возможно, в скором времени мы исполним твоё желание.
— Думаешь? — Веллингтон посмотрел на Миллера и, повернув корпус, случайно дёрнул за руль.
— За дорогой смотри! — заорал Грегори, и Веллингтон, вернув внимание дороге, дал по тормозам.
Автомобиль столкнулся с чем-то, ну или кем-то. Раздался звук удара, тело отлетело от столкновения с бампером, в полёте крутанулось и свалилось тяжёлым грузом на асфальт. Грегори смотрел на всё это, как на сюрреалистическую картину. Они оба молчали, этим самым выражая всё свое отношение к сложившейся ситуации лучше, чем могли бы справиться любые ругательства.
— Да ну ёб твою мать… — Миллер тяжело вздохнул и прикрыл лицо рукой, провёл ею по нему, скорчив страдающую рожу. — Вирджиль… Блять, Вирджиль… Поехали отсюда. В Сибуи.
— Ты меня там убьёшь.
— Я тебя везде могу прикончить, а там я орать буду, — ещё раз вздохнул. — Жми на газ!
Видит бог, не думал Грегори, что главной его проблемой в этой авантюре станет не пересечение границы, а простая поездка по городу! Насколько внимательным Веллингтон был на поле боя, настолько расхлябанным был во всех остальных случаях. Это же додуматься надо, оторваться от дороги! Идиот…
Грегори показалось, что в такой момент должны картинно завизжать колёса, но нет, резина была качественной. И сидеть комфортно, и тёпленько… Хороший автомобиль они всё-таки угнали, чуйка не подвела!
Спустя какое-то время, они, наплевав на законы и нарушая ПДД, заехали в преступный район Токио.
«Боже, даже не знаю, безопасней тут нам или нет?»
В конце концов, не любят их везде одинаково, только что в Сибуи ещё и пристрелить могут. Оружие, конечно, у них было, но если честно, то против толпы они вряд ли отстреляются.
— Тут камер нет? — они остановились посреди какого-то безлюдного переулка. — Вылазим, — скомандовал Грегори.
— Нас не вычислят по автомобилю?
— Вирджиль, он не наш, — Миллер посмотрел на друга, как на придурка, хотя он всегда так на него смотрел. — Сейчас стопанём кого-нибудь и, как в прошлый раз, вышвырнем и поедем. А вот если бы ты следил за дорогой!..
— Давай не будем о том, что не произошло, — прервал Миллера Веллингтон.
Как он может говорить правду?
Класс старательно делал вид, что ничего не слышит и не замечает. Если раньше все защищали Эмили во время споров с Тодом или Листоном, то сейчас… Было просто страшно идти против этого линкора — ди Рейзел был… непонятным. Он знал Эмили всего пару часов и уже докопался до сути проблемы и с извращённым наслаждением колупал её рану, а сам… был в броне. В броне абсолютного незнания окружающих. Хотя если бы они и знали, кто он такой, его прошлое, то вряд ли бы получилось хоть как-то его задеть. Разве что вывести на злость. Хотя Рузенкрейц это неплохо удаётся…
— Я бы посмотрела на тебя, если бы твоего отца убили, — она говорила тихо, голос дрожал, но она старалась сдерживать дрожь. — Или любого другого, кто тебе дорог! Что бы ты делал, а ди Рейзел? Что бы ты делал, если бы потерял всё?! — её уже трясло, а по щекам скатывались слёзы.
«О, Эмили… сколько раз…»
Сколько раз он переживал потери: предательства, смерти; вся его жизнь — сплошная утрата. Эти утраты оставляли кровоточащие раны, и вместе с кровью вытекала его человечность. Столько раз эту душу терзали, рвали… А он сшивал заново, но в конце концов… это больше напоминало уродливого мутанта, неумело сшитого из потёртых лоскутов, покрытых рубцами. Он знал эти потери. Только… больше их не ощущал. Это всё было в другой, уже какой-то чужой жизни, а он переродился, и в нём бушуют иные желания и чувства. Преданный в итоге и сам предаст… И мысленно он уже предал этот мир и людей, ради которых он якобы его строил, действия только поставят точку в этом процессе. Он уже предвкушал своё торжество, ощущал на кончике языка.
Ненависть людей друг к другу едва сдерживается. Этот мир застыл. А стагнация приводит к деградации.
— Я переживал подобное… и каждый раз я делал что-то такое, что ты вряд ли оценишь. Вряд ли бы я сделал что-то хорошее и в этот раз, — спокойно ответил ди Рейзел.
Эмили как-то испуганно отпрянула.
Сато, который старательно делал вид, что его в классе нет, молчал и просто слушал. Какая разница, вмешается он или нет? Они в любом случае смогут поговорить об этом, когда его не будет рядом, а там уж и до очередного мордобоя недалеко будет, тут они хотя бы постесняются…
— Прекрати рыдать. Сама нарвалась, а теперь истерику устраиваешь. Мир — это не радужные сказки, где добро побеждает, здесь всем плевать на твои страдания, и если ты сдох, то это твои проблемы, потому что это ты был слаб. Возьми себя в руки, Рузенкрейц!
Он ненавидел слабость. Ненавидел её испытывать, видеть. Ему всегда хотелось поскорее избавиться от этого чувства, не ощущать и не наблюдать, он злился на это чувство и на того, кто его испытывает. Наверное, только одному он позволил бы подобное.
Тут в класс решил зайти Соколовский, ну и конечно, увидев зарёванную Эмили, подскочил к ней, попутно возмущённо глянув на учителя (Сато этот взгляд не впечатлил, ди Рейзел вон в очках и то повнушительнее смотрит, при том что глаз не видно!).
Она знала, что это правда. Но желания в это верить не было. Она лучше и дальше будет убеждать себя в виновности Кровавого императора и всех тех, кто хоть как-то заслужил его благосклонность, независимо от их деяний. То, что её семья решила поднять бунт, было правильным решением! До трона дорвался садист, безумец, жаждущий власти, но даже не ради самой власти, а ради разрушения… разрушения и смерти всего! Она не будет видеть причин, а только результат. И она ни за что не изменит своё мнение, ни на толику, не признает жестокую правду, пусть виноватым будет тот, кто приказывал и исполнял, а не тот, кто создал причину для действий. Так ведь легче?
— Какая же ты всё-таки бессердечная… — Эмили не смогла договорить, голос просто сорвался.
— Бессердечная скотина, да-да, я знаю.
Ну разумеется! А кто же его таким сделал? Уж не те ли, кто сейчас носит медали за заслуги и титулы героев? Уж не отец, которым Эмили пыталась попрекнуть его (и пусть ей и невдомёк, что подумал он отнюдь не про Валентайна)? Из него вырастили монстра, он старательно сдерживал всё внутри, оправдывал всю скверность своих деяний благородными целями… Но в итоге, дав демонам волю один раз, он оказался не в силах больше отвергать эту свободу и запирать себя в клетке.
— Эмили, твоя жизнь продолжается. Отпустить прошлое нелегко, но в этом и заключается сила характера. Ты жива, кстати, а как ты выжила, а? — беспардонно спросил ди Рейзел.
Она отвела взгляд, зажмурилась, схватилась за голову.
— Эмили! — закричал Сергей. — Да что ты, ублюдок, творишь?! — он прижал девушку к себе и яростно вцепился зелёными глазами в лицо улыбающегося дворянина.
Взгляд Соколовского тут же зацепился за взгляд Тода. Элайджа смотрел жутко, равнодушно и оттого как-то безумно. Русский почему-то подумал, что и на пытки, и на смерти Тод смотрел бы точно также: холодно, но внимательно.
— Эмили, как? — продолжал гнуть своё ди Рейзел.
— Г… Го-оттва-альд! — она завыла, затрясла головой в попытке вышвырнуть из головы картины прошлого. — Он не выстрелил…
— Готтвальд? — ди Рейзел как-то стушевался и обернулся к Тоду, который смотрел абсолютно растеряно. — Мой… Джеремия Готтвальд тебя пожалел? — на лицо наползла улыбка, а тон нервный и неверящий. — Преданный Первый рыцарь предал императора? В любом случае, судьба дала тебе шанс, Эмили Рузенкрейц, воспользуйся им достойно.
— Довольно! — учитель был уже рядом с ними, и на удивление обнимал Эмили, забрав у Соколовского. — Хватит, господин ди Рейзел. Я не хотел вмешиваться, но то, что Вы здесь устраиваете, ни в какие рамки не лезет.
— Вы предлагаете мне молчать? — дворянин фыркнул, выражая своё презрение к такому раскладу. — Я не позволю никому вытирать о меня ноги. В прошлом я слишком многим это позволял, ничего хорошего со мной потом не происходило, — ди Рейзел повернул голову к Эмили. — Нужно уметь держать язык за зубами, иначе однажды можно жестоко расплатиться, — он шептал, — не тебе ли этого не знать, Рузенкрейц? — выделил фамилию.
«ЕГО шёпот был способен заглушить крики миллиардов, — всплыли в сознании слова Джеремии Готтвальда, которые тот сказал на суде. — И даже сейчас, когда он мёртв, вы все здесь дрожите от одного его имени».
И это было правдой. Прошло два года, Лелуш ви Британия перестал быть чуть ли не обязательной темой обсуждения, но это не значит, что его никто не боялся, о нём вспоминали с ужасом… и благоговейным трепетом. И даже сейчас, когда никто из этих детей даже не подозревает, кто затесался в их ряды, даже сейчас он шептал, и этот шёпот был громче любых криков. Визги Рузенкрейц были просто ничем, когда этот человек просто расправлял спину. Императорами рождаются, рождаются не когда выходят из утробы, а во время становления как личности, и вряд ли таких можно этого лишить.
И этот человек явно преспокойно выдержал злой и осуждающий взгляд Сато. Что ему один этот взгляд? На него смотрела так половина мира! И Лелуш ви Британия, должно быть, не постеснялся бы злорадно и надменно улыбнуться в ответ на эти взгляды. Да, этот так называемый ди Рейзел был прав, но как всегда, даже в своих рассуждениях он проявлял жестокость. У него нет сердца. Зеро его ранил в сердце, а может быть… может быть, уже тогда сердца у него не было, оттого он и выжил…
«И всё-таки… как же ты выжил?»
Сато знал, что подлецам и злодеям везёт, но не настолько же! Может, Дьявола-императора не просто так прозвали, и он совершенно не обычный человек, если человек вовсе?..
— Я сразу же сказал, что буду отвечать на их нападки, а кусаться я умею лучше.
Соколовский проговорил что-то на родном языке, это явно было предложение, состоящее целиком и полностью из нецензурной брани, направленной в сторону ди Рейзела, может быть, ещё и Тода. Те с каменными лицами (Тода Сато видел, а в его спутнике был уверен) выслушали русского, но ничего не предприняли, только синхронно тяжело вздохнули, чуть ли не закатив глаза.
— В тебе есть хоть капля жалости, ди Рейзел? Не обязательно… — подружка Рузенкрейц — гречанка Элла — в конце концов растерялась под давлением ироничного взгляда зелёных глаз и приподнятой брови Тода.
«Какая жалость, девочка? — он осознавал, что Элла не знает, кто перед ней, но это не мешало ему возмущаться. — Да посмотри на этих двоих! Один другого стоит, как две капли воды», — учитель продолжал крепко обнимать Эмили.
Этот человек жесток, но правдив в своих словах. И если отбросить чувства и привязанности, представить себя на месте императора, то все его действия, вся его тирания продиктована одним банальным стремлением — удержать власть, выжить в этом страшном мире. Сато как историку это более чем понятно. Но вряд ли люди смотрят под таким углом.
Ди Рейзел демонстративно открыл книгу и, по всей видимости, уткнулся в неё. Элайджа еле заметно придвинулся к соседу и тоже перевёл всё своё внимание на книгу. Эти двое, казалось, потеряли всякий интерес ко всё ещё рыдающей девушке и совершенно не обращали внимания на осуждающие взгляды одноклассников и учителя, которые те то и дело бросали на них.
И вот чего точно не ожидал Сато, так это то, что Эмили через пару минут, взяв себя в руки, поднимется и убитым голосом произнесёт:
— Спасибо, Кадис. Я запомню это.
Ди Рейзел всё так же читал книгу, однако нащупал в кармане белоснежный платок и протянул его девушке. Он молчал, ничего не ответил, даже не улыбнулся, будто ему было плевать. Но в этом жесте читалась какая-то скрытая благосклонность и даже гордость. Эмили, на удивление, приняла платок.
— Не зря Готтвальд тебя пощадил, — заметил ди Рейзел и снова вернул внимание книге.
Настроение Тода тут же изменилось. Он прожигал взглядом парту, а левая рука так и грозилась сломать её же. Парень едва поджал губы, но в этом было больше злости, чем в любой его гримасе. И Сато стало по-настоящему страшно за Эмили. Он всегда чувствовал, что с Элайджей что-то не так, он и так был переполнен злобой, а когда дело касалось Лелуша, то буквально становился каким-то неадекватным. И Сато чувствовал, что в этом моменте и кроется причина такой привязанности к Лелушу. В любом случае, сейчас Элайджа напоминал пороховую бочку, чересчур ревнивую, надо сказать.
Спутник Тода, похоже, тоже уловил изменившееся настроение. Он усмехнулся уголками губ, повернулся к Элайдже, наклонился к уху парня и что-то зашептал, при этом роясь уже в другом кармане. Сато увидел, как в руках ди Рейзела мелькнуло что-то алое, с золотой вышивкой.
«Да сколько платков он носит? — промелькнуло в голове у японца. — Три?»
Этот платок ловко перебрался из руки Кадиса в руку Элайджи, и тот приутих.
Рузенкрейц тоже это заметила. Если она и хотела сказать что-то язвительное, то воздержалась.
Да нет же! Он Куруруги Сузаку!
На столе лежала его чёрная зеркальная маска, выполняющая как функцию шлема, так и скрывающая его настоящее лицо от всего мира. Маска снята, а такое чувство, что чёрный шахматный король (ведь именно на него был похож наряд Зеро) обезглавлен.
Он так этого хочет.
Едва проснулся, а голову снова заняли тяжёлые и в общем-то неприятные мысли. Он, кажется, с ними и засыпал. Наверное, кошмар из-за этого и приснился. Совсем недавно он попытался связаться с премьер-министром Японии для решения некоторых проблем (он как всегда выступал посредником между Британией и всем миром, и когда это закончится?), но вот беда: Канамэ не было на месте, он уехал в академию Эшфорд. Премьер-министр. Человек, заваленный работой. В академию Эшфорд. Нет, академия, конечно, крупная, международная, но… это был даже не запланированный визит. А ещё… Канамэ, как он узнал, наведывался к британскому герцогу домой. Ди Рейзела беспокоили целых пять раз. И весь этот бардак начался с того момента, как тело Кровавого императора исчезло из гробницы. Канамэ, должно быть, внимания не обратил бы, если бы не тот факт, что смерти охранников больше напоминали самоубийство. А в мире достаточно людей, которым известен факт существования гиасса и того, что может гиасс Лелуша. Нынешний Зеро тоже не дурак, у него самого были подозрения, но… Последнее их с Лелушем расставание было… дружеским и даже тёплым. Это был красивый, даже героический финал, не только Кровавого императора, но и всего старого, переполненного ненавистью, болью, бесконечными войнами мира. Он был почему-то уверен, что если бы Лелуш был жив, то тот непременно сообщил об этом близким. Но он этого не сделал… потому что его не было, Лелуш мёртв. Его явно нет ни у ди Рейзела, ни у Тода, ни в академии, а больше податься куда-то бывшему императору некуда, разве что куда-нибудь в Британию… но в аэропортах контроль, паспорта, лица… уж что-что, а лицо Кровавого императора знает каждый. По документам ближний круг Лелуша, находящийся в Токио, был чист, а остальные не пересекали границы, Веллингтон вот всё так же по гостям шастал, Готтвальд сидел дома, как и остальные рыцари, Миллер, правда… посетителей не принимал, но это было в его стиле, в стиле пассивной агрессии.
И ему было тоскливо на душе. Только-только мелькнул огонёк надежды на то, что его друг, лучший друг, жив, как…
Хотя странностей эти опровержения не умоляли. Почему охранники убиты так странно? Почему именно сейчас, спустя полтора года кому-то понадобилось тело? Почему накануне пропажи гробницу посещал выпускной класс академии Эшфорд? Был ли там кто-то, кто причастен к похищению или это случайность? Хотя, судя по докладам, когда школьники ушли, всё было в полном порядке. Но что-то подсказывало Зеро, что именно этот эпизод и мог расставить все точки над «i». И тем не менее… приплетать школьников не хотелось.
«Канамэ мог руководствоваться этой же логикой, если побежал в академию. Может, он всё-таки стал бессмертным?.. Да нет, чего тогда сразу не проснулся?»
В голову внезапно ворвалось воспоминание первой их с Лелушем встречи спустя семь лет разлуки. Капсула с ядовитым газом, выкраденная террористами (а ныне они были героями мирового масштаба), оказалась капсулой с высоким давлением, где Британия прятала бессмертную, что и подарила Лелушу гиасс.
«С.С. говорила, что она провела в ней недели… Может ли гроб?..»
Размышления прервало лёгкое поскрипывание двери. В этом дворце есть только один человек, обладающий такой наглостью, — Винзенс Стаффорд, а по совместительству глава Тайной канцелярии, на чьей памяти уже три правителя.
«И каждый раз он умудряется не потерять своё положение… вот демон».
Стаффорд любил улыбаться, но его ледяные, потерявшие всякий цвет глаза не разделяли веселья тонких губ, которые так привычно сжимались в нитку, нижняя была пухлее верхней, в моменты улыбки эта нижняя губа как-то насмешливо, иронически загибалась вниз. Зеро чувствовал, что Винзенс НЕНАВИДИТ и этот образ (Зеро), и императрицу, и то, что стало с Британией, да и миром. Боже, как же они с Лелушем ошибались, думая, что людям нужен этот новый мир без насилия, без войн и ненависти… перед ним сейчас опровержение этого мнения. Это чувствовалось в том, как Стаффорд едва сдерживался перед тем, чтобы не сморщить нос, когда видел Зеро или Нанналли. И всё же он согласился с планом Лелуша… Почему? Потому что, как решил для себя Зеро, ему было интересно. А может потому, что Винзенс уже тогда имел план, нашёл замену неугодной императрице. Лицо главы Тайной канцелярии было красивым, казалось почти идеальным, несмотря на чересчур тонкие губы. Но тем не менее… хотелось убежать или, как минимум, стошнить от неестественности и ужаса, которые навевала эта отравляющая, местами острая, как игла, или гладкая, как галька, красота. Монстр в красивой оболочке, как и все в этом проклятом дворце, кроме Нанналли…
Винзенс включил приглушённый свет в комнате. И его платиновые волосы, кажущиеся порой даже седыми, сейчас виделись золотистыми. А на лице, опять-таки, привычная ироничная, насмехающаяся маска.
— Что Вы сидите в полной темноте, господин герой? — Винзенс порой позволял своей маске съезжать, и тогда он, как змея, выплёвывал порцию яда.
Зеро потянулся к маске.
— Зачем она Вам? — Стаффорд схватил маску, посмотрел на своё искажённое отражение в ней. — Зеро… ноль… И каково же Вам, сэр Куруруги, бывший Нулевой рыцарь, — он выплюнул титул, — и впрямь стать нулём? Вас нет, а вроде и есть… — Винзенс засмеялся.
— Оставьте яд для других.
— Обычно мне стараются язвить в ответ. Но вы каждый раз так спокойны… и даже грустны, — Стаффорд тяжело вздохнул, облизал кончиком языка верхнюю губу и тут же спрятал его за зубами, широко улыбнулся. — Вы тоскуете по нему? Можете не отвечать, я знаю, что это так. Жизнь и работа научили меня смотреть в суть и слышать мысли, которые не понимают даже их обладатели, — широкая улыбка оказался грустной, впервые на памяти Сузаку эти глаза высказали настоящую горесть.
— Вы тоже тоскуете по нему, по миру. Почему?
— Потому что в этом новом мире нет места для таких, как я… В том старом есть охотники и добыча, кто унижает и кого унижают… А вы захотели всех уравнять… Разве может, ну скажем, лев смириться с тем, что его приравняли к овцам и заставляют щипать траву вместо того, чтобы есть мясо… может быть, есть даже этих самых овец из загона… И вы знаете, что долго лев терпеть не может. Скоро всё будет, как прежде. Только лев будет ещё и оскорблён.
— Я знаю, чего Вы хотите и что собираетесь сделать, — Сузаку закрыл глаза, когда Стаффорд присел рядом на диване, осторожно отложив маску.
— Почему же Вы меня не убьёте, благородный рыцарь? — Стаффорд внимательно изучал профиль японца.
— А смысл?
— Почему не убьёте Шнайзеля?
— А смысл? — повторил Куруруги. — Всегда найдётся кто-то другой.
— Вы не будете защищать девочку? — белые брови поползли вверх, а в глазах — веселье. — Вы предали кодекс?
— Насколько я знаю, меня везде предателем считают…
— Предательство… штука относительная. Действовать в своих интересах — это
не так уж и плохо. Так почему не будете защищать?
— Буду. Но вряд ли я способен помешать.
— Нет, не будете.
— Буду.
— Я так не думаю, — Винзенс попытался заглянуть Сузаку в лицо. — Вы же совсем не этого хотите…
— Что за вздор? — Куруруги тяжело и испуганно выдохнул, повернулся к Стаффорду и отпрянул от него, чуть не завалившись спиной на диван.
Сузаку обеспокоенно смотрел на главу Тайной канцелярии, а сам чуть заметно подрагивал. Винзенс же был воплощением уверенности, но смотрел уже серьёзно, без тени веселья, взгляд колол, резал.
— Вы же тоже лев, сэр Куруруги. Вы очень благородный лев, — Винзенс подаётся навстречу Сузаку, — но Вы — лев, — он поднимает брови. — Хватит скрывать свои клыки от самого же себя, — шепчет глава и тянет руку к Сузаку, кладёт ладонь ему на щёку. — Вы не мешаете потому, что сами тоскуете по тому миру… и по тем людям, которые там были, — улыбается и проводит пальцем по щеке, в то время как Куруруги распахнув глаза со страхом смотрит на ладонь. — Вам стоит быть со своими… со мной, к примеру, — усмехается, а в глазах азартный блеск, подаётся ещё ближе и уже почти вплотную к Куруруги, а второй рукой хватает за плечо и ведёт до предплечья, гладит, успокаивает, пока выцветшие глаза гипнотизируют, а разум внимает словам, в которые не хочет верить, внимает правде.
— Я не… — выдыхает и сбивается с мысли. — Мир… я хотел… его… — Куруруги в оцепенении, он боится этого человека и того, что сейчас тот делает.
— Вы его получили. Вам нравится? Прекрасный мир, где нет места никому из нас, а Вас стёрли, где Вы лишены жизни, имени… друга, — словно предположение. — Вам нравится? В таком случае я могу попытаться оставить его…
Сузаку не знал, что ответить. Ему не нравилось. Маску Зеро он ненавидел, это притворство тоже. Он устал от этого. Он устал забывать то, как выглядит, чего желает Куруруги Сузаку, а не Зеро…
— Разве оно того стоило? Вы потеряли всё: доброе имя, жизнь, друга, много друзей… И ради чего? Ради мира, который продержится в лучшем случае пару лет? Разве ад, который вы проживаете, стоит этого иллюзорного рая?
— Я ничего уже не изменю, — шепчет Куруруги твёрдо, уверенно. — Я не пойду против Нанналли. Миллионы жизней были платой за этот мир, я не хочу обращать всё в прах.
— Поэтому ждёте, пока оно обратится в прах само? Сэр Куруруги…
— Я не рыцарь.
— Вы всегда были, есть и будете рыцарем, — убеждал Стаффорд, — это Ваша сущность. Сэр Куруруги, лучше контролировать эту деструкцию, чем смотреть на абсолютный хаос без возможности вмешаться.
— Я… — пытается сказать Куруруги, но не продолжает — он не знает, что говорить.
— Люди неблагодарны. Они даже не знают, какой подарок им сделали, а если бы знали, то возненавидели бы его создателей. Вот новый мир, Вам кажется, но ведь это не так. Всё те же угнетатели и угнетённые, только теперь бывшие нумерованные заняли место британцев. Мир всё так же расколот: одна половина ненавидит другую, а другая отвечает взаимностью, — слова остро и филигранно врезались в подкорки мозга Куруруги, оставаясь там, казалось, навечно.
Рука Стаффорда с щеки уже давно переместилась на затылок и крепко держала голову Зеро.
«Нет, нет! Если бы люди не хотели нового мира, тогда коллективное бессознательное не растворило бы Чарльза, а ведь он хотел этого старого мира!»
Но это совсем не значит, что слова Стаффорда — ложь.
— Мы не смогли его построить… — бормочет в забытьи Сузаку и закрывает глаза.
— Верно. Строить нужно было не так. И я говорил об этом Его Величеству. Для того, чтобы изменять мир, нужно всё время держать его в своих руках, а не пускать на самотёк, — уже коршуном нависает над Куруруги.
О, Винзенс Стаффорд использовал любые методы для достижения своих целей. И если его цель — заполучить лучшего пилота империи в свои союзники, то он это сделает.
— Вам ведь было невыносимо больно убивать друга… — это не вопрос, это утверждение.
— Д-да…
Этот день был тёплым, солнце в зените. Куча народа смотрит на множество платформ с пленниками. Пленных везут на расстрел, это показательная казнь. Казнь императора. И на самой высокой платформе, на троне, в белоснежных одеждах, расшитых золотом, украшенных изумрудами и рубинами сидит главный пленник этого спектакля под названием «Реквием по Зеро».
Лелуш ви Британия отдал ему маску Зеро. Так смешно… Настоящий Зеро, настоящий герой Японии будет убит своим злейшим врагом, который нацепил его «лицо». Создатель нового мира никогда его не увидит, а тот, кто ненавидел Зеро больше, чем кто-либо, станет им. Как насмешлива судьба.
Зеро не впервые идти против Британии. Идти против императора — это его судьба, его смысл.
И он знает, что пули не попадут по нему, что Первый рыцарь не нанесёт удар. Они играют правдоподобный, но всё же спектакль. Лелуш не хотел строить мир на лжи, но именно это они и совершают. Они двое лгут всему миру.
Лгать совсем не плохо. Люди лгут и к чему-то стремятся, в мире без лжи не будет счастья, даже мнимого.
Он бежит к платформе, люди одновременно ахают, император в ужасе расширяет глаза по мере продвижения Зеро к нему. А Куруруги Сузаку замечает настоящий, неподдельный ужас в зелёных глазах одного из зрителей, этот человек хочет спасти дьявола на троне. Но он не успеет, никто не успеет спасти Лелуша ви Британию — тот сам отказался от спасения.
Сузаку бежит к нему, его сердце стучит как бешеное, будто это он умирает. А впрочем… Это событие поставит точку в жизни Куруруги Сузаку, одиннадцатого, предавшего Родину, Седьмого рыцаря Круга, предавшего императора Чарльза, друга, предавшего Лелуша. Он предал весь мир… если бы хоть кто-то знал всю правду, его бы растерзали.
Лелуш кричит: «Безумец», — выхватывает пистолет, но Зеро выбивает тот из рук мечом. Сузаку кажется, что он, Лелуш, называет их обоих безумцами, словно его достигло осознание… Куруруги достигло. Но он не может остановиться, точка невозврата пройдена.
Куруруги Сузаку навсегда запомнит это лицо. Кровавый император улыбается, глядя в лицо смерти, его смерть отнюдь не безлика, Лелуш смотрит в своё отражение. Лелуш улыбается грустно, в последний раз, он прощается этой улыбкой со всем миром, только мир её не видит.
Куруруги пронзает боль, когда он вонзает меч прямо в сердце императора. Он убийца… убийца отца, простых людей, императора, лучшего друга… он предатель.
Лелуш хватает его. В будущем люди будут считать, что Кровавый император напоследок проклинал убийцу, но… Лелуш обнимал Зеро… и действительно награждал Куруруги проклятием — Зеро. Сузаку плачет, он ощущает тепло тела Лелуша, видит, как кровь пачкает белоснежные одежды и пол платформы. Он вынимает меч — и Лелуш падает на нижний ярус платформы, к Нанналли, которую якобы собирался казнить. В голове Сузаку пусто, он просто не верит в то, что совершил. Люди выбегают, скандируют имя героя — Зеро. А ему хочется, чтобы они все пошли прочь и заткнулись. Ему хочется прямо тут упасть на колени и заорать от боли, хочется воткнуть меч и себе в сердце.
Император как жертва трона и справедливости хладным трупом лежит у его подножья, а Зеро возвышается над всем миром.
В тот день, когда Сузаку всё же скрывается подальше от глаз публики, он прибегает на тот обрыв, на котором они вместе с Лелушем стояли, когда Британия вторглась в Японию, ещё восемь лет назад. Всё так же цветут подсолнухи. И он снимает маску, швыряет её, кричит, рыдает.
— Будь ты проклят!
Кому он это кричит? Лелушу? Зеро? А может быть, себе?
Падает на колени и рвёт волосы на голове, захлёбываясь рыданиями. Грудь так сжимается, что, кажется, он вот-вот умрёт
Когда солнце обжигает его кожу последними лучами, когда оно скрывается в водной глади, только тогда у него пропадают силы. Ему кажется, что он так и повалится здесь без сил, бессмысленно смотря на спокойный океан.
Он ненавидит этот мир.
Сузаку не понял, в какой момент начал плакать. Но вот этот демон, нависший над ним, обнимает его и гладит по голове.
— Ненавижу это… — рвано выдыхает, но не отстраняется.
Его так давно никто не обнимал, пусть он и знает, что эти объятия фальшивы.
— А если бы он был жив? — быстро и шёпотом спрашивает глава Тайной канцелярии.
— Нет… он не жив…
— Вы же знаете, что есть возможность…
— Да не может! — перебивает Куруруги. — Его нет там, где он мог быть!
— А если просто искали не того? Или его не увидели? — Стаффорд заглядывает в тёмно-зелёные, раскрасневшиеся от рыданий глаза.
Сузаку жмурится в попытке спрятаться от жгучего взгляда и обессиленно мотает головой.
— Я не знаю…
***
Валентайн ну никак не думал, что когда ему сообщат о гостях и он войдёт в гостиную, то увидит перед собой этих двух… двух. — Грегори? Вирджиль? — герцог нахмурился, поджал губы и вцепился в них взглядом. — Ты нам не рад, Валентайн? — ухмыльнулся Миллер. Ну разумеется, он не рад им! Эти на прицепе приволокут ему проблемы в виде полиции и военных, а он только-только отделался от Канамэ! Искали Лелуша, а найдут двух его рыцарей, которым запрещено появляться вообще везде, кроме Британии! И конечно, будут вопросы, что же эти двое тут забыли. Кстати… — Что вы здесь делаете? — сквозь холод сочилось недовольство. О да, герцог с превеликим удовольствием выставил бы их за порог. Против самих рыцарей он ничего не имел, но их появление в его доме сулило проблемы. — Я приехал начистить кое-кому рыло, — поморщился и протянул бывший Второй. Валентайн поднял бровь: — И кому? — А то ты не знаешь! Вирджиль всплеснул руками, его лицо в приступе злобы окончательно потеряло ангельскую прелесть. Он теперь напоминал какого-нибудь японского демона, да точно, только кожу покрасить, и будет один в один. — Его здесь нет, — решил не отнекиваться герцог. — Ну и где эта паскуда? — В академии Эшфорд. Только Веллингтон сорвался с места, как Валентайн крикнул: — А ну стоять! Вы двое что, решили мне проблемы устроить?! Вы хоть знаете, что у меня только-только по дому рыскали эти одиннадцатые? Знаете, как тяжело от них отбиться было? — шипел герцог. — Пять раз приходили! — Да кто узнает, что мы у тебя были? Никто вообще не… — Да он записан по документам как мой сын! И если вы двое сейчас явитесь в академию, то не только раскроете его личность одним своим появлением, но и меня потащите на дно! Не пущу! Впервые рыцари видели ди Рейзела злым. — Сели на диван и ждёте, — приказал Валентайн и позвонил по телефону, ему всё равно нужно было позвонить.***
— Держи, — улыбаясь, Кадис протянул булку Тоду. Вообще-то его очень даже веселило и смущение Элайджи, и ошалевшие взгляды девчонок, которые наверняка уже имели свои планы на сына герцога. «Не сегодня, девочки, даже не в этой жизни, — смеялся про себя человек, скрывший свой облик. — Я же не дурак». Элайджа с сомнением и явными тяжкими раздумьями смотрел на булку в руке. — Да вкусная она, я попробовал другую! Ну хочешь, давай и эту попробую, — и не дождавшись ответа, ди Рейзел откусил кусок. — Во! — показал палец вверх. — Ты ешь-ешь, а то на тебя смотреть жалко, ходишь потерянный… Элайджа тупо хлопал глазами, смотря на булку, из которой вытекала шоколадная паста. — Элайджа? — ди Рейзел опустил голову набок и приблизился к его лицу. — Что-то случилось? Ты же сам хотел. Ешь, — чуть ли не приказал Кадис. В голове Тода что-то прояснилось, его нисколько не беспокоило какое-то особое отношение к себе, которое вполне могли расценить как ухаживания. Это не так уж и плохо, ему нравится. Зелёные глаза просияли, а на лицо сама наползла улыбка, и Элайджа радостно вцепился зубами в булку. — Ну вот и отлично, — ди Рейзел повеселел на глазах. И, наверное, он всё также сохранял радость, если бы ему не позвонили. — Да? Что? — улыбка стала сползать. — А они что тут забыли? — с каждым звуком голос приобретал злые, стальные, недовольные нотки. Дружелюбная аура, которую всё время излучал новый ученик академии, стала проседать под натиском раздражения, отчего властность в его поведении ощущалась всё отчётливее. И вот наконец раздражение сменилось гневом: — Что?! — вскричал ди Рейзел резко на всю столовую, обратив на себя внимание уже всех. — Почему только сейчас ты мне это говоришь? — шипел в трубку дворянин, спустя минуту молчания и выслушивания объяснений, он отключился. — Элайджа, — тихо позвал Тода и повёл его из столовой в более пустой коридор, — у нас… небольшие проблемы, — он наклонился к парню. — К Валентайну утром приходила уже пятая по счёту инспекция, только в этот раз там был Канамэ, — взглянул в глаза Тода, которые мгновенно зажглись огнём ненависти, — так вот, Канамэ случайно обмолвился, что собирается посетить академию… Они продолжали идти по коридору. Элайджа вцепился взглядом в лицо господина и не отводил, в глазах читалось какое-то требование, которое Лелуш, впрочем, смог истолковать (ещё бы, как можно ничего не понять по тем эманациям ненависти и жажды мести). Лелуш наконец увидел тот взгляд, который был у Тода при их первой встрече — предвкушающий, горящий, азартный. — Нет… — замотал головой и прикрыл глаза. — Элайджа, нет. По крайней мере, не сейчас и не здесь. — Конечно, не сейчас и не здесь. Но ведь потом можно? — промурлыкал Тод и придвинулся ближе. Лелуш всматривается в зелень глаз и чувствует, как маятник раскачивается, а время, следуя его приказу, идёт вспять, на пятнадцать месяцев назад. Он снова стоит в той белой камере, в руках плеть, Тод с горящими от восторга и предвкушения глазами. Он сбежал тогда от него, заставил себя это сделать, а толку? Всё равно ведь вернулся… даже не раздумывая. Он не отбрасывает кнут, как тогда, он наматывает его на руку, всё ещё держа рукоять, чтобы в любой удачный момент ударить. И Элайджа поможет ему создать удобный момент. — Ещё успеем… Мы с ними поиграем, — он хихикнул, даже через плотную пелену стёклышек была видна алая вспышка. — Я хочу этого не меньше твоего, но месть нужно подавать холодной… — его губы уже возле уха Тода. — Что толку от мести одному человеку, если можно разрушить то, ради чего они и их товарищи положили свои жизни? — схватил за подбородок и дёрнул вверх. — Правильно? Из глаз Элайджи пропала хитринка, и осталась сплошная серьёзность. Этот серьёзный взгляд поразил даже повидавшего виды Лелуша. И всё-таки оставалось в нём требование. — Что это вы здесь делаете? — голос Рузенкрейц, уже успевшей обоим осточертеть за два урока, неприятно резанул слух. Ди Рейзел тут же отпустил лицо Тода. — Рузенкрейц, иди куда шла, — огрызнулся Элайджа и резко отвернулся от лица ди Рейзела. — Эмили, — ди Рейзел впервые назвал её по имени, он улыбнулся, — у нас с Тодом… личная беседа. Я так долго не видел его. Оставь нас, пожалуйста, я пытаюсь объяснить, как я скучал… Рузенкрейц отшатнулась, скривилась и чуть ли не убежала прочь из коридора. Другие ученики предпочитали не обращать внимания, они были вполне себе наслышаны о бешеном нраве Тода, а про нового ученика слухи уже успели расползтись. — Мы будем сейчас что-то делать? — У меня есть пара идей. Пойдём. И, кстати, не бойся мне что-то сказать, твоё мнение, в отличие от других, мне очень интересно и нужно. И начался урок, урок, которому не было суждено долго продлиться. Ну и слава богу, экономику Лелуш ненавидел. Случилось так, что уже спустя десять минут озвучивания планов на следующий семестр и иных организационных моментов урок Александра Жулье был бессовестно прерван… премьер-министром Японии. Учитель пялился на Канамэ, как баран на новые ворота. Огги пришёл в сопровождении директора академии. И ученики уже хотели встать для приветствия и выражения почтительности, но премьер-министр выставил руку и спокойно, даже дружелюбно произнёс: — Не нужно. Сидите, — и улыбнулся, выискивая что-то среди учащихся. И взгляд тут же зацепился за фигуру за предпоследней партой. «Он! Это он!» — кричало сознание японца, пока глаза исследовали идеальную осанку, гордый вид, отсутствие хоть какого бы то ни было волнения; пока он пытался посмотреть сквозь эти чёрные бездушные стёклышки. Эти стёкла закрывали глаза — зеркало души — и… обезличивали их носителя. А чёрная, густая чёлка отнюдь не помогала в составлении полноценного портрета. И всё же Канамэ был уверен, что нашёл того, кого искал. В конце концов, он очень долго не знал лица первого Зеро, но мог безошибочно его определить. Этот «очкарик», очевидно, словил на себе долгий и пристальный взгляд премьер-министра и улыбнулся, и пусть Огги не видел половины лица этого человека, он был уверен, что улыбка эта не сулила ничего хорошего. Внутри Канамэ поднялось волнение, а вот ученик тут же стал невозмутим. — Молодой человек, — смотрел чётко на ди Рейзела, — давайте выйдем на разговор. Кадис спокойно поднялся под насмешливый взгляд Рузенкрейц и в полной тишине гордо проследовал за премьер-министром. Он шёл почти вразвалочку, зная, что сейчас знатно повеселится, а после всё будет так, как он захочет. И никто этого у него не отнимет. Они шли в полной тишине, только стук каблуков о пол, как секундная стрелка, будто бы отсчитывал время. И по мере того, как время тянулось, как они всё дальше и дальше шли по коридору в поиске пустого класса, напряжение нарастало. По приходу в академию Огги заранее озаботился тем, чтобы узнать, какой класс пустует и попросил отключить в нём камеры «для приватного разговора». В конце концов, помещение было найдено. Они зашли в класс, и Канамэ закрыл дверь на вручённый ему ранее ключ. Видит бог, Огги хотел сдержаться, он и так сдерживался целую минуту, пока они шли в пустой класс! Но едва они зашли, и дверь закрылась, как его самообладание улетучилось. — ТЫ! — взревел премьер-министр и, круто развернувшись, припечатал парня к стене. — Что ты здесь делаешь?! Парень поморщился от боли в затылке, но та тут же погасла, а в глазах уже не было мутно, всё благодаря коду. Под чёрными стёклами очков начал тлеть уголёк проклятой силы. Он сделал вид, что ноги ослабели и расслабил мышцы, создав иллюзию того, что у Огги всё под контролем. — Ублюдок, — шёпотом выплюнул Канамэ и добавил вторую руку, ещё сильнее давя на шею. — Ты!.. — он помотал головой не в силах подобрать слова. — Что ты задумал? Что ты теперь хочешь натворить?! — он отнял голову парня от стены и хорошенько приложил ученика затылком о бетон, при этом не отпуская. Новая вспышка острой, но моментальной проходящей боли. Ещё пару секунд не проходит звон в ушах. Щёки, нос, подбородок — всё покраснело, пока парень бился в конвульсиях и стёсывал руку Канамэ. Ему кажется, что он падает куда-то, больно бьётся спиной, боль пронзает тысячью иглами. Он захлёбывается своим воспоминанием, которое вспыхивает в сознании и тут же гаснет, оно как не останавливающаяся пульсация. Он видит своего отца, видит гиасс в его глазах и ничего не может сделать. Ненависть, отчаянное бессилие пожирают его, захватывают и ломают разум. Грязный, кровавый цвет гиасса отпечатывается в его сознании. В глазах отца. И расцветает в его собственных. Он делает вид, что ему так нужен воздух: тянется к руке Канамэ. — Я не позволю! Слышишь? — сорвался на шёпот. — НЕ ПОЗВОЛЮ! — он потянулся к лицу пленника своих рук, чтобы стянуть очки. «Давай. Ну же! Ты ведь наверняка думаешь, что у меня больше нет гиасса. Ведь думаешь, Огги? Конечно… Ты считаешь, что я променял его на новую жизнь. Шнайзель тебе много рассказал, предатель, но и он не мог знать всего. И ты думаешь, что я непременно бы уже и сам снял их, если бы гиасс был». Пытается помешать Канамэ, лишь бы тот ещё больше уверился в отсутствии гиасса. Пусть Огги думает, что он хочет скрыть свою личность, тем больше у Канамэ будет желания снять очки, самому обречь себя на исполнение воли Кровавого императора. Он хочет позволить Канамэ снять очки и уничтожить волю напавшего. Навечно стереть личность Огги, оставить только безмолвную марионетку, раба. Снова иллюзия того, что сил не хватает. Огги сбивает очки. «Терпи, ещё не время», — он старается сделать взгляд как можно более обречённым и испуганным, главное спрятать гиасс. — Что я тебе… — чуть ли не крякает от пережатого горла, — такого сделал, Огги, что ты… так меня ненавидишь? — И ты ещё спрашиваешь, мразь? — яростное лицо Канамэ в сантиметре от его собственного, а сам японец шипит. Лелуш закрывает глаза и морщится, пытаясь отцепить от шеи руку. «Надо же, а играть беспомощность, когда это не так, вполне весело», — замечает на краю сознания. — Ну давай, что ты скажешь в своё оправдание? — Канамэ злобно смеётся. Лелушу так смешно, что он едва сдерживается от смеха и эмоции радости на лице. Всю энергию перенаправляет на гримасу боли. Он морщится, но вдруг ему становится не до смеха: перед глазами старые воспоминания, как наяву, он видит предательство Ордена. Ему больно. Канамэ немного расслабляет руку и шокировано наблюдает за каплей слезы, скользящей по щеке. Канамэ не может поверить в увиденное. Лелуш в его представлении не был способен плакать, не был способен быть слабым. Даже когда Орден Чёрных Рыцарей предал Лелуша, тот усмехался. Но Огги уверен, что тогда видел на глубине аметистовых глаз боль и отчаяние. — Какая разница? — Лелушу совсем не смешно. — Все меня ненавидели с самого начала: отец, Сузаку… Орден! — он улыбается, но как-то через силу. — Нанналли… Огги отходит. — Я хотел построить для вас новый мир. Я пожертвовал всем, что у меня было: лицом, именем, душой. Господи, — отвернулся, — неужели это то, чего я хотел — быть ненавидимым? Пазл сложился. Зеро… Он ведь не мог просто так добраться до Лелуша. О вражде Зеро и Куруруги было известно, однако… почему тот стал рыцарем Круга, почему предал? И Готтвальд, известный своей невероятной физической подготовкой и верностью Лелушу, не мог так просто пропустить убийцу императора. Всё это был замысел Лелуша. Канамэ настолько растерян, что забыл, как дышать. Он смотрит на тоскливое лицо Лелуша. — Почему от меня всегда все хотели избавиться? — на грани слышимости спрашивает пустоту экс-император. Канамэ безумно жалко Лелуша. Так жалко, что он совершенно забывает о том, что Лелуш творил за стенами дворца. И что он позволял своим подчинённым. Ви Британия горько усмехается: — Ты правильно делаешь, Огги… Меня нужно ненавидеть, в конце концов, таков мой замысел: вы все ненавидите одного меня и сближаетесь друг с другом, идёте в новую эру без войн, — Лелуш безрадостно смотрит в пол, ему правда плохо. До Канамэ наконец доходит окончательно: Лелуш отказался от себя, надев маску Зеро, затем — от жизни, став Кровавым императором. У Лелуша было так много возможностей сбежать от этой судьбы, но раз за разом он становился на эту дорожку, желая помочь людям. Огги даже думает, что этот человек куда лучше, чем те, ради которых тот умирал. — Давай. Звони куда ты там хотел. Или что ты задумал? Лелушу больно, но он находит спасение от этого чувства в том, чтобы причинить боль кому-то другому. Он видит, какое влияние произвели его слова на Огги, и колупает образовавшуюся рану, наслаждается выражением скорби на лице японца. И ему Канамэ ничуть не жаль. — Я… — Огги протянул ему очки, парень тут же взял их. — Прости меня, Зеро, — Канамэ с искренним сожалением смотрит в глаза Лелуша. Внутри Лелуша клинит. Кровь вскипает. Ненависть впервые за новую жизнь вспыхивает в нём. «Зеро?!» Жар охватывает всё его тело. Сознание застилает алая пелена ненависти. Он щерится, затем кривится. И в глазах расцветает гиасс: словно алые сгустки крови тянутся от зрачков и переплетаются тонкими нитями, стремительно заполняя радужку. Делает шаг вперёд, ещё один. Хватает Канамэ и опрокидывает на парту. У Огги от боли глаза на лоб лезут, а рот открывается в немом крике. Лелуш смеётся, упиваясь страданием Канамэ, в его глазах — ад. Он хватает японца за шею и нажимает на горло, перекрывает воздух. Всё так же стоит напротив Канамэ, а тот не в силах отвести взгляда — цвет гиасса пленителен. Лелуш борется с этим желанием. Он знает, что потакание этому желанию окончится плачевно. Впрочем, возможно, и отсутствие его реализации — тоже. Лелуш вспоминает про своё предыдущее желание. Как удачно, что Готтвальд использовал антигиасс на всех пленниках тюрьмы, только делал он это для того, чтобы пленники могли спокойно жить дальше. Ну, любое действие может иметь в будущем непредсказуемые результаты. — Ты исполнишь любые мои приказы, — лёгкое, едва ощутимое покалывание в глазах — и красная кайма обрамляет радужку карих глаз Огги. — Хорошо, — Канамэ кивнул. Наверное, так было даже лучше. Если бы восприятие Канамэ его личности так и осталось отрицательным, то тот боролся бы с приказом. Но не сейчас, когда Огги признал в нём Зеро (пусть Лелушу это и не нравилось). — Сейчас ты молча выйдешь из кабинета, уедешь из академии и забудешь всё, что здесь видел и что искал. А если у тебя спросят, что ты здесь делал, то скажешь, что ты, зная дурной нрав сына Валентайна Эстрамы ди Рейзела и наслышанный о стычках британцев и других учеников, решил лично напомнить Кадису о соответствующем поведении, потому что академия призвана доказать, что мирное сосуществование возможно. И думать ты будешь точно так же. Бездумный взгляд, стеклянный, как у кукол. Огги кивнул и тут же развернулся, чтобы открыть дверь и выйти. Лелуш вздохнул, уселся на крышку парты и уставился в потолок, так и не удосужившись надеть очки. Дверь класса приоткрылась, естественно, от него это не укрылось. Перевёл уставший взгляд на щель. — Элайджа? Входи. Он заранее скинул СМС Тоду с номером кабинета, в который они с Канамэ вошли. И Лелуш не удивится, если Тод стоял за дверью почти весь их с Огги разговор. — Подслушивал? — Нет, — без напускного отрицания, абсолютно спокойно ответил Элайджа. — Что он сделал? — парень ощерился, готовый уже бежать мстить премьер-министру. Лелуш замотал головой и поморщился в очередной раз, махнул рукой и жестом подозвал Тода к себе. И едва Элайджа оказался в пределе досягаемости, как был жёстко схвачен и заключён в объятия, в которых смешалось недовольство и жажда поддержки. Элайджа растерянно посмотрел на господина, после опустил взгляд, грустно улыбнулся и обнял в ответ: одну руку он положил на спину, а другая оказалась где-то на затылке Лелуша и аккуратно гладила волосы, благо особой разницы в росте у них не было. — Они не стоят Вашего огорчения. Просто подумайте о том, что скоро огорчаться будут они, — Тод сильнее прижал Лелуша к себе и ободряюще улыбнулся, смотря на лицо господина. Лелуш не знал как, но этот парень сказал именно то, что его и успокоило, при том, что Тод совсем не знал причину огорчения. Точно, совсем скоро они поймут, как сильно ошибались. — Ты разделишь со мной эту радость? — Если Вы позволите, то я готов делить не только её. — Я уже позволил тебе всё, мой Тод.***
— Ди Рейзел, Тод! Что такие кислые рожи? — злорадства в голосе Рузенкрейц не занимать. «О боже…» — Сато искренне жаль Эмили, бедняжка даже не понимает, что её злейший враг прямо перед ней. — Я думаю, Эмили, — красивым голосом с бархатистыми переливами спокойно ответил ди Рейзел. — И у людей лица. Грубить совсем не обязательно, вежливость вознаграждается, а за грубость платят. — И что же ты сделаешь, ди Рейзел? — девушка улыбнулся, подпёрла голову кулаком и вперила взгляд синих глаз точно в благородный профиль Кадиса. Ди Рейзел вздохнул, а Тод бросил уничижительный взгляд на Рузенкрейц. — Знаешь, когда я услышал о стычках Элайджи, мне показалось, что это он их затевает, но что я вижу… — он поджал губы и развёл руками. — Тот, кто казался мне жертвой, сам затевает конфликт. Разве он тебя трогает? Или я? Не то чтобы меня твои выпады как-то задевали… — Вы служили!.. «Твою мать… — вздохнул про себя Сато, уже готовясь к очередному трындецу. — Да-да, я вижу, что сейчас ты прочитаешь ей короткую и поучительный речь». — Замолчи, — уже приказал ди Рейзел, его голос стал куда ниже, а фигура мигом внушительнее, образ униженного и оскорблённого треснул. — И не говори того, чего не знаешь. Ни я, ни Элайджа не находились на службе, а наши отцы, которыми ты наверняка захочешь сейчас нас попрекать, не творили террор. Видит бог, Эмили, я не хотел тебе этого говорить. Но никто, слышишь, никто не виноват в гибели твоей семьи, кроме вас самих, — глаза Эмили на этом моменте стали по пять копеек, а рот открылся в возмущении. — Да, Рузенкрейц, это так. Не приди к твоему отцу в голову идея восстать против законного императора, ничего бы не было. И ты знаешь, что это так. Твоя злость направлена на отца, который своим решением обрёк тебя на сиротство и одиночество, на лишение привилегий и титула, но ты убеждаешь себя, что виноват во всём Кровавый император и люди, которые тебя даже не знают. Ты однажды доиграешься, и тебя некому будет спасать. Эмили задохнулась от шока и обиды, от боли и возмущения. В глазах проступили слёзы, а губы искривились в какой-то судороге. Как этот разбалованный сынок герцога, не знающий боли утраты, смеет говорить подобное?! Что он вообще может знать?!***
Тёмный паркет просторного зала. Стены — зеркала в позолоченных рамах. Посередине — длинный чёрный кожаный пуф. Он сидит на нём, смотря в своё отражение: всё то же круглое лицо, оттенок кожи чуть светлее оливкового, вытянутый аккуратный нос, пухлые губы и типичный разрез глаз для представителей страны восходящего солнца. Единственное нетипичное в его внешности — тёмно-зелёные глаза, доставшиеся ему от матери-европейки. Рядом с ним тоже сидит кое-кто. Они касаются друг друга плечами. Его отражение счастливо улыбается, и он тоже. — Я… соскучился, Лелуш. — Я тоже скучал, Сузаку. Куруруги чувствует, как ладонь Лелуша накрывает его кисть и ободряюще сжимает. — Давно мы так с тобой не сидели… всё дела… — Ты страдаешь… — резко произносит Лелуш. — Но знаешь, это нормально, испытывать боль и вину из-за случившегося. — Из-за… чего? — Сузаку испуганно выдыхает, воздух будто выбивают из лёгких, и резко встаёт с места, сердце начинает бешено биться в предчувствии чего-то ужасного. — Ты не помнишь? Я о том происшествии… Куруруги повернулся к другу, но никого не было, равно как и пуфа. Обернулся обратно к зеркалу. В отражении нет его самого. Только фигура Зеро, с кровавым отпечатком руки на маске-шлеме. В помещении становится темнее, исчезает приятный тёплый жёлтый свет. Он поднимает голову: нет больше огромной люстры с хрустальными подвесками, только огромная дыра в потолке, через которую тяжёлыми хлопьями валит снег и просачивается холодный, колючий сильный ветер. Снова смотрит в отражение, зеркало треснуло. Оглядывается, пытаясь найти хоть в одном зеркале себя. Но везде — в каждом отражении — только Зеро, зеркала отражают друг друга, куда ни глянь — Зеро. — Лелуш! Он в панике пытается рассмотреть за фигурой Зеро силуэт лучшего друга, а заодно и себя. Но ничего нет. Пытается содрать маску в надежде, что это поможет вернуть всё, вернуть их обоих. Ему нечем дышать в этой маске. Она душит его. Он не может стянуть проклятое обличье: шлем не поддаётся, ткань не рвётся, пальцы только царапают кожу через неё. Он кричит, но крика не слышно, беспомощно открывает рот, как рыба. Не слышно Куруруги Сузаку. Зеро его сдерживает. Ему так холодно. Кажется, будто ветер скрипит о рёбра. Внутренний пожар так сильно контрастирует со стужей окружающего мира. Какого-то… мёртвого и чужого ему мира. Он просыпается. Его пробуждение сопровождает тяжёлый и испуганный вдох. Сузаку схватился за голову. Его волосы, лицо, он чувствует свои щёки, губы, нос, глаза… Он всё ещё Куруруги Сузаку. Блаженно закрывает глаза, продолжает часто дышать, успокаиваясь. Мысли приходят в порядок. Спустя некоторое время открывает глаза, хотя всё равно ничего не видно — когда зашёл в комнаты было ещё светло, похоже, он прилично поспал, если уже даже чёрт ногу сломит — настолько темно в комнате и на улице. Ночь укутывала столицу Священной Британской империи — Авалон. Именно здесь, в императорском дворце, ныне пребывал Зеро.***
Стаффорд напряженно потирал переносицу и страдальчески морщился, просчитывая возможности. Если всё и впрямь так, как он предполагает, то от первоначального плана можно смело отказываться. Зачем рисковать и ломать голову над сложнейшей комбинацией, чтобы банально выжить после восхождения на престол нового императора, если можно пойти по пути наименьшего сопротивления и при этом собрать все лавры? Телефон зазвонил. Он взял трубку. — Господин глава, Веллингтон и Миллер пересекли границу Японии. Стаффорд выглядел довольно, как кот, объевшийся сметаной. — Попался, — довольно протянул и прекратил звонок. — Если захочешь, то всегда найдёшь, верно, Ваше Величество? — вопрос в пустоту и жестокий блеск холодных глаз.
