поверье диких трав

У степных трав острые листья и хлесткие стебли. В детстве, когда отец только учил его их собирать и различать, Артемий плакал всякий раз, раскровив руки о листья твири. Стебель у неё жесткий, а мать-земля не спешит отдавать её так просто; лезвие серпа наточено остро; собирать травы было страшно и больно. Артемий незаметно всхлипывал и прятал слезы, чтоб отца не сердить. Пытался брать стебли осторожнее, но только сильнее царапал пальцы. Теперь он взрослый, и руки его огрубели, стали надёжными и уверенными. Трав он уже не боится - верит им и их уважает - Степь умней и мудрее, Степь не даст того, что ей дорого, без платы, но и сына своего не обидит. Он не обращает внимания на хлесткие листья, на изрезанные ладони, лишь дергает краем губ в улыбке, видя падающие с пальцев на голодную землю капли темной крови; раны от твири, если довериться ей и не злиться на неё, как бы глубоки ни были, заживают быстро и хорошо, почти не болят, только сводит кисти сладковатой судорогой. Оставляют за собой белые полоски шрамов, тонкие и лёгкие, как стебли травы, и все. На себя-ребенка, неказистого и неловкого, он смотрит в прошлое нежно и чуть свысока: он не мог знать этого всего тогда, вот и хныкал, вот и боялся. Теперь знает. Теперь твердые кустики твири, листья которых он перебирает пальцами, обнимают его руки теплом. Со Степью нужно по-доброму, с уважением - тогда она начинает отвечать тем же. Степи нужно отдавать свою кровь легко и не скупясь, и она вернёт её, и от боли тоже избавит. Он никогда не перевязывает рук, иссеченных травами, ждет, когда раны затянутся сами; все его кисти оплетены сеточкой шрамов-паутинок. Это Степь его так клеймит своим. Когда он впервые возвращается так к Данковскому, тот не на шутку пугается и сердится: мол, совсем сдурел, зараза всюду, а у тебя раны открытые! А работать как будешь?! Тянется за бинтами, за йодом, но Бурах останавливает его мягко, касаясь щеки - не решается пачкать кровью его рубашку. - Не надо, - говорит, - оставь. И работать он может. Почти не больно, поверь. Данковский жмет губы, тревожно вздыхает. Волнуется. Этого Бураху не хочется допускать, поэтому он сжаливается: можешь промыть. Бинтовать не надо. Должно зажить само. Тот кивает, и в движениях его рук, точных и ласковых, кроме внимания и осторожности врача, есть что-то еще; что-то, что заставляет надрываться и так измотанное твириновым воздухом сердце. Руки у Даниила нервные и теплые. Чувствуется, как он устал - они оба устали. Он осторожно обмывает его ладони, стараясь не задевать пальцами порезов. - Не больно, правда, - уверяет его Артемий, крепко сжимая его руки в своих, пачкая его пальцы своей кровью. Немного врет - про боль-то. Даниил это чувствует и хмурится, но не говорит ни слова. Обмывает его руки ещё раз, долго рассматривает, а потом вдруг в каком-то порыве прижимает к губам его ладони, прикрывает глаза. Целует каждую свежую рану, губами касается каждого шрама. Не дал забинтовать - залечит нежностью. От поцелуев ладони колет и жжет, но жжет хорошо. Бураху думается: Степь против этого не будет. Степь, при всей первобытной жестокости её, нежность любит и ценит; думается ещё - шатается здесь даниилова наука-то, сдаются тихо логика и строгость. Он сам того ещё не знает, а уже принимает законы Степи. Она умнее. Она всё делает незаметно и тихо, оглянуться не успеешь - ты в её власти, как бы ни сопротивлялся. Данковский целует его руки, надеясь унять кровь и боль, не зная ещё, что не нужно их унимать; только вот пусть целует как можно дольше. Ради помеченной твирью крови на его губах, ради его сухих теплых губ на артемьевой коже. На следующее утро свежие ещё вчера раны затягиваются почти полностью.