Лев, колдун и каменный стол

      Пробирающий до самых потаённых уголков души и мурашек по коже мрачно-торжественный гул десятка барабанов. Небольшой клочок леса, единственное место на многие километры вокруг, где ночная тьма разбавлена жёлтым, обжигающим светом костров и факелов. Предвкушение витает в воздухе, исходя от каждой твари, находящейся на поляне. Их много вокруг каменного стола, и все они пришли лишь за одним. Сегодня здесь творится древнее волшебство.       Оно окутывает, вьётся, взывает. Найтмер чувствует его жадные, пылкие прикосновения каждой своей косточкой. Он единственный способен ощутить это. Сила, подобно дикому и страшному, укрощённому по какой-то своей прихоти зверю, ластится к нему, отчего словно разряды молний проходятся по телу, добираясь до самого сокровенного — души, тяжело бьющейся под ребрами от нескрываемого томления. Сегодня… Сегодня здесь прольется кровь. Сегодня на каменном столе кто-то умрёт.       Шёпот волшебства исходит от каменного жертвенника, и, хотя кроме колдуна его никто не слышит, несмотря на толкучку, ни одно существо не смеет прикоснуться к столу, даже в жажде чужих страданий, не забывая о страхе перед своим королём и колдовством. Лишь смотрят, дожидаются крови, да подобно мантре звучат изо ртов похожих на насмешку природы жрецов старые песни-молитвы, взывающие к силе.       Множество голосов почти разом замолкают, когда в круг света, разбив границу тьмы, ступает существо. Грозный страж леса, вселяющий надежду в сердца их врагов одним своим именем. Некое подобие кентавра, но вот только нижняя часть вовсе не лошадиная, а принадлежит кошке. Единственный и неповторимый Кросс. Его разноцветные зрачки сияют холодной решимостью. Он огромен. Даже самый крупный минотавр в армии Найтмера на фоне лесного стража кажется ничем не примечательной массовкой. Белоснежные кости словно отталкивают от себя окружающую тьму. Нижняя часть котавра переливается фиолетовой магией, а псевдо-мышцы, похожие на тугие канаты, перекатываются под шкурой с каждым удивительно бесшумным шагом. Демонстрация силы? Впечатляюще, вот только… Он сегодняшняя жертва.       Как только страж вступает в круг разномастных тварей, тишина тут же разрушается какофонией кровожадного злорадства. Кошмар ухмыляется, а его приспешники упиваются нависшим над монохромным ужасным роком.       Древнее колдовство поёт и взывает, видимое и слышимое лишь Найтмером и Кроссом. Оно пропитывает их обоих, только для того, чтобы вырваться вперёд, сгущаясь над отшлифованной поверхностью каменного стола. Ряды тёмных тварей, словно бурлящая вода, смыкаются вокруг светлой фигуры стража, стараясь запятнать её своей тьмой, выталкивая его в круг, где за каменной платформой возвышается такой же древний трон, на котором вальяжно раскинулся колдун.       — Ты все же пришёл, — ясно слышится в криках и смехе толпы выскользнувший изо рта Кошмара шёпот.       — Я дал обещание, — сохраняя хладнокровие, твёрдо ответил на это монохромный.       — Да. Ты совершил такую глупость, кот, — усмехается Негатив в повисшей тишине, под шелест огня плавно поднимаясь с трона и медленно, растягивая мгновения триумфа, спускаясь с постамента.       Его обнажённые ступни с тихим стуком встречаются с камнем, а подол лёгкой мантии, сверкающей серебристыми звёздами на сливовом небосводе, колышется не от ветерка — от пронизывающих вихрей силы.       Во всей этой мешанине, с ярким сиянием стража, Найтмер чувствует чужеродное присутствие. Точнее, их даже два. Они притаились на границе, прячась за деревьями, мерцая удушливым страхом и непониманием. О, великий кот, неужели тебе была нужна моральная поддержка? Это люди… Но Кошмару нет смысла за ними гнаться. Он всегда может убить их завтра, пока что стоило сосредоточиться на величавом котавре, давшем отсрочку их никчёмным жизням.       — Связать его, — отдаёт своим приспешниками приказ колдун, зовущий себя королём. — И тащите на стол.       Найтмер мог бы скомандовать это для монохромного, но какое тогда в этом веселье? Чтобы он с присущим себе достоинством поднялся на жертвенник? С куда большим удовольствием Кошмар наблюдает за тем, как мощного зверя скручивают черными веревками, небрежно роняя наземь, а потом грубо затаскивают по каменным ступеням. Выглядит довольно… Освежающе. Когда с величественным защитником обращаются как с самым ничтожнейшим из отбросов. Для людей, вернее, тварей колдуна он никакая не надежда, не мессия, лишь досадное препятствие, раздражающая помеха, которая добровольно пришла на собственную смерть.       Кошмар с насмешливым превосходством встречает горящий холодной яростью взгляд Кросса. Не нравится подобное обращение, о великий? Ничего. Стоит потерпеть лишь совсем чуточку.       Кошмар поднимается следом, чувствуя бурлящее под ногами в камне колдовство, оно омывает подобно нагретым беспощадным солнцем морским волнам. Сам Найтмер низкорослый, а по сравнению с исполинским котавром то и вовсе совсем крошечный, но теперь он может наконец взглянуть на того сверху вниз. Теперь, когда страж распластан под его ногами и утянут веревками. Но кого они обманут? Кошмар знает, что существо способно разорвать канаты с пугающей легкостью. С которой же одним ударом своей могучей лапы может переломить позвоночник колдуна и закончить это. Но он же обещал.       Это вызывает у Негатива лишь усмешку, а твари вокруг под руководством жрецов снова затягивают песнь, в такт которой танцует и поёт пронизывающее всё это место волшебство. Кинжал в руках Найтмера гудит от всеобщего нетерпения, но сам он медлит, чувствуя исходящий от тела котавра жар. Его главный враг так близко. Один удар и…       Один удар для продолжения этого фарса. Что бы там ни думал насчёт него монохромный, Найтмер не глупец, чтобы поверить той лёгкости, с которой страж пошёл на жертву вместо предателя. И он не идиот, чтобы всецело полагаться на свою память до… Он учил магию с нуля, несмотря на сами собой всплывающие в голове знания, его и не его одновременно. Он знает об условиях старой тайной магии. Если он сейчас убьет кота, тот лишь воскреснет на следующее утро, сыграв с Негативом свою шутку. Так зачем торопиться? Сейчас главная помеха у его ног… Такая добровольно беспомощная и до отвратительного покорная.       Кошмар присаживается на колени рядом с поверженной фигурой котавра, так, чтобы только тот мог расслышать его следующие слова:       — Поиграй со мной, если не хочешь, чтобы те два очаровательных дитя присоединились к тебе здесь. Их страх так и искушает меня.       — Ты не посмеешь. Мы договорились, — рычит ему в лицо монохромный, его хвост методично ударяется о камень, немой показатель его недовольства и злости.       — Мы договорились о том, что ты обмениваешь жизнь милого сына Адама на свою, — лукаво сказал колдун, откладывая кинжал. — Если же ты развлечёшь меня напоследок, то я дам этим двум уйти незамеченными.       — Чего ты хочешь? — после секунды напряженного молчания шипит Кросс, царапая лапами камень, оставляя на нем борозды.       Найтмер лишь шире усмехается и проводит рукой над грудиной монохромного, из которой, под его сузившиеся зрачки, всплыло диковинное сердечко. Вихры клубящейся вокруг силы сами толкают его в раскрытую ладонь негативного, и тонкие черные пальцы тут же сжимаются на нём.       — Нет, — на выдохе роняет страж.       Его мышцы напрягаются, а жалкие оковы жалобно трещат, но… Он не смеет. Ни тогда, когда сам упустил из виду двух девочек, над головами которых теперь нависла гильотина, удерживаемая лишь прихотью самопровозглашённого короля.       — Да, — усмехается Кошмар, проводя большим пальцем по белоснежному боку души.       Веревки натягиваются без всякого вмешательства, небрежно переворачивая исполинскую тушу на спину, и истлевают на задних лапах, освобождая их. Чувствует ли Кросс хоть какую-то свободу? Нисколько. Ведь вместо веревок его гораздо более крепкими цепями охватывает замысел колдуна.       Поддаваясь взбудораженному водовороту древнего колдовства, собственная магия Негатива реагирует прежде, чем он успевает отдать ей приказ, оседая на покрытых скверной костях ледяным сиянием, так похожим на замерзшую воду. Его не волнуют голоса и взгляды низших тварей, испуганных людей. Всё его внимание всецело принадлежит лежащему на камне могучему стражу. Их обоих омывает окружающее волшебство, толкая, направляя, требуя. И монохромный сдаётся. Сжимает челюсти и отводит взгляд от очерченной тонкой одеждой фигуры колдуна в тёмное небо, формируя свой член под похабные и насмешливые оклики. Чувствительность к силе делает их обоих такими же возбуждёнными, воздействуя на тела подобно наркотику, вызывая эфемерную эйфорию.       Найтмер любуется читающимся на лице котавра фиолетовым стыдом. Это имеет на него не меньшее воздействие, чем колдовство, вязким удовлетворением стекая в живот, а оттуда в пах, расходясь по телу терзающим теплом. Когда в последний раз он чувствовал себя таким горячим? Десятилетия в его теле был лишь холод, подобно той нескончаемой зиме, окутывающей лес и острова, теперь же она сменилась весной, стремительно перерастающей в настоящее знойное лето.       Подбирая сверкающую серебряной вышивкой ткань мантии, стискивая её в пальцах и поднимая, подставляя голубую плазму на бёдрах отблескам огня, Найтмер бесстыдно опустился на звериный живот стража, прижимаясь к его горячей плоти. Нежнейший шифон выскальзывает из хватки, но зато теперь он имеет возможность прикоснуться к напряжённым мускулам, совершенно не беспокоясь о близости с огромными лапами; взмах даже одной может стоить ему жизни.       Душа стража пульсирует в руке, как его собственная, как древнее колдовство вокруг них. На несколько мгновений они почти пугающе едины. Последние древние существа в этом мире.       Сжимая двухцветное сердце, Кошмар свободной рукой касается собственной груди, сквозь ткань задевая один из затвердевших сосков, чтобы потом до лёгкой боли стиснуть его между пальцев. Жидкий огонь внизу его живота откликается на это, вспыхивая только сильнее. Его соки пропитывают шкуру монохромного, и тот прекрасно это чувствует, о чём свидетельствует его волнение.       Кошмар улыбается почти нежно, продолжая стимулировать попавшую, на свою беду, к нему в руки душу, сдавливая, поглаживая, иногда даже легко царапая. Всё, лишь бы сломать, уничтожить маску величественного безразличия своего врага.       Найтмера совершенно не интересует мир за пределами каменного стола, так что он совершенно бесстыдно преодолевает преграду в виде собственной магии, приподнимаясь и проводя пальцами по уже мокрым от смазки половым губам. Несмотря на холодную безучастность Кросса, Кошмар может отследить тот момент, когда становится понятно, что тот следит за каждым его движением. От страха или ещё чего-то, колдуна это тоже не волнует, он лишь веселится, упиваясь клубящимся колдовством и мимолётным ощущением триумфа. С едва слышным стоном, он проталкивает в себя два пальца, окунаясь в горячую влажность собственного тела. Бархатистые стенки плотно обхватывают фаланги, сокращаясь в ритм с биением кошачьей души в руке.       На подготовку практически не хватает терпения. Найтмер становится таким же жадным и нуждающимся, как и магия вокруг него, от спешки действуя небрежно, неосторожно, раня острыми кончиками пальцев нежное нутро и даже не замечая эти вспышки боли. Ненасытная потребность влечёт его в объятия похоти. Член Кросса, как мельком успел заметить Кошмар, едва ли предназначен для какого-то его размера: крупный, усеянный тупыми шипами. Негатив скорее сломается, чем сможет взять все, но он все равно жаждет попробовать. Ощутить в себе чужую магию, стать единым целым с кем-то настолько же могущественным, как он сам.       С тихим влажным звуком Кошмар вытащил пальцы из лона, напоследок огладив и ущипнув клитор. Как будто его возбужденного состояния недостаточно. Удовольствие лёгким током пробило от паха по костям, заставляя едва заметно вздрогнуть и беспомощно сжать такую отвратительную пустоту внутри себя. С досады на самого себя, Кошмар стиснул крепче красно-белую душу монохромного. Тот вздрогнул, вскидываясь всем телом, только чтобы после вновь замереть, будто окаменев. Колдун не стал сдерживать в себе стон, вызванный мимолётным соприкосновением своей промежности к горячей плоти стража. Это ощущалось довольно приятно, так что он не постеснялся прижаться и потереться, слабо оцарапывая бока котавра кончиками фаланг.       Колдун чувствовал прожигающий взгляд Стража каждым кусочком своего тела, но он нисколько не боялся его угрозы. Наоборот, встретившись с ним, Найтмер усмехнулся и приподнялся, смещаясь назад, прижимаясь влажными складками к обжигающему теплу члена, делясь щедро выделяемой своим телом смазкой. Мощный зверь под ним дрогнул, дёрнув лапами, в нелепой и бесполезной попытке избавиться от оседлавшего его монстра, но слыша очередной смех от толпы, вновь беспомощно замер. Лишь его рёбра и грудина звериной половины вздымались от тяжёлого дыхания, а зрачки сузились до двух маленьких точек. Кросс не посмел что-либо сказать, хотя было уже раскрывал рот, не желая вновь провоцировать толпу на очередную насмешку, только не выдержав голубого ада единственного зрачка колдуна, отвёл взгляд в небо, а затем и вовсе закрыл глазницы.       Кошмар самодовольно хмыкнул, закрывая вспыхнувшее в душе возмущение будоражащим водоворотом дикой магии. Да, правильно, все, что ему нужно от Стража — его тело, а потом кровь и жизнь. Он не создан для близости, особенно, когда единственное существо, способное действительно составить ему равную партию, находилось на противоположной стороне баррикад и глубоко ненавидело его. Желая просто забыться в удовольствии и волшебстве, словно алкоголик или наркоман отгородиться от реального мира посредством сомнительных средств, яблочный, не давая себе передумать, безжалостно для собственного тела насадился на член монохромного. Его крик и рычание великого кота потерялись в бессмысленном рёве злорадствующей толпы. Если его невинность и существовала, то только что она была без раздумий уничтожена жаром чужеродной магии. Боль белым сиянием перерождающихся звёзд вспыхивала перед его взглядом, сливаясь в продирающую до костного мозга смесь с искрами удовольствия и той хлынувшей в него прорвой окружающего колдовства. Только благодаря нему Негатив нашел в себе силы пошевелить дрожащими бедрами, чтобы немного приподняться, а потом рухнуть обратно. Словно они двое были просто созданы друг для друга, как кусочки пазла совпадая телами, тупые шипы грубо волочились по доведённых до предела в своей чувствительности стенкам лона, идеально попадая по всем сладким пятнам, повышая градус наслаждения в бушующем в нём коктейле.       Крепко сжав челюсти, Найтмер продолжал упрямо двигаться, истязая свое нутро и себя самого в бессмысленной нескончаемой жажде. Это ведь его последняя и единственная возможность оказаться так близко со Стражем. Завтра, или это было теперь сегодня, уже он умрёт в том кровопролитии, которое сам же и создал. Только вот яблочный не будет обладать снисходительностью мира, чтобы воскреснуть. Поэтому Кошмар упивался моментами чужого тепла, словно обезвоженный путник, наконец нашедший в беспощадной, палящей пустыне желанный оазис. Только сейчас он позволил себе признаться в том, насколько же он жалок. В своей похоти он опорочил такое существо…       Когда в его тело проливается жгучая сущность, напряжение, томившееся, казалось, с того самого мига, когда котавр ступил под свет факелов, взрывается вместе с комом боли-удовольствия-магии, омывая его кости чистейшим упоением, и Найтмер снова лжет самому себе. Слезы на его скулах — лишь следствие оргазма.       Позволить себе некоторое время отдыха — непозволительная роскошь, поэтому колдун с подавляемой неохотой расстается с теплом огромного кота, хотя его собственное тело не желает расставаться с чужеродной магией, продолжая удерживать её, позволив ускользнуть лишь нескольким струйкам, когда обмякающая плоть выскальзывает из лона. Звуки не беспокоят Кошмара, а вот тот беспорядок, устроенный им самим на животе и пахе монохромного — изрядно смущает, поэтому он отводит взгляд.       Словно недавнего кощунства не было, Негатив вновь опускается на колени рядом с головой великого Стража. И пусть внутри он медленно разрушается, снаружи Найтмер — безразличное изваяние, как те скульптуры, в которые он превращает неугодных или окружающие их камни.       — Знаешь, Кросс, — тихо произнес Кошмар, скользя пальцами по белоснежной кости плеча монохромного, — я не ожидал от тебя такой глупости. Ты думал своей смертью спасти человеческое отродье? Ты сейчас отдашь мне свою жизнь и никого не спасёшь, — усмехнулся он, с едким презрением бросая: — Хвалёная любовь.       Негатив встал, подбирая кинжал. Его вес ощущался преступно лёгким в руке, несмотря на тот груз, что он оказал на душу колдуна. Приспешники злого колдуна, самопровозглашенного короля молчали, отбивая единый, пропитанный дикой древностью ритм кто копытами, а кто посохами.       — Сегодня, — куда громче сказал Найтмер (его голос нисколько не дрожит, и неожиданно он сам себя почему-то ненавидит за это), — да свершится великая магия! — с каждым его словом грохот только ускорялся, отсчитывая последние мгновения в жизни великого зверя. — Ну, а завтра, — он прикрыл глаза и усмехнулся, погружаясь в колдовство, чувствуя эту силу, хлестающую, будто песок в пустыне в обжигающих порывах, — мы завладеем островами! Навеки!       Ликование толпы становится неудержимым. Кошмар чувствует его, как своё собственное. Оно заполняет ту разросшуюся в груди пустоту, отчего он сам поддается этому чувству, позволяя себе на некоторое время укрыться в нём.       — А теперь знай это, глупец, — обращается Негатив уже к монохромному. Кинжал взлетает, чтобы через несколько секунд, показавшихся Кроссу целой вечностью в ужасной какофонии, — и умри!       Острый металл жадно впивается в двухцветную душу, разрезая сгусток энергии, словно тончайшую бумагу, под последний судорожный вздох лесного стража. Найтмер замирает на какое-то время, делая глубокие вдохи, чувствуя утекающую из своего врага жизнь, и постепенно успокаивающееся вместе с этим волшебство. Оно насытилось обещанной кровью и отступило, отголосками отдаваясь пульсацией в теле колдуна подобно недавнему оргазму.       — Великого кота больше нет! — торжественно прокричал Кошмар, плавно поднимаясь; окровавленный кинжал, сразу же забытый, выпал из пальцев. Звон его падения потонул в рёве толпы. — Генерал! Собирай армию!       И хотя ноги Кошмара ощущались слабыми, он стоял прямо, смотря на ликование множества существ. Он должен чувствовать то же удовлетворение, согревая руки в крови великого зверя, но отчего-то на душе так пусто, а по языку растекается горечь. Почему?       Они оба знают, что, когда на жертвенный стол вместо предателя по своей воле взойдёт тот, кто невиновен, даже смерть отступит перед ним. Они оба знали истинный конец данного фарса. Так почему же что-то снедает колдуна от одного взгляда на безвольные кости монохромного? Что именно таит в себе охватившее его разочарование?