Love crime

Под современный джаз Чимин пританцовывал возле электрической плиты и настойчиво тянул с собой покружиться в импровизированном вальсе. Юнги не до плясок было, он усердно расправлялся с помидорами затупившимся ножом и раздражался, когда масленными пальцами хён хватал его за предплечье и лез под остриё, как наивный щенок к ноге. Мокрая чёлка спадала Чимину на глаза и закрывала их полностью от дневного света, поэтому он замусолил её пальцами до такой степени, что она зафиксировалась потом и больше не сваливалась вперёд. Всё лицо хена намокло из-за жара, шедшего от сковороды вместе с белыми паровыми облаками. На лбу, который искусно зашивали в больнице врачи, остался слабо заметный шрам, точно тонкая крадущаяся змея, он блестел на фоне влажной кожи. Два стойких чувства на шпагах внутри Юнги сражались: голод по стенкам желудка царапал, и язык во рту сидел неуютно — хотел пройтись по щеке Чимина и собрать капельки пота, а затем обвести мышцы широкой дуги плеч. Фартук, подвязанный косым бантом на его пояснице, скользил по голому торсу, и края покачивались в воздухе, когда хён вместе с лопаткой делал батман-тандю и переворачивал на сковороде стейки. Глубоко в нём, кажется, жил танцор. Мясо шипело в масле на весь особняк — так назвал свой новый дом Юнги, потому что первую неделю путал комнаты и терялся в гардеробной. У него всю жизнь стоял непоколебимый деревянный шкаф, будто статуя на острове Пасхи, в котором помещалась одежда всех предков с фамилией Мин, на верхних полках пухли от пыли одеяла и дедушкины пледы, скопившие в себе доисторических жуков. Если бы ученые туда залезли, то нашли бы много новых видов насекомых и паразитов. Не то что в доме Чимина, где под одежду выделялось огромное помещение и целые полки занимали только солнцезащитные очки, а комнаты напоминали актовые залы. — Мясо уже почти готово. Дорезай салат быстрее, а то я голодный, — хён энергично орудовал палочками, другой рукой протирал капли масла, усеявшие всё вокруг мелким дождём, но острые локти, остававшиеся непривычно белыми, показывали, что болезнь не отступила. Он бодрился: сбривал любую щетину, придававшую усталости, намывал голову трижды в неделю, чтобы выглядеть свежо. Реабилитация занимала много времени. Благо Чонгук за здоровьем Чимина следил и воспользовался положением начальника, чтобы отправить его лечиться и отдыхать далеко и надолго, чем порадовал Юнги. Хену полезно высыпаться и получать целебные поцелуи утром и вечером. — Никак не нарадуешься целой руке? — скинул нарезанный лук в салатницу с доски и посмотрел на Чимина: хён подрумянился, вытянулся словно, и его мышцы, сдувшиеся от невыносимого графика и шипастых мыслей, округлились и возвращались к прежнему виду. Он весь ожил, редко вспоминал о боли в шее, с удовольствием делал зарядку и щекотал бедные пятки Юнги, который предпочитал приседаниям сон. — Она дико чесалась в этом гипсе. У меня до сих пор осталась фантомная чесотка, — выключил страшно шумевшую вытяжку и сдвинул сковородку с горячей плиты. Музыка зазвучала чище, и возле стола, прямо над Юнги, Чимин навис с красными угольками в глазах. По расслабленным векам, наполовину опущенным и заострявшим взгляд, проглядывал голод, но не физический явно. Голод, близкий к сердечному истощению, когда рёбра давят с огромной силой, и лёгким не хватает места раздуться для полного вдоха. Это тоска нечеловеческая, почти дьявольская, по спине ледяными когтями скребущая, объяла их обоих. Хотелось вцепиться друг в друга и вжаться с такой силой, чтобы атомы, как магниты, слиплись, и они превратились в сплошную энергию любви, раскалённую до невиданных температур. Возможно, им вдвоём после смерти суждено стать не обычной звездой, а настоящим солнцем? — Одуванчику не хватает тепла? Хмурый и вредный с утра пораньше. Зарядку делать не пожелал, в душ со мной не пошёл, я с трудом уговорил тебя помочь с готовкой. Тебя что-то беспокоит или раздражает? Жить вдвоём непривычно, я знаю. Но ты мне скажи, если что, — наклонился и нежно поцеловал в лоб, будто щенок скучающий осторожно полез мокрым носом в лицо хозяину. Мурашки подкрались к самым ушам, и Юнги растаял. — Я хочу, чтобы ты уже долечился и мы куда-нибудь съездили. Ещё всё время переживаю, что ты поступишь, как полный дурак, и при первой возможности выйдешь на работу, а мы так и не успеем нормально провести время без мороки с больницами и лекарствами, — прижался к груди щекой и обнял за талию, чтобы развязать фартук. — Ты до сих пор работаешь: все эти звонки и часы, проведенные вечером за ноутбуком… Из-за стресса у меня только цикл сбился, но зрение-то стопроцентное! И, конечно, ты сейчас возмутишься, но я вижу все эти шрамы и чувствую вину, потому что даже представить боюсь, какую боль ты испытал. — Я понимаю. Да, мне не нравится, что всякие дурацкие мысли засели у тебя в голове, но у нас много времени. Я обещаю, — соприкоснулся носом с носом Юнги, — я обещаю тебе, что мы успеем насладиться отдыхом, прежде чем я вернусь к работе. К тому же, на работе тебе никто не мешает сидеть в моём кабинете после шести. Сокджина я как-нибудь сопровожу домой, у него всё равно ребёнок появился. Пусть лучше с ним сидит, чем перерабатывает. — То есть, по-твоему, от переработок только ребёнок освобождает? — И такой малыш, как ты. Правильно Чонгук говорил, что у Чимина в черепушке всё пространство забито Юнги, потому что о швах и болях он забывал моментально, стоило Юнги ответить на ласки. Хён усадил на стол, сдвинул недорезанный салат подальше и целовать начал настойчиво, будто вместо мяса на ужин всё-таки будет сам Юнги, замаринованный слюной, солёным потом и пропитанный запахом цедры апельсина. Ноги обретали невесомость, когда Чимин их гладил кончиками пальцев, щекоча, и покусывал колени, сглаживая следы от зубов языком. У него разгорелось в глазах жёлтое пламя, оно смешивалось с отражением ламп в зрачках и разбегалось по телу — вот почему прикосновения обжигали безболезненно, согревали не только плечи и щеки, но и сердце. Скатерть прозрачная прилипала к бедрам, до которых не доставали домашние шорты, вблизи опасно сверкал нож, но порезаться будет сложно — он даже с кожурой помидора не справлялся. Чимин склонялся всё ниже, не оставляя свободного пространства, и Юнги приходилось опускаться спиной на твёрдый стол, выгибать поясницу, чтобы удобнее лежать было. После мягчайшего матраса стол словно асфальт, правда вокруг пахло едой, а не бензином и сыростью. Целоваться и кусаться, жадно глотая слюну, на кухне — одна из старых фантазий Юнги, но во снах спине мягче было. — Я все лопатки переломаю, хён. Других вариантов нет? Где твоя романтика и забота? — сложил на животе руки и закинул пятку на плечо Чимина. — Романтика и забота? Давай я накормлю тебя мясом и зажгу свечи, — в голосе слышался очевидный сарказм. — Засунь их себе в задницу, — спустил стопу к груди Чимина и оттолкнул его несильно. Это стало фатальной ошибкой. Хён схватил за ногу и ловко стянул со стола, упасть, конечно, не дал — поймал и развернул спиной к себе. Ягодицами Юнги прекрасно прочувствовал вставший член, дыхание в шею будоражило, уши стали совсем горячими. Тёплые ладони хён положил на низ живота и согревал его — так Чимин часто успокаивал Юнги и облегчал боль во время течки, если секс вызывал усталость. Это был особенный жест, настолько интимный и нежный, что Юнги растерял весь игривый настрой и теперь думал лишь об объятиях. — В таком случае могу предложить такой вариант, — уложил на стол грудью, сам лёг сверху и сквозь футболку расцеловал позвоночник. Губы Чимина вырисовывали на спине витиеватый рисунок, Юнги мысленно в голове его составлял. Осторожно, будто под пальцами плёнка мыльного пузыря, хён погладил плечи и метку. Развязанный фартук вываливался вперёд, судя по шуршанию, поэтому Чимин снял его с шеи и кинул на стул. — Сейчас я буду медленно и, безусловно, заботливо тебя трахать. Если ты согласен, то назови меня по имени. Если нет, то не переживай, мы просто мило пообедаем и потом посмотрим фильм, который ты выбрал вчера. Секс — это круто, но одуванчикам важнее тепло. — Чимин, — щекой соприкоснулся со столом. Удивительно, что деревянная поверхность вместе со скатертью не зашипели от разницы в температуре. — Согрей меня, пожалуйста. Вежливый и чуткий Пак Чимин никогда не занимался сексом, пока не услышит твёрдое и чёткое «да», пускай и в разных формулировках. Он временами так беспокоился о мелочах, что у Юнги клыки чесались покусать его. Однажды предложил с Хосоком погулять, хотя знал обо всём, что случилось на заправке, и если бы тот не уволился и не улетел в Америку, то без единой задней мысли отпустил бы. Нет смысла дрожать и злиться из-за каждого неверно брошенного взгляда партнера или на партнера, когда ты всецело доверяешь ему. Без этого хён не был бы самим собой. Без этой необъятной заботы, заполняющей все пространство между кварками, не существовало бы ничего: ни Юнги, ни космического пространства, ни их вдвоём, потому что на любви держалась земля под ногами и разум. Невозможно знать Чимина и не любить его, невозможно не притягиваться к бесконечно большому сердцу, невозможно не простить ему ошибку, потому что чёрная дыра, созданная им, — центр Вселенной. Обиды и боль научили любить сильнее, создали из обломков бунгало у моря прочный и уютный домик. Пустая голова, тарабанящее по ребрам сердце. Задравшаяся футболка открывала живот, и он терся об стол. Шлепки пошлые о ягодицы, тянущие за волосы пальцы — Чимин трахал так, что зубы невольно впивались в скатерть, ладони сжимали со скрипом её у края, и ложка звонко гремела в салатнице. Носками Юнги едва касался пола, он стонал и порвал чертову скатерть клыками. Хён иногда поднимал за руки, заставлял прогнуться назад и на ухо шёпотом, будто личное, признавался в любви. — Мой одуванчик, — прилив нежности захлестнул, когда Чимин поднял со стола и обнял за талию, носом потёрся о метку. Маленькие барашки горячих волн любви защекотали спину. Юнги в смятении замер: он только кончил и колени подрагивали, не было бы поддержки — осел бы на пол. Голый Чимин, он в одной футболке посреди обжитой кухни, добавить бы кому-нибудь в руки сигарету, сделать изображение черно-белым — и будет красивый фильм о сложной и крепкой любви. — Ты чего, хён? — свёл плечи, будто хотел в рёбрах надёжных спрятаться. — Я безумно счастлив, что не потерял тебя. Я внезапно задумался об этом и мне захотелось тебя обнять, — Чимин всхлипнул, тихо и мягко. Неужели из-за такой глупости заплакал? И это он минуту назад выглядел точно дьявол, вылизывал в неприличных местах и оставлял засосы? — Ну, хён, я не собирался сегодня плакать. Разве что в конце фильма! — Не плачь. Я сам орошу тебя слезами — и ты вырастешь большим и пушистым. — Тебе моих волос на ногах не достаточно? — Сам просил романтику и сам же всю испортил.