Последний день в декабре

Николай

«Теперь я буду знать,что ты опасная женщина и с тобой надо быть настороже.» Какого хрена я сморозил подобную ерунду?! Так говорят только герои отстойных телесериалов. А ведь я хотел сказать совсем другое. Что-то типа «давай будем друзьями». Похоже, вместо головы у меня задница. Еще один пример школьного остроумия, вряд ли достойный. Но что делать, видно, таков он, мой удел, — строить из себя дурака. Кстати, в школе я занимался этим с упорством, достойным лучшего применения. К тому же у меня, как говорится, язык без костей. Правда, когда я оказываюсь в обществе Кати, в нем сразу появляются кости. — Итак,теперь я знаю: если я обижу твою лучшую подругу, ты от меня мокрого места не оставишь. Что еще я должен знать о тебе? Вопрос, похоже, застал ее врасплох. И неудивительно. — Ммм… — мямлит Катя. — Знаешь, сказать особенно нечего. Вид у нее смущенный, словно она на собеседовании у потенциального работодателя. — Давай, Кать, постарайся ничего не утаивать. — Я буравлю ее пронзительным взглядом. — Юля хочет, чтобы мы с тобой стали закадычными друзьями. А у друзей нет друг от друга тайн. Расскажи три самых шокирующих случая из своей жизни, и я отплачу тебе тем же. Она прищуривается, подбородок ее слегка дрожит. — Нет, давай так: один случай я, один случай ты. — Идет. Но ты первая. Внушаю себе, что затеял этот разговор по одной-единственной причине: Юля хочет, чтобы мы с Катей подружились. Но, честно говоря, дело не в этом. Точнее, не только в этом. Я хочу узнать о ней побольше потому, что она меня волнует, и еще потому, что мне нравится сидеть на диване рядом с ней. Может, все дело в том, что мы оба немало выпили. Но мне кажется, мы и в самом деле можем стать друзьями. А разве платоническая дружба между парнем и девушкой невозможна? Знаю, многие люди считают это полной чушью. Но попробовать никогда не мешает. Так или иначе, я намерен завоевать доверие Кати и подружиться с ней. Таковы мои далекоидущие планы, леди и джентльмены. Катя в задумчивости барабанит пальцами по стакану. Предвкушая ее рассказ, я умираю от любопытства. Она допивает последние капли вина, поднимает глаза и смеется: — Так и быть. Я первая. Мне было тогда лет четырнадцать, может, пятнадцать… — она умолкает, качает головой и проводит рукой по щеке, вспыхнувшей румянцем. — Вот уж не думала, что расскажу тебе об этом… — Она нервно хихикает и опускает ресницы, так что я не могу смотреть ей в глаза. — Давай, Кать. Ты обещала, — канючу я. Она глубоко вдыхает, словно собираясь прыгать в холодную воду: — Мы с Дашей, моей лучшей подругой, пошли на школьную дискотеку. Строили из себя крутых девчонок. У нас даже была с собой пачка сигарет, хотя никто из нас не курил. — (Я киваю, ожидая продолжения.) — Был в нашей школе один парень, который мне страшно нравился. Половина девчонок в школе по нему вздыхала, но, как ни странно, ему, похоже, нравилась я. Мне хочется сказать, что в этом нет ровным счетом ничего странного, но я молчу. — Дискотека уже подходила к концу, когда он наконец пригласил меня танцевать, и я, напустив на себя равнодушный вид, приняла его приглашение. Все шло отлично до того момента, когда он резко опустил голову, а я столь же резко подняла. В общем, я ударила его башкой по лицу и сломала нос. Кровищи было, ужас! — Катя делает страшные глаза и фыркает со смеху. — Пришлось вызывать «скорую»! — Вижу, свидания с тобой — это серьезное испытание для мужчины. — До свиданий дело не дошло, — возражает она. — Я очень хотела с ним встречаться, но после этого случая он шарахался от меня, как от зачумленной. Его можно понять. — Она стучит себе по черепу костяшками пальцев. — Крепкий, как железо. — Итак, передо мной главарь мафии ниндзя с исключительно крепким черепом. Понимаю, почему Юля в таком восторге от тебя. — Думаю, рядом со мной она чувствует себя в безопасности, — говорит Катя, и я не могу понять, прикалывается она или нет. — Кто бы в этом сомневался! Тебе стоит подумать о том, чтобы открыть охранное агентство. Кет ставит стакан на стол, усаживается, поджав под себя скрещенные ноги, убирает прядь волос за ухо и пристально смотрит на меня. Внезапно я ощущаю приступ тоски по детству, короткий и острый. Чувство такое, будто мы с Катей знакомы давным-давно, хотя это не так. — Теперь твоя очередь рассказывать, — улыбается Кет. — Боюсь, у меня нет в запасе столь же шокирующей истории, — говорю я. — Никогда не отрабатывал на женщинах удар головой. — Поразительно. Что же ты за человек такой? Она делает вид, что страшно разочарована. И хотя мы оба валяем дурака, ее вопрос я воспринимаю серьезно. — Что я за человек? Надеюсь, не слишком паршивый! — Я тоже на это надеюсь! — смеется она. Ясное дело, Катя не хочет, чтобы ее драгоценная подруга связалась с отвратным типом. — Кажется, вспомнил кое-что подходящее! — резко меняю я тему. — Если не возражаешь, расскажу тебе о своем шестом дне рождения. Представь себе малолетнего пацана, который, оказавшись в бассейне с шариками, так перепугался, что его папе пришлось бросаться к нему на выручку. Я провалился в эти чертовы шарики на три метра и орал так громко, что потерял сознание. Рассказывая, я припоминаю этот жуткий эпизод во всех подробностях. Удивленные взгляды детей, которых привели на мой день рождения. Гримасы, застывшие на лицах их родителей. — Как ты понимаешь, после этого случая никто из одноклассников долго не хотел приглашать меня на свой день рождения. — Какая печальная история, — произносит Катя, однако в голосе ее не слышится ни малейшей издевки. — Ну, я же мужчина, — пожимаю я плечами. — Сумел это пережить. Видно, я сделан из крепкого материала. Катя снова стучит по своей голове костяшками пальцев: — Как и я. Хотя я женщина. — Железная женщина, — киваю я. — Именно так. Некоторое время мы молчим, переваривая то, что узнали друг о друге. Теперь я знаю, что она бывает застенчива с парнями и от застенчивости становится неуклюжей. А она знает, что я способен впасть в панику и от страха потерять сознание. Катя берет у меня из рук ложку и пустое ведерко из-под мороженого и наклоняется, чтобы поставить все это на кофейный столик. Я делаю над собой усилие, чтобы отвести взгляд, но мужское мое естество оказывается сильнее. Я пожираю глазами ее грудь, обрисовавшуюся под футболкой, небольшую ложбинку в начале спины. И зачем только женщинам все эти причиндалы? Из-за них мы, мужчины, просто дуреем. Я хочу, чтобы между мной и Катей завязалась платоническая дружба, а при этом пялюсь на нее, мысленно нанося ее рельеф на карту. И не исключено, ночью, во сне, я воспользуюсь этой картой и совершу обзорную экскурсию по ее… так сказать, достопримечательностям. Потом, проснувшись, стану вновь убеждать себя, что мы всего лишь друзья. Но когда я сплю, мое сознание неподвластно решениям моего разума. Честно говоря, она снилась мне уже много раз. Во сне я вдоволь налюбовался ее сливочной кожей и голубыми, как незабудки, глазами. Идиотское сравнение, но что я могу поделать, если это так. Глаза у Кати в точности такого цвета, как чертовы незабудки, которые летом растут на краю поля. Теперь я будут видеть во сне эту крошечную ложбинку на ее спине. И пухлую нижнюю губу, которую она, задумавшись, слегка прикусывает. А еще веселые искорки, что пляшут в ее глазах, когда она выпьет. В общем, моя хваленая фотографическая память схватывает не только тексты из учебников. Разумеется, Катя не единственная женщина, которую я вижу во сне. Но должен признать, в последнее время она является мне чаще, чем остальные. Только не подумайте, что я какой-нибудь маньяк и на уме у меня одни женские сиськи. И вообще, хватит об этом, иначе у меня крыша поедет. — Я так понимаю, сейчас моя очередь, — говорит Катя. Я киваю, радуясь тому, что она прервала поток моих мыслей, который движется в сторону сексуальной озабоченности. — Неужели у тебя есть в запасе еще более страшная история, чем первая? — Боюсь, что нет, — качает головой Катя. — Удар головой мне надо было приберечь под конец. — Она задумчиво прикусывает губу. Я пытаюсь прийти ей на помощь и подсказываю: — Может, тебе случалось в ветреный день выйти на улицу без трусов, но в широкой юбке? — (Катя усмехается и качает головой.) — Или отравить кого-нибудь своей едой? А может, ты когда-нибудь целовалась с парнем своей сестры? Взгляд ее устремляется в пространство, в нем светится печаль или какое-то другое чувство, которое я не могу идентифицировать. Черт! Кажется, я ляпнул что-то не то. Катя начинает усиленно мигать, словно пытаясь прогнать слезы. — Господи боже! — бормочет она и яростно трет глаза тыльной стороной ладони. — Прости, пожалуйста. — Это ты прости, — лепечу я, совершенно не понимая, чем вызвал подобную реакцию. Мне хочется взять ее за руку, погладить по коленке, как-то утешить, успокоить, но я не двигаюсь с места. — Ты тут ни при чем, — качает она головой. Жду, когда она немного успокоится, и спрашиваю: — Хочешь поговорить об этом? Катя опускает взгляд и тихонько пощипывает собственную ладонь, как видно, пытаясь физической болью заглушить боль душевную. — Моя младшая сестра умерла, когда ей было шесть лет, — произносит Катя. — Мне тогда едва исполнилось восемь. Блин! — Господи боже, Катюш, прости! По щекам ее вновь струятся слезы. Но я уже вышел из ступора и вытираю их большим пальцем руки. Она начинает всхлипывать, а я глажу ее по волосам и бормочу что-то нечленораздельное, словно мамочка, успокаивающая малыша. — Сама не знаю, что это я так расхныкалась, — говорит она через пару минут и прижимает к щекам ладони. — Я давным-давно не плакала из-за этого. Наверное, выпила слишком много. — (Я молча киваю, проклиная себя за бестактность.) — Когда люди спрашивают, есть ли у меня братья и сестры, я обычно отвечаю — только брат. И чувствую себя виноватой за то, что не упоминаю о ней. Но так намного проще. Катя уже не плачет, лишь изредка тяжело вздыхает. Понятия не имею, что надо говорить в подобных ситуациях. Но сказать хоть что-то необходимо, иначе она сочтет меня бесчувственным чурбаном. Пытаюсь представить, что она сейчас испытывает. — А как звали твою сестру? Лицо Кати смягчается. Я чувствую, как ее боль проходит сквозь меня. Острая боль, горькая и сладкая одновременно. Тоска о том, что утрачено давным-давно. Она вздыхает, откидывается на спинку дивана и обхватывает руками свои поднятые колени. Когда она начинает говорить, голос ее звучит иначе, тише, размереннее. Она словно произносит заранее приготовленную речь на похоронах любимого человека. — У Ники был врожденный порок сердца. Но она была очень жизнерадостной девочкой, умненькой, веселой. Мы с ней были лучшими подругами. Никогда не расставались. — Катя крепче обнимает собственные колени, сознавая: то, что она скажет сейчас, доставит ей боль. — Потом она заболела воспалением легких. Только что была здесь — и вдруг исчезла… Наверное, никто из нас так никогда и не смирился с этой утратой. Мои бедные мама и папа… — Катя умолкает, словно не находя подходящих слов. Да и что тут скажешь? Родители не должны хоронить своих детей. Руку она больше не щиплет. Наверное, на свете не существует физической боли, которая помогла бы забыть о таком. На экране телевизора Ник Кейдж рассекает по шоссе на мотоцикле, играя накачанными мускулами. Здесь, на диване в крошечной гостиной, я обнимаю Катю за плечи и прижимаю к себе. Она закрывает глаза, опустив голову мне на плечо, тело ее сотрясается от судорожных вздохов. В какой-то момент она засыпает. Это хорошо, сейчас ей нужно забыться. Я не двигаюсь, хотя, наверное, мне следует подняться и идти спать. Но я сижу на диване в компании спящей Кати и ощущаю на своем плече тяжесть ее головы. При этом я чувствую… Трудно сказать, что именно я чувствую. Пожалуй, точнее всего подходит слово «умиротворение». Но я не прижимаюсь лицом к ее волосам, хотя мне очень этого хочется.