708 палата

События прошлой недели оседали усталостью на плечах, затекали руки, ноги, шея, болела голова и весь мир казался непригодным, как и тело — для существования. Чонгук боролся с самим собой, успокаивался и прятал себя от неприятностей, с чем прекрасно справлялся. Тэхён все время был рядом: на работе или дома, он всюду его охранял. Пролетела пятница. Ночь субботы перетекла в беззаботное воскресенье. Ночь спокойная, только сердце ещё заходится: Чонгук весь в поцелуях и ласке, сидит на кровати спиной к Тэхёну, который, как он чувствует, смотрит на его затылок, желая вплести пальцы в загривок. Глаза сами по себе закрываются, тело приятно ноет от недавнего контакта с чужим, и внутренние бабочки ликуют, когда и им приходит осознание всего чуда этого момента. Прикрытый одной простынёй, точно греческий бог, Тэхёну не хватает грозди винограда и лаврового венка на голове. Глаза привыкли к темноте, он с лёгкостью различает предметы и каждый позвонок на спине Чонгука, скользя взглядом по его телу. Он поднимается, а Чон реагирует на шорох простыней, оборачиваясь и тут же парни сталкиваются: Тэхён прижимается сухими губами к его шее. По голому телу табуном прошлись мурашки, скрылись под простынёй на паху и ушли в ноги, когда Тэхён притянул Чонгука к своей горячей груди. — По какому идеальному чертежу ты создан, Чонгук? — Тэхён интимно шепчет, большими ладонями оглаживая чужую грудь и плечи, — Скажи мне, кто придумал, кто этот паразит? От его слов можно сойти с ума. Кто ещё бы ему такое сказал? Сердце в пятки и весь живот в узелок — где-то снова рождается приятное тепло. — Почему же он паразит? — Чонгук спрашивает тихо, чтобы не разрушать атмосферу. — Да потому что я мучаюсь, — поцелуй за ухом, — Мне не хватает времени, чтобы быть занятым тобой, — ещё один: в родинку на плече, — Настолько я этого хочу. И ты будешь спрашивать, почему он паразит? Чонгук не верит своим ушам. Ущипните, ущипните сейчас же! Насколько это вкусно и мягко, сладко, что невозможно наесться, настолько это невозможно, что он сильнее прижимается ко взрослому телу, чувствуя чужое сердцебиение. Утыкаясь улыбкой и носом в крепкую шею, Чонгук вдыхает запах его кожи, тычется куда-то повыше, видимо, за многочисленными поцелуями, а сам прикусывает своего обольстителя за мочку уха. Тэхён шипит змеем. Стискивает негодника руками, точно толстым змеиным телом, и пытается поймать черные изворотливые глазки своим взглядом, зная, что те сверкнут в полутьме. Поймал. Большие, чернющие, смотрящие с огромной нежностью. Теперь очередь кролика начинать игру.

***

— Можно я возьму телефон? Тэхён кивает, угукнув. Чонгук взбирается на стол и аккуратно садится на край, чтобы не сдвинуть важные документы. Его телефон уже наскучил, там ничего, что он бы не посмотрел, а в телефоне Тэхёна он давно не лазил. У него, в принципе, ситуация аналогичная, но там хотя бы время от времени появляется что-то новенькое в галерее и заметках. Лекарства, отчёты, куча непонятных документов и абсолютно рандомные скриншоты с таких же рандомных сайтов. Даже бывают модные магазины, чему он очень сильно удивляется. Первым делом Чонгук заходит в галерею, где сразу же в глаза бросается темный, почти чёрный квадратик из последних файлов. Он нажимает по изображению и воспроизводится видео. — Тише, маленький. — Тэхён-Тэхён… — Я здесь, малыш. Пауза. Что… Чонгук зажмуривается, он не хочет ничего слышать и видеть. Хочется темный экран. Чёрный. Беспросветный. Чтобы вообще ничего. Непроглядную тьму и всё, что поглощало бы любой звук. Чонгук выключает телефон и крепко сжимает его в руке, сведя челюсти. Ему неприятно и в какой-то степени больно. Зачем он записал это? — Тэхён… Почему у тебя… — Чонгук-и, ты не видел? — Что не видел? — взгляд у Чонгука обезумевший. Ему сейчас не помешало бы успокоиться. — Как я поставил телефон. У него на видео преданный и наивный взгляд, которым он зацепился за тэхёновы глаза и не смотрел больше никуда, кроме них, пока он не лёг к нему. — Я вообще не помню такого. Обстановка в кабинете пала до критической отметки. Тэхёну в миг стало душно и слегка неловко, ведь он не так хотел показать Чонгуку это тридцатиминутное видео, которое содержит в себе такого рода откровения, где нагое не только тело, но и вся душа. Там видно всё. Тэхён аккуратно подходит к нему и по привычке наклоняется обнять, чтобы успокоить, но Чонгук срывается с места, будто обжёгся, бросает телефон на стол и отходит на несколько шагов назад. Ещё сантиметр и он бы упёрся ногой в диван. — Удаляй. — Я не буду ничего удалять. — Тэхён, удали это видео. — Нет, Чонгук. Что за капризы? Я не понимаю тебя сейчас. Почему ты так испугался? — Потому что я не хочу, чтобы такое было у тебя в телефоне. — Там я и ты, наша любовь, мне нравится, я хочу на это смотреть. — А я нет. Я не хочу это видеть. — Чонгук, ты чего? Это наш секс, а не чей-то. Тебе не нравится? Прикуси себе язык… Чонгук резко поднимает взгляд. Теперь он ставит вопрос таким образом? — Мне не нравится сейчас ничего. Просто удали, Тэхён! — Ти-хо, — тон ужаснейший, слова по слогам. Чонгук это ненавидит. — Не устраивай истерику на ровном месте. Чонгук промаргивается и неестественно машет головой. Что за бред он несёт? Зачем он вообще это сделал? Тэхён сам на себя не похож и делает такие вещи, от которых волосы на теле встают дыбом. Чонгук не может мириться с этим всем и уже чувствует, как сердцебиение начинает ускоряться. Он не хочет и не должен словить гребаный приступ из-за какого-то спора по поводу идиотского видео. — Почему ты так со мной обращаешься? — фраза, присутствие которой в его жизни не должна иметь. — Как? — искреннее не понимает Тэхён. — Я просто прошу тебя удалить то, что меня сильно обижает, а ты говоришь мне не устраивать истерику на ровном месте? — Вот ещё новость: почему это тебя обижает? Всплеск руками. Вот так новость! Не похоже на то, что он строит из себя идиота. Тэхён действительно не понимает возникшей проблемы. В чём она вообще? — Это может кто-то увидеть. — Никто не берёт мой телефон кроме меня и тебя. Он запаролен. Да всем плевать, что там в моём телефоне. Чонгук выдыхает и потирает ладонью шею. На глаза и переносицу неприятно давит подступающая истерика. Он ничего не может сделать и чувствует себя в каком-то вакууме, где его никто не слышит. Паника. Хочется плакать. — Ещё раз, пожалуйста, просто удали видео. — Разговор окончен, — он безразличен, что начинает пугать сильнее. Телефон попытались забрать, но Тэхён быстро отреагировал и схватил его быстрее Чонгука. Повернувшись к младшему лицом, он застал мокрые испуганные глаза, которые не могли найти себе места, чтобы хоть где-то опрокинуть взгляд. — Ты же любишь меня, зачем ты издеваешься надо мной? — хрипит. — Я люблю тебя и не издеваюсь. А ты любишь меня, если ты мне сейчас такое здесь устраиваешь? Тэхён плотно держит телефон в кармане больничного халата, прижав его ладонью к бедру. — Удали. — Нет. Попытка достать телефон закончилась утратой всех сил. Чонгук подавил в себе скулёж от бессилия и навалившейся тревоги, ведь ему всё ещё кажется, что перед ним не его Тэхён. Он закрывает рот ладонью, заныв, чувствуя, как в груди больно давит и закрывая глаза, наугад цепляется за старшего, собрав пальцами его халат в районе груди. Рука не поднялась ударить. Но Тэхёна почему-то не цепляет даже это. Чонгук не чувствует никакой отдачи в свою сторону, хотя зачем-то ждал, поднимает красные глаза, почувствовав, что становится нехорошо: голова резко закружилась и на секунду сильно качнуло назад. Предпосылки сильного приступа. Они не заканчиваются ничем хорошим, в силах разогнаться до финишной отметки за каких-то семь-десять минут, если вовремя не предотвратить хоть чем-то. Он ступает шаг назад. Никто его успокаивать не собирается. И слушать тоже. — Я в последний раз прошу… Тэхён безучастно отворачивается к столу и ничего не говорит. В спокойном лесу не было тревоги так много лет… Это повторяется снова? Понимая, что ему тут больше нечего делать, он аккуратно, без рывков и прочих психов, снимает свою куртку с вешалки, берёт портфель за одну лямку и выходит из кабинета, старательно сдерживая выбивающиеся наружу слёзы. Коридор встречает пустотой. Нет детей или персонала, словно все разбежались, почувствовав неладное. Чонгук берёт побольше воздуха в лёгкие, через секунду об этом жалея, ведь голова закружилась ещё сильнее, но он продолжает идти, наращивая темп почти до бега, чтобы скорее покинуть это место. Чонгуку нельзя на себя рассчитывать… Он зря пытается и не хочет себе в этом признаться. В лестничном пролете он совсем теряет равновесие. Царапает ногтями стену, попытавшись за что-то зацепиться и пропускает шанс, как песок, сквозь пальцы — не удержался. Потерявший все силы, его голова уже почти коснулась пола, но его подхватило крыло чужого ангела-хранителя. Для каждого ребёнка он свой, но любая больница служит их пристанищем. — Господи, Чонгук! Боже, — его руку перекидывают на плечо, поднимая на ватные ноги, — Тише-тише, дыши спокойно, вот так, — Чонгук не различает голоса и лица, но точно чувствует, что ему хотят помочь, — Ребёнок, ты же сейчас отключишься… Господи, ради тебя… Ощущать мир кончиками пальцев Чонгук перестаёт ровно через минуту. Его голова не успела удариться и тело аккуратно уложили на что-то твёрдое. — Ради Христа и Святой Марии… … послышалось откуда-то извне.

***

Мир перед глазами — мыльная пелена. Всё расплывается. — Чонгук. Глаза еле открываются. Он жмурится от света, чувствует, что по новой начинает плакать, ведь мысль ещё не покинула голову, и уже придя в сознание начинает крутить её по новой. — Чонгук. Глубокий вдох. Под носом печёт, пахнет чем-то ментоловым и свежим, отчего приходит в сознание. Хочется откашляться, но в лёгких как будто не хватает воздуха, а набрать его — нужно очень много сил. — Открывай глаза, смотри на меня, — с ним говорит Юнги, — Чонгук, не смей закрывать глаза. Выполнять простую просьбу оказывается очень сложно. Чонгук не двигает головой, что выглядит очень неестественно, по щекам разводы от слёз, которые не прекращаются: это выглядит жутко, когда на абсолютно бездвижном лице текут две змейки слёз по одному и тому же маршруту, стекаясь к подбородку и оттуда же падая, разбиваясь на его коленях. — Тебе больно? Слышит, но отвечать не может. Осознает, но не признаёт. Отторгает весь мир и всё что перед собой видит, слышит и чувствует. — Чонгук, ответь мне хоть что-нибудь. Почему ты не с Тэхёном? Он где? Одно имя заставило зрачки шевельнуться. Чонгук чаще задышал и стиснул челюсти, чтобы не впасть в истерику, а сердце предательски начинает покалывать, заставляя его приподниматься от пульса боли в грудной клетке. Он прикладывает ладонь к сердцу, опуская тяжёлую голову и для Юнги это знак, на который он немедленно реагирует. Опять стемнело. Воздуха мало.

***

Милые медсёстры болтают у стойки регистратуры, перешёптываются и хихикают. Проходящие мимо врачи мужчины кокетливо улыбаются, случайно подслушивая их разговорчики и через минуту уже спешат по своим кабинетам, чтобы начальство не ругалось. Рабочее место — не место для свиданий. Единственное, что можно себе позволить с такой ответственностью и загруженностью — легкие улыбки и распитие кофе в ординаторской на перерыве, чтобы просто создать приятную атмосферу, скрашивая тяжёлый день долькой чужого, но сладкого внимания. Вымытый кафель отдаёт запахом чистоты. Хлорка и медикаменты — две дружные сестры любой больницы, разбрасывающие свои ароматы повсюду. Каждый уголок сияет в чистоте и люди в белых халатах дополняют эту атмосферу надёжностью и спокойствием. Врачи — ангелы. Больница — рай на земле, даже если в каком-то смысле это звучит очень грустно. Как гром среди ясного неба, приятную тишину сокрушает стук колес и крик команды врачей. Специалисты спешат, бегут, крича всем расступиться и везут каталку с больным, сверху на котором сидит Тэхён, пытаясь вернуть человека в жизнь. Наседает прямыми руками больше ста нажатий в минуту уже около получаса. На нём давно нет халата и только синий медицинский комбинезон. В глазах злость и страх не успеть, но руки пытаются вернуть пострадавшего сюда, в мир живых, делая искусственный массаж сердца. Под его сильными ударами ладоней слышен жалобный хруст рёбер и он никак не успокаивается. Удар, второй, третий. Он криком требует подготавливать врачей. Чужая жизнь на волоске. На ужасно тонком. Тэхён успевает командовать и сам ни на секунду не останавливается, соображая сейчас лучше всех остальных. Душераздирающие крики стихают за дверьми лифта, пронесясь по отделению быстро, как дементоры, высосав и сожрав всё хорошее настроение у персонала. Медсёстры спохватились за сердце, замолчали и не найдут слов, чтобы описать свой шок. Им всем страшно сейчас. Они все будут сочувствовать, если Тэхён не успеет. После такого понимаешь, что больница — место, где молитвы слышны чаще, чем в церкви. Это место, куда приходят с отчаянием, а уходят с надеждой. Здесь нельзя говорить о «завтра», ведь никто не знает, что случиться через минуту.

***

Тревожные мысли создают маленьким вещам большие тени…

В доме Юнги нет ничего, что могло бы мешать спокойной жизни. Он не слушает громко музыку, не включает телевизор попусту и нет пылесборников на каждом шагу — человек живёт в таком спокойствии, что, переступая порог его дома, начинаешь винить себя за каждый шум. Здесь храм для души, а все его книги — маленькие библии, читая которые, начинаешь присутствовать в том мире, что лежит у тебя в руках. Юнги выпала возможность забрать Чонгука к себе и проследить за ним какое-то время. Он не мог оставить его наедине в таком состоянии. Тэхён не объявляется, а гоняться по огромному отделению и искать этого мерзавца Юнги не собирался. У него было достаточно своей работы, не считая избитого своими истериками Чонгука. Выяснить что и почему — ему не удалось. Стоило начать разговор, так тут же начинался скулёж, хныканье и истерически-осипшее «не говори про него, не надо», что не на шутку тревожило врача. Опираясь на свой опыт и знания, Юнги выбрал нейтральную позицию, в которой Чонгуку переждать огромные эмоции будет легче, нежели вариант с расспросами и желанием всё разузнать. Привыкший к своим болячкам, Чонгук без вопросов пил успокоительные и вытирал нос платком, спокойно сидя в теплом зале. На холодных ногах плед. Рядом беспокойно расхаживала Аляска, чувствуя что-то нехорошее: собака тыкалась носом в коленки Чонгука, пытаясь развеселить его, но единственное, что она получала — два поглаживания по голове, заканчивающиеся обычно ничем другим, как их прекращением. Остановившись, Юнги слышит скулёж Аляски из другой комнаты. Вдруг Чонгук начинает бояться. У него заблестели и забегали глаза, а сам он начал вести себя очень беспокойно. Он сел, не знает куда деть руки, тело сковывает от непонятного чувства страха, тяжело дышать, отчего становится страшнее вдвойне. Нагнетание, отвратительное ощущение бессилия. Тревога. Он не понимает, что с ним. — Так, Чонгук, — Юнги всё бросил и тут же присел перед ним на колени, беря холодные ладони в свои, — У тебя паническая атака, ты не умрёшь, всё нормально, просто надо пережить, — зная наперед о чем сейчас тот думает, психотерапевт успокаивает его, пытаясь расположить к себе, — Слушаешь меня? — Чонгук вяло кивает, — Поднимай голову и находи пять вещей, которые ты можешь увидеть.* Давай, прямо со мной. Теперь Чонгук вообще ничего не понимает. Он старается восстановить дыхание, но выходит не сразу, и его беспокойство видно по скользящим слезам, а сам старательно выискивает и прочно закрепляет в сознании пять вещей, которые может увидеть. Оббегает глазами весь зал. Находит. Столик — раз, книжный шкаф — два, кресло — три, рядом лежащий плед — четыре, игрушка, оставленная Аляской на полу — пять. — Умница, теперь ищи четыре вещи, которые можешь потрогать. Чонгук хочет сдаться, его не отпускает, но Юнги подбадривает и терпеливо гладит его по рукам, пока те сотрясаются в состоянии, чем-то схожем с наступлением агонии. Из-за слёз помутнел взгляд, Чонгук промаргивается и старательно выискивает вещи, опять натыкаясь на большинство тех же, но вместе с ними находит зеркало и телевизор. — Три вещи, которые можешь услышать. Соображать всё сложнее и сложнее, но он не сдаётся. Он может слышать самого Юнги, тикающие часы на стене, телефон. Чонгук кивает, выполнив и это условие. — Две вещи, которые можешь понюхать. Здесь легче: в глаза сразу бросились цветок на полу и одеколон на комоде. — Найди одну вещь, которую можно попробовать. Апельсин в корзинке. Вдох-выдох. Заземление работает, Чонгука потихоньку отпускает. Руки перестали дрожать, но всё ещё не согрелись, поэтому Юнги не отпускает их из своих. Чонгук выглядит жутко напуганным, он бледный, с сухими губами, весь слабый и потерянно озирается на всё вокруг, как будто видит это впервые. Дёргается, как будто уклоняется от чего-то. — Осматривайся-осматривайся, — радует, что он хотя бы реагирует на голос, смотря на его источник не так заторможенно, а практически сразу, — Повторим ещё раз? — Нет, всё п-почти прошло. — У нас всё под контролем, ага? Ты просто немного потерялся в своих мыслях. Мы тебя вернули в реальность, — бодрый голос не даёт опять провалиться куда-то в себя, он действительно держит под контролем. Чонгук аккуратно достаёт свои руки из теплого укрытия чужих и тянет их к шее Юнги, — Хочешь обняться? — Чонгук неуверенно кивает, — Конечно. Юнги садится рядом с ним и аккуратно окольцовывает его талию сразу двумя руками, сцепляя их у него за спиной в замок. Чонгук притянулся к шее старшего и уложил тяжелую голову ему на плечо, руками ухватившись где-то выше. Дыхание и биение сердца другого человека успокаивают его лучше всего, именно поэтому при любой тревоге он бежит к Тэхёну с объятьями, и не важно, насколько он занят в этот момент. Сегодня у Юнги вот такая ответственность. Успокоить, контролировать, уложить спать. А ещё вызволить этого мерзавца с работы ближе к ночи, позвонить и заставить, просто заставить приехать сюда и извиняться перед несчастным ребёнком.

***

Чонгука разбудила головная боль. Сегодня весь день состоит из боли… Сначала в груди, потом в самом сердце, дальше голова, ноги, руки… А если и всё разом? Он бы точно сошёл с ума такими темпами. Он хоть и привык быть один на один с этой коварной дамой, способная испортить не то, что день, а всю жизнь, но сегодня это было слишком. Судя по звукам, Юнги на кухне. Сонного Чонгука, поправляющего на себе футболку, заботливо встречает Аляска, вдруг почуявшая постороннее движение. Такое ощущение, что она сочувствует. Глаза у неё умные. Выразительные, как у человека, и смотрит она долго, как будто думает, что сказать, но не может. — Привет, милашка, — говорит тихо, чтобы не сотрясать больную голову, — Ты пришла меня встретить? Аляска ластиться под руку, виляет хвостом и садится прямо у его ног, потираясь длинной мордой о коленку. Чувствует тепло и сразу идёт к нему, чтобы получить свою дозу заботы. Чонгук зарывается пальцами в её мягкую шерсть на затылочной части, чешет за ушком и прислушивается к звукам из кухни. Юнги по-хозяйски гремит посудой, ставит чайник, видимо, суетится, стряпая что-то на поздний ужин. Чонгук и не думает о том, что ему тут все обязаны и должны его кормить, но ворчащий желудок просит хотя бы сладкого чая. Нужно восполнять силы, а откуда же их брать, если последний раз он ел рано утром. — Пойдём на кухню, — Аляска встаёт на лапки и сопровождает Чонгука на кухню, клацая коготками по паркету. Услышав шаги позади себя, Юнги повернулся к Чонгуку с лёгкой улыбкой, тут же спрашивая: — Как себя чувствуешь? Разбито. Неприятно. — Не очень. Непонятно. Юнги не докапывается. Он кивает Чонгуку на стол, чтобы тот садился, а сам достаёт кружку и кидает в неё пакетик чая, режет лимон, кладёт две ложки сахара с горкой. Его не надо ни о чём просить, он и так всё прекрасно понимает. У Чонгука лицо измученное, а улыбка, что появляется с присутствием Аляски, держится совсем недолго. Чонгук тихонько говорит «спасибо» и тянется к кружке, обняв её ладонями, согревается. Юнги буквально чувствует это желание Чонгука спросить про него. Тэхён звонил. Много раз звонил. Юнги думал, что у него заглючит телефон и вырубится нахрен, настойчивость этого человека поражала. Удивительно, как он не сошёл с ума, хотя кто знает, что он прячет за своей толстой шкурой, но он всё же дозвонился до Юнги, первым делом будто вынося вердикт, а не спрашивая. — Чонгук у тебя? — У меня. Что ты с ним сделал? Он отвратительно чувствует себя. Он хотел себе оторвать голову в этот момент. Сам бы пошёл к палачу и приказал сделать всё как можно быстрее, ведь его идиотская голова додумалась до такого же идиотского видео, совсем не заботясь о чувствах Чонгука. Объяснять всё в деталях по телефону не было смысла. Он договорился о том, чтобы Юнги вышел к нему вечером и дал шанс объясниться, а после и пустить к Чонгуку. Собственно, это именно то, чего хотел изначально Юнги. — Чонгук-а, хочешь увидеть Тэхёна? Дно кружки тут же стукнулось об стол, что выдало Чонгука с его неподготовленностью к таким словам. — Он приедет? — Отвечать вопросом на вопрос нехорошо. Ответь сначала ты мне. — Я… Не знаю, наверное, это нужно. — Хочешь или нужно? — Хочу. Юнги продолжает нарезать ветчину и сыр. Он не сомневался. — Он приедет попозже. Поговорите, ага? Старайся не молчать, говори всё, что тебя тревожит, вы вместе обязательно разберетесь. Чонгук поднимает голову и ищет настенные часы. Время — десятый час, он уже и так задерживается. Всегда получается так… Если он за что-то винит себя, то завалит себя работой, выжмет, как лимон, будет еле живой, но, как он говорит, хорошенько себя проучит. Это, в своём роде, терапия. Достаточно времени чтобы подумать, придумать правильный подход и слова, осмыслить, с чего начать диалог и всё остальное, что ему понадобится для лучшего исхода событий. С обидой не ложатся спать и не выходят из комнаты, где эта обида зародилась. В этот раз всё получилось иначе. Так обида вырастает и крепчает, а только потом, со временем, рассеивается, как туман над рекой. У Чонгука она раскололась в кабинете Юнги, когда он понял, что наделал для себя и других. На периферии где-то и были противные «он не прав», «он поступил подло», «он сделал мне больно», но в Тэхёне никогда не было желания поступать с Чонгуком по-скотски. Они просто не поняли друг друга. Расплакались, раскричались, разозлились, не желали и слушать друг друга, не то, что видеть. Поняли всё совсем не так… И столько неприятностей снаружи и внутри. Юнги опускает на стол дощечку с нарезанной ветчиной, овощами и несколькими ломтиками сыра, что были у него, тут же ставит рядом нарезанный белый хлеб и целует Чонгука в макушку, желая ему приятного аппетита. Не говорит, а прямо делает наказ, чтобы хорошо поел. Нужно восполнять силы после стольких истерик. И Чонгук всё думает… Это нужно исправлять. Чонгук слышит вошедших в квартиру Юнги и Тэхёна, от мысли о последнем даже перестал согревать горло чаем. Мужчины не говорят. Юнги, судя по звукам, уходит в другую комнату, в то время как Чонгук ощущает приближающий шаг Тэхёна своей спиной. Мужчина заходит на кухню, несколько секунд стоит в проходе и выдыхая, присаживается за стол рядом с Чонгуком. Последнему пришлось задушить в себе детское желание броситься старшему на шею, расцеловать его и захныкать, как он скучал и боялся без него, но… Почему-то не хочется разговаривать. У Тэхёна нет никаких обид и он уже не маленький, чтобы не разговаривать с кем-то из-за того, что он решил пообижаться пару часиков. — Привет, — говорит он совсем невесело, со спокойствием смотря на опущенную голову Чонгука. Тот слегонца кивнул, приветствуя. Это единственное, на что его хватило. Тэхён, как ответственный и взрослый человек, решает брать всё в свои руки. Он всё хорошо понимает. Прекрасно понимает это молчание, прекрасно бы понял и истерики вместе со слезами, которые тоже могли быть сейчас, понял бы и крики и даже попытки замахиваться и сделать друг другу больно. Это всё поправимо. Все эмоции, которые оба старательно скрывают, просачиваются в общую картину через неосторожные взгляды, выдохи и рефлекторные толчки пальцев. Они молчат, непринужденная атмосфера на кухне выветрилась вместе с паром от кружки и новая густеет так, что её можно резать ножом. Тэхён сочувственно смотрит на своего бедного ребёнка, любит же очень сильно, готов от всех и всего защищать и укрывать, а сам в итоге стал тем, от кого надо было спасать… Теперь он понимает, что с Чонгуком так нельзя. Профилактические беседы в младшем возрасте работали куда эффективнее: он мог дуться, плакать, пытаться кричать и отстаивать своё мнение, но сейчас всё сложнее. Это взрослые темы взрослых людей. Чонгуку давно не десять и он прекрасно понимает, что это такое — своя и чужая постель. И как это, когда об этом могут узнать или чего хуже — увидеть. Тэхён тоже должен его понимать. Он не давит на жалость, а просто ведёт себя так, как и обычно. Он не совсем такой, как все остальные. У него не совсем толстая кожа и твердая оболочка души. Там всё совсем иначе, понимаете… Там слишком нежно, а если неаккуратно обращаться, то будет очень-очень больно… Его бесцеремонно толкнули те же руки, что и гладили. Это было обидно и неприятно. Его слабое, в прямом смысле, сердце и тонкая душевная организация восприняли этот поступок очень остро. Весь душевный купол, сотканный из теплых чувств, понимания и трепета, царившего в их паре, был надорван. Близкие люди всегда сделают больнее. Во-первых, потому что не ждёшь. Во-вторых, потому что знают, как задеть. И было бы оно так, если бы Тэхён делал это специально. После молчания, которое позволило им привыкнуть к своим мыслям и собраться с ними, Тэхён достаёт свой телефон и разворачивает его так, чтобы Чонгук видел происходящее на экране. — Смотри сюда. Преодолевая всю горечь и обиду, что вновь начали подниматься к горлу, Чонгук поднял колючий взгляд и устремил его в телефон. Тэхён, убедившись в том, что тот смотрит, заходит в галерею, выбирает то самое видео и удаляет его. Следующая папка — недавно удаленные.

«Удалить видео» «Отменить»

Под строгим взглядом Тэхён жмет верхнюю панельку. Готово. Смартфон оказывается на столе. — Этого видео нигде больше нет. Я никуда его не пересылал и не сохранял на другом устройстве. Хочешь проверить? В груди что-то неприятно свернулось большим горячим телом кота. Проверить? Проверять того, кому он всегда верит? Чонгуку достаточно знать, что Тэхён не такой, и не нужно никаких ревностных забираний телефона, косых взглядов и обид перед сном, когда голова пухнет от любопытства и чувства собственной неуверенности. — Я не буду ничего проверять, — и опять уставился в тарелку. В квартире резко стало очень тихо. Юнги вышел с Аляской прогуляться во двор, прекрасно понимая, что им сейчас нужно побыть наедине. Тэхён может ещё и да, но Чонгук не сможет озвучить свои мысли в присутствии других людей, даже если бы Юнги был в другой комнате. Это разговор только для двоих. Поводив взглядом по столу, Тэхён медленно расправляется в спине и сдержанно выдыхает, не показывая своей огромной усталости и вымотанности. Он не двигается, собирается с мыслями, думая, что сказать первым, чтобы прийти к правильному диалогу. Тэхён уже всё знает. Он знает про приступ в больнице, про паническую атаку у Юнги и про весь этот ужас, что творился в нём, пока они были в разлуке. Его любимые глаза без сияния в зрачках говорят сами за себя. Чонгук его даже не касается, хоть Тэхён и видел, как дернулась его рука, стоило ему сесть рядом. — Чонгук, мой мальчик, — в взмахе длинных ресничек пролетела искорка, — Я правда не знаю, что на меня нашло в больнице. Я рассчитывал на другую реакцию. — Тэхён аккуратно подкрадывается к ладоням Чонгука, что он сложил у себя на бёдрах, и как бы спрашивая разрешения, подбирает их сначала кончиками пальцев, а потом поднимает и укладывает на столе, накрывая своими, — Я виноват. Я ужасно виноват перед тобой. После того, как ты ушел, я сильно разозлился и сам своей злости испугался, потом мне звонил Юнги и… — Тэхён. — Прости меня, — прекращая всякие попытки оправдаться. Тэхён сдерживается, чтобы прямо сейчас не стиснуть его в своих руках до хруста костей, настолько он соскучился по нему и просит прощения со слезами на глазах, что точно показывает — виноват, кается. Ему самому до уколов где-то в рёбрах больно и обидно, что он поступает, как кретин. Ну любишь же, зачем капризничал? Совсем как маленький. Нет и всё — хоть убей, ещё и там противоречить будет. Нельзя так. Чонгук берёт его лицо в свои ладони, улыбается, ребёнок, так чисто и красиво, что все душевные раны затягиваются, как на собаке. Он поднимается, тянет за собой Тэхёна, который не теряется — сжимает его в своих руках так сильно, что, кажется, поднимает над полом. Благодарен. Шмыгает носом и утыкается им же Чонгуку в шею, теплую и любимую, пока он гладит его по затылку, успокаивая, как самого себя. Докатились. Поменялись местами. — Я тебя прощаю, — дышит ему в самое ухо, — Только, честно говоря, я думал, что не вытяну этот день. Тэхён замирает, не дышит, отодвигает голову и взгляд у него отрешенный и испуганный — вновь проблескивают слёзы. — Ну хватит тебе, — у Чонгука сердце разрывается смотря на такого Тэхёна, — Папа, ну перестань, — умоляет звонким голосом, утирая слёзы большими пальцами с его щёк, — Ну я же тут, перед тобой, живой и невредимый. Не рыдай, голова разболеется, — и он не знает, что она гудит уже так весь день огромным пчелиным роем из недосказанности и огромной вины, — Всё, не плачь. Чонгук целует в солёные губы, чего Тэхён просил не делать при упоминании того самого слова, но сейчас он не в силах что-либо говорить. Пусть будет так. Чонгук любит по-особенному, вот пусть и делает, как хочет, как может. Значит так сердце ему подсказало, значит именно сейчас он успокаивает не Тэхёна, а своего Папу. С большой буквы. Тэхёна отпускает на шестом прикосновении губ, когда Чонгук задерживается на них подольше, в усталости закрывая глаза. Тэхён кутает эту маленькую родную голову в своих больших ладонях, пальцами пролезая сквозь густые волосы. Так и стоят, крепко обнявшись, разрывают тепло меж двух ртов и трогательно улыбаются, отпуская всё плохое. К чёрту это плохое. К чёрту эти скандалы. — Поехали домой. К теплу. К хорошему. — Позвони Юнги, скажи, чтобы заходил. — Сейчас, — Тэхён тянется к телефону на столе. — И скажи ему спасибо. На Тэхёна надевают крепкий пояс рук — Чонгук укладывается подбородком ему на грудь, смотрит в глаза и ждёт, когда тот прекратит молчать, вопросительно хмуря свой лоб, заставляя пояснять сказанные слова. Всегда он так. — Скажешь? — зачем-то спрашивает. — Скажу, только не по телефону. Потому что это так бессмысленно… Не говорите «спасибо» людям в трубку. Они кивнут и угукнут в ответ, улыбнуться сами для себя и для случайного прохожего, а вы так и не поймете — дошла ваша благодарность или нет. Говорите «спасибо» с глазу на глаз. Потому что только тогда видно, как проявляется улыбка, словно полароид, на уставшем от работы лице, добавляя ему облегчения и сил. И не тяните. Спасибо. Чёткое и в глаза. Каждый обязательно его растянет и посмакует для себя столько, сколько ему нужно. Оставьте человека наедине с этим очаровательным и сильным словом… — Алло, Юнги?