У меня чувствительная шея...

***

Комната пропахла подростковыми секретами, больше чем алкоголем. У всех здесь горят глаза, от выпивки и «бунтарства», горит даже кровь, возможно, унося к сердцу новую порцию спиртных напитков. Они чувствуют, как басы музыкальной композиции откуда-то снизу, из комнаты прямо под их ногами, вплетаются в сердце, подчиняя его своему ритму, а приглушенный свет действует чарующе, отбрасывая радужные блики на лица, тела, разбросанные хаотично по комнате в ленивых позах. Им всем тут от пятнадцати до семнадцати, никто не преодолел ту самую отметку, которая золотистым значком с плюсом блестит на бутылках, которые они держат в руках. Отец Чимина уехал в командировку, он у него крутецкий археолог, ну а кто младший Пак такой чтобы упускать прекрасную возможность полюбоваться на пьяных и псевдо уверенных подростков, которым просто весело и страшно, из-за ощущения явного нарушения явного запрета? Все как по классике: избранные наверху, относительно близкие и хорошо знакомые сидят сейчас в этом совершенно неправильном по строению кругу, сидят и играют в «Правду или действие», остальные рассасываются по комнатам, а те, кого еще держат ноги – веселятся внизу, под провокационные музыкальные композиции. Чимин увалился на плечо невозмутимого Юнги, который пытается скрыть свой пиздецки взрывной и самодовольный темперамент, поэтому делает каменную рожу и временами, списывая все на алкоголь, зарывается носом в макушку Чимина, считая, что все резко становятся слепыми и не видят, какими глазами он смотрит на Чимина. Чонгуку скучно. Он, вроде как и главная звезда этого вечера, девчонки наматывают свои локоны на пальцы и стараются заглянуть в глаза, а кто-то раздевает его взглядом, и плевать, что на нем сейчас куча черной одежды. Он не пьян, только если немного, и он все еще замечает степень нетрезвости окружающих, Намджун явно спит, уткнувшись носом в подушку на мягком диване, девчонки слева, пьяно хихикают, и говорят таким тихим «шепотом», что их слышит каждый, Юнги… с Юнги все очевидно, тому вообще перманентно, и по фиолетовому барабану, даже по голубому – ему сейчас есть дело только до рыжей макушки у него под носом. — Очередь Чимина, — ухмыляется пьяный Хосок, крутя в пальцах зажигалку. Этот челик Чонгука точно напрягает. Он не может сказать, чем именно, но его хамский тон, голодный взгляд и манера вечно распускать руки – нервируют. Чимин лениво пинает бутылочку* ногой, и та, отлетев, начинает свое вращение. Все таки, смотря на ритмичные повороты черного горлышка, Чонгук думает, что звезда этого вечера – явно бутылка из-под дорогого вина. — Джин? — спрашивает Чимин, расфокусированным взглядом смотрит на горлышко. — Тэхен. Чонгук криво улыбается. Он не понимает, что такой, как этот, делает в их компании. Зачем он пришел сюда? Почему не контролирует себя? Практически идеально напротив него, на коленках сидит юноша, младше его на класс, его щеки раскраснелись, а состояние, похоже, совершенно ненормальное. Он смущенно и полупьяно опирается на свои ладошки, сидя на коленках, демонстрируя шикарную задницу, например, тому же Хосоку, и когда Тэхен поднимает смущенно-дезориентированный взгляд, Хосок, самонадеянно или тупо думает, что никто не видит, толкает язык за щеку, глядя на Тэхена, а тот, как зашуганная овечка, закусывает губу по-детски, непонимание проскальзывает в его наивно широких детских глазах, и Чонгук от непонятной злости поджимает губы. Что забыл здесь Тэхен? Ведь то, что он Чиминов друг, не обязывает его таскаться за таким другом по таким компаниям. Тэхен вдруг бросает беспомощный взгляд на гогочущего Чимина, и в его глазах отражается тоска и понимание неотвратимости. Чимин глядел на него весь вечер. Чимин ждал его очереди. И у Чимина есть план. — Боишься, малыш Тэхен-и? — тянет Пак, приподнимая голову, его глаза сверкают, ответ, впрочем, ему не нужен — правда или действие? —Правда, — шепчет Тэхен, с надеждой поднимая свои ангельские глазки на своего лучшего друга, и все еще ждет пощады. Он заправляет прядь за ухо, и будь Чонгук проклят, если станет отрицать то, что ему чертовски нравится то, как он это делает. Пальцы… пальцы… Чонгук криво ухмыляется, как бы они смотрелись..? Впрочем, неважно. Тэхена сегодня точно кто-нибудь утащит с собой и воспользуется его положением. Хосок например. Чонгуку плевать, он смотрит на детское, наивное лицо, и понимает, что если бы он очень хотел (без если), он бы не смог. Потому что Тэхену пятнадцать, потому что Тэхену наверное плохо от выпитого алкоголя и потому, что не собирается ломать его утром, говоря привычные для него, но не для Тэхена, фразы – «это было круто, но…», «ты же понимаешь, что…», и все они ведут к тому, что приходится разбивать чьи-то надежды или нарушать планы, или просто оттолкнуть, чтобы не сделать хуже. Хотя на самом деле, это просто игра в благородность, ничего благородного в поступках Чонгука нет, чистый эгоизм, здесь он ведет себя хуже Хосока, потому что тот не скрывает все дерьмо своей натуры, видимо, его настолько много, что оно непроизвольно выходит наружу. Легкий августовский ветерок треплет шторы, касается горячих щек пальцами и слегка завивает волосы Тэхена, которого качает. — Как очевидно, — шепчет Чимин, — тогда, раз ты выбрал правду, расскажи нам, — Чимин давно уже пытается забраться под толстовку Юнги, которого это напрягает, но сейчас ему удается и Мин за мгновение напрягается, предупреждающе накрывая ладошку Чимина своей, тот шаловливо поднимает голову и облизывает свои распухшие губы, улыбается так похабно, что рука Юнги позорно слабеет, а штаны провокационно выпирают в области паха. — Расскажи нам Тэхен, что тебя возбуждает? Все вокруг опускают смешки, ненапряжно сменяется музыка, но Тэхен зависает на пару секунд, его губы приоткрываются, а щеки становятся густо свекольными. Чонгук сверлит взглядом довольного Хосока. Ему это не нравится. Хотя, какое ему дело, если кто-то просто не умеет пить, а кто-то подставляет своего друга, провоцируя того выставлять себя как объект «хотения», практически всех в этой комнате. Кажется, Чонгук слышит тот самый короткий вдох, перед тем как Тэхен хочет что-то сказать. Он вбирает губами воздух и поднимает голову. — Мне нравится, — он сглатывает и моргает несколько раз, — у меня… у меня чувствительная шея… — кто-то смеется, подбадривая его, а Хосок довольно ухмыляется. В доказательство своим словам, парень как бы неосознанно тянется своими пальцами и аккуратно проводит по коже на своей слегка загоревшей шее. — И не только шея, — он мучительно краснеет, бегая глазами по полкам с книгами, пытаясь зацепиться то за один, то за другой корешок, — внутренняя сторона бедра и… и спина, — совсем шепотом выдает он, берет передышку на несколько секунд, пытаясь спрятаться от заинтересованных взглядов, Джин, сидящий рядом, треплет Тэхена по плечу, а тот загнанно вздыхает, — я люблю, когда меня хвалят, но еще… — его вдох отдается где-то у Чонгука в печени… если печень находится в штанах – определенно да, — но еще я люблю грубость… — Шлепки по заднице, Тэхен, вот что ты любишь, грубость – слишком расплывчато, — смеется Чимин, а Тэхен жмурится от распирающего его стыда и похоти, которая вгрызается в его рассудок. Он ведь не может не представлять. Чонгук краем уха слышит, как Чимин шепотом рассказывает Юнги на ухо историю о том, как дружески ударил спящего Тэхена по заднице, а тот призывно, как мартовская кошка, поднял ее вверх. — Мне нравятся, — Тэхен смеется стыдливо и пьяно, приглушённо и так глубоко, что вибрации, кажется, начисто перемалывают все в Чонгуковой голове. Он, наклонив голову, глядит на улыбку парня и слова, его слова, откладываются в голове. — мне нравится, когда связаны, руки, но мне страшно, — совершенно невинно добавляет он, — что человек может не остановиться, если мне что-то не понравится… — блядский ангелок. Его образ кристально чистый, даже когда он своими губами доказывает, что это не так. — но безумнее всего, — его улыбка становится мягкой, — то, что я хочу всегда трахаться под музыку. Чонгук сглатывает. И внезапно понимает, что Тэхен, задумавшийся и со странным голодным взглядом Тэхен, смотрит на Чонгука. Смотрит ему в глаза, выедая внутренности, глядит прямо в самую душу, словно он имеет понятие, как и где уже разложил его Чонгук в своем воображении. Но это не смущает Чонгука, ведь он не виноват в том, что этот парень напротив ведет себя так чертовски соблазнительно, скорее подчиняясь природным инстинктам, чем осознавая, что он делает. Тэхен закусывает губу. И не стыдливо, не смущенно, не растерянно. Соблазнительно. Или соблазняюще? Так, что Чонгук ощущает резкий толчок тепла и в животе, и в паху, и в левом районе груди. А затем, Тэхен просто опускает голову, чему-то улыбаясь. Он, кажется заканчивает. Все остальные смеются, Чимин целует Юнги, закидывая ногу тому на бедро, ладонь Мина гуляет от коленки до задницы Чимина, явно желая снять с него джинсы прямо тут. Звенящая тишина в голове Чонгука разбивается, и он, с нечитаемым взглядом, смотрит на Хосока, который, кажется не отрывает взгляда от Тэхена. Почему Чонгука нервирует это? Почему теперь он не может спокойно глядеть на такого Тэхена. С разведенными коленками, сползшей на плечо футболкой. Хочется завернуть его в одеяло, накричать, ударить, в конце концов, чтобы не показывал своим внешним видом, насколько может быть сексуальным, насколько может быть трахабельным. Чтобы не отвечал никогда на этот глупый вызов Чимина, который явно считает себя отличной свахой. Чонгука раздражает, невыносимо раздражает. А в голове у него все еще, как заевшая пластинка: «у меня чувствительная шея». Он делает глоток вина, замечая, как рука Хосока гуляет по его собственному бедру, заставляя посмотреть Тэхена на его штаны. Чтобы заметить его откровенный стояк. Слава богу, у Чонгука на бедрах его кожанка. Он злится, сжимая стеклянное горлышко и выдыхает. Ему плевать.

***

Оказывается, все это дерьмо собачье. Ему не плевать, потому что он, как придурок, оплачивает проезд за этого нажравшегося земного «ангелочка», и пишет Чимину, спрашивая его адрес. Чонгук переехал совсем недавно в этот район Сеула, Чонгук не уверен, куда именно сейчас они едут, но зато, он уверен в том, что он редкостный идиот. И не мудак. Он уверен в том, что этого пятнадцатилетку отругают дома, уверен, что завтра ему вставят по самое «не хочу», но зато, он спас его от чего-то непоправимого. Он ведь знал, что все так получится. Знал, что после того, как большая часть народу разбредется, а Юнги утащит в спальню Чимина, Хосок постарается закадрить пьяного Тэхена. А если не получится – возьмет силой. Он знал, что так выйдет. Он знал, и решил, что ничего делать не будет. Потому что, наверное, подумал, что это должно послужить уроком. Думать - не его сильная сторона, как показывает практика. А в итоге он, с садиной на скуле, затаскивает совершенно несчастного, заплаканного и уставшего Тэхена в вагон метро. На улице утро, небо молочно-светлое, тепло, но этот маленький дурак трясется от холода, поэтому кожанка теперь прикрывает его плечи, а Чонгуку на перепады температуры наплевать. Он морщится, потому что саднит ранка на лице, и потому, что его бесит молчание Тэхена. Чонгуку семнадцать, Чонгук никогда не был нянькой, Чонгук трахается с парнями и девушками уже около двух лет, и на всех ему было плевать. Тэхен может гордиться, он явно первый человек, ради которого Чонгук в шесть утра скачивает навигатор, выискивает станцию и многоэтажку на карте Сеула, как только получает сообщение от Чимина. Потому что Тэхен не может говорить, Тэхен если откроет рот, то расплачется, Тэхен упрямо держится за руку Чонгука даже в вагоне, когда они садятся, и выглядит настолько несчастным, что Чонгука перестает бесить все вокруг. Его начинает это напрягать. А Тэхена напрягает мужчина слева, который подсаживается рядом, хотя в вагоне полно пустых мест. Он жмется к Чонгуку, испуганным взглядом утыкаясь в красные следы от пальцев Хосока на своих запястьях, а Чонгук зло выдыхает. Почему вокруг одни мудаки со спермой вместо серного вещества? Он резко поднимается, показывая взглядом пересесть вплотную к поручню Тэхену, на его место, а сам усаживается рядом с этим мужиком. Он поворачивает голову в его сторону и тот, натыкаясь на агрессивный взгляд, явно считая, что его владельцу больше восемнадцати, разочарованно сдвигается на несколько мест. Чонгук выругивается себе под нос, и, понимая, что ехать им еще долго, шарится в карманах своей куртки на Тэхене, который бессмысленным виноватым взглядом с красными глазами упирается в пол вагона. Его потряхивает, но не от алкоголя, а скорее, от пережитого им стресса. Одуванчики срывают и сдувают, Ничего от них не остается, А в людей плюют или стреляют, Глядя, как по швам от боли рвется Каждый, кто однажды не сдается, Каждый, кто, как феникс, оживает, Вновь из пепла. Пульс на ноль, но сердце еще бьется. И пускай оно опять страдает. Он опускает один наушник в руку Тэхену, а тот несколько секунд не понимает, что делать с ярко-голубой капелькой и только потом вставляет трясущимися пальцами. Кажется, план Чонгука срабатывает, и на мощные волны яростного рока Тэхен отвлекается, откидываясь назад. А затем и вовсе сваливаясь на Чонгуково плечо. Но Чонгуку хорошо. Он глядит на утренний город, когда они проезжают по мосту, на небоскребы, которые лижут ласковые искорки солнца, на небо, приобретающее потенциально яркий голубой цвет, и позволяет себе зарыться носом в волосы уснувшего Тэхена. Смородина. Запах успокаивает, он такой знакомый и тут же мелькают детские воспоминания, в которых фигурируют бабушка с дедушкой, разбитые коленки, пластыри, варенья, ягоды и колючие кусты шиповника, игры с деревенскими мальчишками и первая влюбленность. Как ни странно, в мальчика с серьезными глубокими и чистыми глазами. В мальчика с разбитыми коленками, мальчика, попадающего в неприятности и кусты крапивы. Которого хотелось спасать. Тэхена тоже почему-то хочется… Я ничего не попрошу. Я ни о чем не пожалею. Тебе я тихо расскажу, Что так как ты – я не умею. Я не умею быть плохим И не умею быть хорошим, Но если ты сейчас один – Тебя я никогда не брошу.

***

Он аккуратно обхватывает его слабые пальцы своими, и ведет по навигатору, Тэхен, как будто бы оживает слегка, но все еще не обращает внимания ни на что вокруг. Чонгук замечает зеленую нужную вывеску, и тянет Тэхена за собой. Аптека. То, что надо. Пока Чонгук просит что-нибудь от похмелья, какую-то мазь от ушибов и недовольно глядит на то, что последняя упаковка пластырей – только с хеллоу китти, Тэхен разглядывает бутыльки, засматриваясь на свое бледное отражение в витрине. Работница равнодушно пробивает товары, глядя устало на двух подростков. Чонгук сгребает все в маленький пакет, и тянет Тэхена за слегка длинноватый рукав кожанки, из-под которой торчат только кончики холодных Тэхеновских пальцев. Он находит его двор, в довольно приличном районе, с красивой детской новенькой площадкой, и усаживает его на чистую скамейку, достает мазь из пакета и аккуратно задирает рукава своей же кожанки. У утра странные звуки. Они не напряженные и не расслабленные, словно заморенные, словно зачарованные, словно облегченные вздохи после темной и страшной, после утомительной ночи. Утро дышит, как Тэхен. Испуганно, но так облегченно. Когда холодная мазь касается его запястий он вздрагивает. Зачем Чонгук помогает ему? Чонгук и понятия не имеет. Просто почему-то не может по-другому. — Боль должна пройти, — говорит он, аккуратно втирая вязкую мазь, пахнущую мятой, в тонкие бледные запястья. Его злят эти красные следы. И злит молчание Тэхена. Не злит – беспокоит. Он не глядит на Тэхена, а вскоре – понимает, что зря. Парень всхлипывает, и еще раз, и вскоре, это превращается в бесконечную череду всхлипов. Он плачет, потому что больше не может. Кажется, сегодня, снова чей-то мир разрушен. И пластырей в упаковке не хватит, чтобы его склеить. Чонгук поднимает глаза на парня, который пытается закрыть лицо ладонями и поддается резкому, нахлынувшему желанию – обнимает. Прижимает к себе, чувствуя как обмякаяет Тэхен в его объятьях, зарываясь мокрым носом в шею. Чонгук слегка вздрагивает, крепче прижимая к себе Тэхена. Он знает этого парня дня три от силы - лишь издалека видел, как тот смеялся в столовой школы, в которую Чонгук совсем недавно перевелся, в тот день его абсолютно все раздражали, и эта его широкая, трапециевидная улыбка вызвала волну непонятного раздражениял(?\). А может, это было и не оно. Чонгук не замечает, когда Тэхен отстраняется, не замечает, как у него из рук забирают пакет и как этот чертовски уродский пластырь с белой кошкой с розовым бантиком оказывается на его скуле. Когда раскрасневшееся лицо Тэхена оказывается близко, он замечает родинку чуть ниже глаза и на самом кончике носа, замечает сосредоточенный взгляд, ровную форму губ, красивые длинные ресницы и… и слегка забывает, как дышать. Пальцы Тэхена дрожат, но злосчастный пластырь наклеивают ровно. Пару секунд, или это только кажется Чонгуку, между ними проскальзывает электрическое напряжение, очень больно бьет в висок и в районе сердца воцаряется вакуум, а затем, Чонгук отстраняется. Тэхену сейчас нельзя. Тэхену сейчас больно. Тэхену это не нужно, а Чонгуку это кажется. Он не хочет стать третьим человеком, разбивающим его мировоззрение на более мелкие осколки. Он не хочет, чтобы Тэхен смотрелся в разбитое зеркало. — Тебе пора домой, — встает со скамейки Чонгук, он кидает Тэхену на коленки пакет из аптеки, — там таблетки. От головы и от похмелья, — сердце Чонгука, кажется его подводит. Как и его дебильный голос. Тэхен ничего не понимает. Он отстраненно глядит на Чонгука так доверчиво и беззащитно, что, кажется, сейчас неизвестно кто и кого ломает. Чонгук тяжело вздыхает, а затем за руку поднимает Тэхена со скамейки. — Твои родители, наверное, ужасно волнуются, — шепчет он, а Тэхен все глядит на него, как загнанный котенок, — скажи, что тебе плохо, и не иди сегодня в школу, — продолжает внушающе шептать Чонгук. — Тебе пора домой. Чонгук подталкивает его в сторону подъезда, и Тэхен делает пару шагов на автомате. Чонгук снова достает телефон, пытаясь убедить себя в том, что не надо пялиться на черный экран, нужно просто уйти, и… — Спасибо, — Тэхен оборачивается. Он смотрит на Чонгука так, словно тот самый добрый и чистый человек на свете, — спасибо, — шепчет, и скрывается за дверью подъезда. — Увидимся завтра, — бросает Чонгук, кажется подъездной двери. Но Тэхен, прислонившись к ней все слышит, вдыхая через раз, и молясь, чтобы колотящееся сердце не заглушило звук Чонгукова голоса. А завтра Чонгука снова переводят. Тебя я оттолкнул зачем? Такой как я – вряд ли поможет. Я никогда не стану тем, Кто тебя снова уничтожит.