Так и сидели, обнявшись. И колотились друг о друга сердцами...
Наринэ Абгарян "Люди, которые всегда со мной"
Whitney Houston — I Will Always Love You
Мелькает серебро и вырывается наружу острый коготок – Тэхён кормит Тишку рыбой прямо с рук, пока та цепляется за его браслет.
Серебру этому уже девять лет. Ровно за год до появления Чонгука у себя в доме Тэхён купил себе этот браслет.
Истаскалась красная нить, заменившись новой, пушистой и насыщенной.
У Чонгука, кстати, тоже.
Чтобы не отставать от
отца, мальчишка на протяжении долгих лет засматривался на ювелирные магазины, а Тэхён, в свою очередь, старался подобрать максимально похожее плетение цепи, чтобы их браслеты совпадали ну или хотя бы сочетались. Вселенской радостью были наполнены детские глаза, когда запястье Чонгука стало чем-то схожим с запястьем Тэхёна.
Он навсегда запомнит этот взгляд, когда в шестнадцать лет на него смотрел до жути
влюблённый счастливый Чонгук.
С того момента прошло уже два года, а взгляд так и не меняется.
Тэхён частично
не понимает в чём дело.
В гостиной играет «I Will Always Love You», славящиеся своим завораживающе красивым исполнением третьего припева, который знаком всем. Одна строчка, что начинается с сильнейшего «And I…», переходящая в любимые всеми слова «will always love you…», пока душа замирает и тело не слушается.
always love you.
всегда любить тебя.
Чонгук очень любит эту песню.
Тэхён стоит к нему спиной, двигается в такт музыке и параллельно с этим что-то делает на столешнице. В его руках кусочки красной рыбы, что тут же вместе с хлебом складываются в простые бутерброды, а в дополнение к ним яркая зелень. Моментами подкармливает их кошечку, чтобы она не лезла к нему в рот.
Он после работы. Не переодевался даже – рубашка и брюки, которые он с утра так и не успел погладить.
Чонгук привык видеть его без больничного халата, хотя самые лучшие времена связаны именно с таким Тэхёном. Помнится его клетчатая рубашка – звери и лес, ягоды и теплота, бурый мишка и олень – составляющая его любимых сказок, что успокаивают тяжелыми ночами. Эту рубашку Чонгук
навсегда забрал себе, ходил в ней в старшей школе и носит даже в универе – несносимая вещь, сотканная не просто из шерстяной фланели, а из чистейшей любви.
— Привет, — начинает Чонгук, — Приятного аппетита.
Тэхён поворачивается к нему с самой искренней и любимой улыбкой – поднятые уголки губ ещё задолго до того, как он повернулся. Это заметно по его легкому ступору, ведь он даже не слышал, что через гостиную кто-то наведался на кухню.
В его понимании Чонгук сейчас сидит у себя в комнате и повторяет лекции, записанные им в универе.
А еще лучше – спит, ведь его
ребёнок так много учится.
— Привет, мой дорогой, — звучит уставший голос, — Спасибо. Уже поздно, почему ты не спишь?
— А почему ты не спишь?
Нечаянное «пап» уже давно теряется.
— Работа, родной.
— Начальство специально над тобой издевается?
— Чонгук, — с губ Тэхёна слетает смешок, брошенный перед произнесенным именем, а после виден теплый взгляд, переместившийся на стоящего в проходе Чона, — Никто не виноват, что детки болеют. Их надо лечить, с ними надо сидеть, играть,
помогать им жить. Это моя обязанность.
— Я боюсь, что эта твоя обязанность гробит твоё здоровье.
— Ну что поделать, — обыденно пожимает плечами, — Я зарабатываю нам на жизнь.
— Я…
Неуверенный тон и опущенная голова Чонгука заставляет Тэхёна насторожиться и прекратить работу челюстями, всматриваясь в его потухшее состояние. Что-то здесь не так. Тэхён такие моменты не то, что не любит, он их просто боится.
— Я сижу у тебя на шее, да?
Выдох.
Пронесло.
— Родной, не говори так, — Тэхён мгновенно расслабляется и продолжает «ужинать», — У тебя сейчас главное – учиться. К сессии готовишься?
— Готовлюсь.
— Ну вот, ты умный мальчик, всё делаешь правильно. Главное сдать её без троек – будет тебе стипендия, поэтому ты не сидишь на мо…
— А если не сдам без троек?
Тяжелая тишина рванула в кухню, обметая всё пространство перед собой пушистым хвостом. Тэхён знает подобные затеи сына, поэтому реагирует на них абсолютно спокойно, перед этим выдержав паузу, пока жевал остатки бутерброда.
— Ну и хрен с ним.
— Пап, я серьезно.
Серьёзно, как и тон, которым он произнёс обращение к нему.
Кухня – место долгих разговоров и множества событий. От ругани до примирения, от слез до смеха, или от смеха до слёз, всё, что слышат эти стены – важно, точно и сидит во главе всей жизненной колеи. Она бесконечна, рутинна, порой надоедлива. Но, она вся нужна. Нужно и внимание.
Всем нам, людям.
Все мы любим, когда нас слушают. И слышат.
— И я серьезно, сынок.
Когда Чонгука что-то беспокоит – это видно сразу. Он не знает с какой стороны подойти к Тэхёну, с чего начать и как сделать так, чтобы не спугнуть тему разговора. Не Тэхёна. Он слишком бесстрашен, чтобы бояться каких-то там разговоров… У него бывали моменты, когда он держал умирающих людей на своих руках, а Чонгук почему-то думает, что ему будет страшно вести ту или иную беседу.
— Чонгук, — мужчина оттряхивает руки над столешницей и дальше закатывает рукава рубашки, оголяя крепкие предплечья. Медленно идёт к Чонгуку, на ходу расправляя руки для объятий, — Послушай, для меня главное – чтобы ты был здоров. Ментально и физически, родной.
Чонгук прижимается к его груди, поднимая и кладя свои руки Тэхёну на шею.
Какое спокойствие.
Защита, уверенность, сила, покой и опора. Власть и мужество, нечеловеческая выносливость, что таится в этом человеке – она поистине могущественна. Он несёт в себе такой груз ответственности за всё, что сейчас под отметкой «хорошо», что Чонгук даже не представляет свою жизнь без него.
Но как ему самому, Тэхёну-то?
Чонгук не всесилен, не умён так, как Тэхён, сам моментами раздражителен и хлопает дверью, огрызается и не слушает отца, а если припекает – и вовсе ругается, повышая голос.
Ему так стыдно перед этим спокойным и властным человеком, что хочется разрыдаться.
— Может, ты что-то хочешь мне сказать?
У Чонгука колотится сердце, как у зайца в клетке, поэтому Тэхён не брал этот вопрос с потолка.
— На самом деле хочу, — произносит на грани слёз, — Но мне очень страшно и тяжело.
— Выдохни и отпусти все предрассудки. Говори, как есть, — Тэхён развязывает объятья, аккуратно беря лицо Чонгука в свои ладони, а после опуская, — Я слушаю тебя.
Чонгук рискует остаться без уважительного отношения к себе, рискует и вовсе потерять отцовское понимание и любовь, остаться жить обычным сожителем и избегать всяческого контакта с Тэхёном. Хорошо, если он после этого пожмёт руку, что и так маловероятно.
Но всегда лучше сделать и пожалеть, чем жалеть всю жизнь, что так и не сделал.
Говорить обо всём сразу – табу, нельзя. Мысль заплетётся не так, как нужно, оборвется на нужном моменте и всё пойдет насмарку. Но у Чонгука не приготовлено никакого плана, все слова, что он формулировал в целостные предложения – забылись, стоило ему обняться с Тэхёном и на секунду забыть, что вообще нервничал.
Вот как Тэхён влияет на него, вот с какой силой.
И именно об этом нужно сказать в первую очередь.
— Тэхён, мне так хорошо с тобой и я всегда чувствую себя в безопасности, пока ты рядом, но понимаешь, я чувствую ещё кое-что другое…
Тэхён не торопит его, внимательно слушает и склоняет голову в ту же сторону, что и Чонгук.
— Мне страшно признаваться, но я люблю тебя.
— Родной, я ведь тоже тебя люблю.
— Ты мне не отец, Тэхён.
Если я останусь,
То буду только мешать тебе.
Поэтому я уйду. Но я буду думать о тебе
Каждое мгновение своей жизни.
— Я знаю, но, я же тебе… — до Тэхёна ужасно долго доходит из-за блоков в самом сознании, которые он так хорошо взрастил, что сейчас даже не может дать волю своей радости и мыслям, что протекут в нужное русло, — Подожди.
И ты мне не сын.
Чонгук молится всем богам, что знает, пока взгляд Тэхёна медленно меняется с недопонимающего на… блаженный и расслабленный?
— Я правильно понимаю, что нравлюсь тебе? — наконец-то задаёт вопрос Тэхён.
— Да.
— И как давно?
— С… С четырнадцати лет.
Целых четыре года. И скорее всего больше. Но разве Чонгук скажет точную цифру?
— Я не буду больше называть тебя сыном, — Чонгук поднимает голову, смотря Тэхёну в глаза, — Мне надоело притворяться. Ты должен слышать то, что я действительно хочу говорить.
— Что ты имеешь в виду? — ситуация настолько странно разворачивается, что Чонгук не знает, как ему реагировать.
Какие эмоции испытывать?
— То, что ты мне тоже нравишься. Я люблю тебя, Чонгук, не как сына, — голос у самого уха, с заползающими на талию руками и запорхавшими бабочками в животе, что добираются до самого горла.
Чон сгребает рубашку Тэхёна у него на спине и плечах, жмурится, чтобы не заплакать, но сильнейшие эмоции берут вверх – рождаются на белой ткани мокрыми пятнами.
Я всегда буду любить тебя.
Всегда буду любить тебя.
Ты — мой любимый.
— Я боялся, что ты откажешься от меня, боялся, что будешь ругаться, что я и-идиот, просто умалишённый подросток с п-переходным возрастом, я-я…
—
Тише, — Тэхён аккуратно-аккуратно, прямо по самым
крыльям, гладит Чонгука по спине, утыкается носом в его шею и успокаивает колотящееся с пульсом в двести ударов сердце своим присутствием.
Но если бы Чонгук сейчас мог сказать хоть слово, то он бы точно противоречил – Тэхён ему поднимает пульс до двух сотен.
Молниеносно.
Хочется и не хочется одновременно – вот такая позиция у бедного зайца в клетке. Что теперь сказать? Господи, чувства взаимны, разве это не всё, что нужно было?
Теперь осталось понять, как смотреть Тэхёну в глаза, как не целовать его каждые две минуты, (и вообще понять, что теперь это можно делать не только в щёку), как спать с ним в одной кровати, закинув на него ногу или руку, или прижаться к нему и быть укрытым сильными руками, и как, мать вашу, не смотреть на него часами, что, впрочем, он и делал всегда, но теперь, судя по всему, это можно делать без угрызения совести, потому что нет больше этого ненавистного: «он твой отец».
Сердце сейчас точно выпрыгнет.
— Чонгук, успокаивайся, — такое сердцебиение уже настораживает, — Тише, родной, слышишь? — Тэхён вновь берёт его лицо в свои ладони, — Малыш, теперь ты только мой, тебе не надо ничего бояться.
Время бы уже что-то сказать, но что это только что было…
Какое тёплое и сладкое «малыш» только что он услышал в свой адрес.
Так его в последний раз Тэхён называл несколькими годами назад, пока он действительно был малышом, а не метр семьдесят юношей с довольно крепким телосложением и с забитой не только учебой, но и чужими прикосновениями головой.
— Простишь мне одну наглость?
— Какую? — Чонгук начинает смущаться.
— Хочу расцеловать тебя.
Чонгук, кажется, только что от стеснения почти заскулил, опуская голову вниз, держа Тэхёна за руки, но стоило ему поднять голову, как тут же ощущает теплоту чужих губ на своих, столбенея от нахлынувшего тепла по всему телу.
Тэхён не налегает с языком, не просит раскрывать рот и не лапает за все места, куда дотрагиваются только особенные люди, а всё совсем наоборот – медленно двигает губами, тем самым подталкивая Чонгука на то, чтобы он ему ответил. Как показывают многие события – Чонгук по своей натуре очень стеснителен и зажат, что Тэхён хочет искоренить раз и навсегда, раскрепощая его через поцелуи и долгие объятья с поглаживаниями.
Восторгу и счастью нет предела, когда до Чонгука доходит прелесть этого момента – Тэхён отстраняется от него, стоя всё так же близко и так же крепко держа его за руки, и ждёт какой-либо реакции, чтобы продолжить или наоборот – заканчивать это немедленно.
Чонгук открывает глаза, взмахивая невозможно красивыми подрагивающими ресницами и шмыгает носом – плачет от переизбытка ощущений, но не теряется, а опять тянется к Тэхёну, целует уже сам, наглеет уже сам, обнимает
своего мужчину за шею, чуть ли не повиснув на нём, но благо Тэхён быстро соображает – перехватывает Чонгука за талию, прижимает к себе и отвечает на поцелуй, который в скором времени почему-то обрывается.
Только бы не передумал, только бы…
— Я абсолютно не умею целоваться.
Какой глупыш.
— Ты прекрасно учишься, — похвала от Тэхёна вязкая и вкусная как мёд, который Чонгук просто обожает.
И, кажется, начинает понимать, что Тэхён во всю флиртует.
Наглость мужчин – это самое прекрасное, что есть в мире.
Разлитое по венам и артериям тепло усилилось, когда Тэхён нежданно подхватил Чонгука под бёдра, заставляя то самое тепло густой массой переселиться на низ живота. Это не возбуждение. Это предвкушение.
Волнение.
Всё это новое и такое желанное, что Чонгук буквально чувствует свои горящие щеки, сам ничего с этим не может сделать, а в глазах Тэхёна видит умиление с самого себя.
Тэхён сажает Чонгука на столешницу, встав между его ног и пусть Господь Бог поможет Чонгуку не откинуться от всего происходящего прямо сейчас, потому что оставаться живым в такой ситуации – вверх выдержки и стойкости во всех областях. Чувства и эмоции уже вскипают, а всё внимание Чона переключается на тэхёновы руки, когда он ищет телефон и листает телефонную книгу.
Тэхён, стоящий между его ног, положивший свою красивую костлявую ладонь ему на бедро.
Это что, Чонгук в сказку попал?
В сказку для взрослых.
Старший сосредоточенно хмурит брови, его лицо подсвечено ярким светом экрана телефона. Чонгук мысленно заставляет себя дышать, а параллельно с этим отвлекается на рядом стоящую тарелку с красной рыбой и хлебом, накладывая одно на другое, начиная кусать бутерброд.
Прекрасной картинкой запечатлелся момент, когда Тэхён положил телефон к уху и поднял голову, сразу цепляясь серьезно-властным взглядом за невинные глаза напротив.
Бо-же.
— Здрасте, не разбудил? — говорит в трубку и молчит несколько секунд, — Есть кто-то, кто сможет меня подменить? На завтра, — Чонгук с хлебом во рту уже что-то подозревает. Тэхён улыбается, — Нет-нет, всё хорошо, ничего страшного не произошло. Появились дела неотложные, родственники приезжают, ну а тут никак мне нельзя на работе быть, сами понимаете, да.
Какая красивая ложь во благо.
— Один выходной, мгм, — Тэхён заправляет волосы Чонгука ему за ушко, — Отлично, спасибо. И вам доброй ночи.
Тэхён завершает разговор и кладет телефон по правую сторону от бедра Чонгука, и тот замечает мелькнувшее в потухшем экране напитанное ответственностью слово «Начальство».
Тэхён серьёзно взял отгул ради него?
— А-а, я, учёба…
— Ничего, отмажу тебя перед преподами.
— Но у меня даже нет никакой уважительной причины пропускать занятия!
— А я?
Действительно.
Чонгук, какой же глупостью было это сморозить!
— Это, получается… — Чонгук не может поверить своему счастью, — Мы завтра будем дома… Вместе, вдвоём?
— Тебе не нравится?
— Что ты! — Чонгук уже сам от себя в возмущении, что он даёт Тэхёну поводы для таких сомнений своей неуверенностью, но какая может быть неуверенность, если он этого так долго ждал?
В выходные Чонгук гулял, либо сидел дома за горой конспектов, а Тэхён приходил немного раньше положенного, отсиживался у себя в спальне или гостиной, засыпая под какой-нибудь фильм в начале восьми вечера.
Так и проходили каждые выходные, воскресенье не считалось чем-то необычайно долгожданным. Обычный день, но хлопот чуть меньше, как бывает всегда. Примерно на одну сотую процента.
Всего-то.
Но сегодня даже не вечер субботы. Сегодня такой же обычный вторник, как и всегда.
А завтра будет (теперь уже) долгожданная среда, в которой они будут вдвоём.
Ве-е-есь день.
— А что мы будем делать? — спрашивает, смотря на Тэхёна исподлобья.
— Что мы будем делать? — Тэхён дублирует вопрос, смотря в глаза Чонгука.
Выспимся в одной кровати, будем долго обниматься с утра и вместе пойдём в любую кафешку, которую ты захочешь. Купим по большому стаканчику горячего шоколада и проходим столько, сколько тебе понадобиться для полного насыщения воздухом. Я обязательно буду держать тебя за руку. Хочешь, не пойдём по тому району, где универ? Чтобы тебя никто не увидел. Ведь я-то знаю, какой ты параноик по этому поводу.
Я буду делать всё, чтобы тебе было со мной комфортно.
А вечером… Вечером мы будем решать вместе.
Я вижу, как ты смотришь на меня, поэтому мне кажется, что завтрашний вечер мы проведем на моей постели, выговаривая имена друг друга в судорожном предвкушении удовольствия, зацелуемся до бессознательности и разморенными от ласк свалимся в сон.
Я обязательно тебя укрою. Собой и одеялом.
— Искупаемся в океане любви и забот, мой родной.
