Никогда во мне не сомневайся

      Сайд-стори «Москва 2037»       посвящается котику, моему единственному и любимому соавтору.                     Поначалу арест Суворова ни разу не пугает. Ну, если только в самый первый момент, когда в разгар рабочего дня в их огромный, лишённый перегородок светлый офис в одном из сияющих стеклянных небоскрёбов «Москва-Сити» врывается наряд оперативников в касках и бронежилетах. Лев первый вздёргивает ручки вверх: попались так попались, чего уж юлить, а если дёргаться — так ещё и бить будут.       Бить-то, конечно, всё равно бьют: резиновыми дубинками по плечам и спине — не столько больно, сколько унизительно, а главное — совершенно ни за что. Понимая бесполезность сопротивления, Лев ведёт себя покладисто, как котёнок.       Общаться не позволяют, но Лев слышит передаваемые по цепочке, шепотками, новости. Рядовых сотрудников мурыжат-мурыжат да отпускают, а вот правление инвестфонда, арестованное почти в полном составе, растаскивают не то, что по разным камерам — даже по разным изоляторам. Льва закидывают в камеру с целой ватагой каких-то полуграмотных карманников и угонщиков, изъясняющихся исключительно «по фене», — и поговорить-то не с кем. Лев ощущает себя в информационном вакууме, и к концу третьих суток заключения это мало-помалу начинает сводить его с ума.       Четыре дня тягостного ожидания доводят почти до предела. Кажется, что многолетние усилия психотерапевтов разных мастей и квалификации со скоростью гружёного товарного состава несутся псу под хвост, и Лев никак не может замедлить это, удержать. Единственный человек, способный унять его кипучую натуру, Женька, безумно далеко, ко Льву на встречу его не пускают, и Лев скучает по нему настолько сильно, насколько вообще способен.       — Суворов, на выход! — от решётки раздаётся ленивый голос толстого надсмотрщика. Лев морщится — с ним обращаются как с рядовым воришкой. С ним, с человеком, просчитывавшим риски многомиллиардных сделок!..       Но внутри теплится надежда, что его скоро выпустят, и Лев унимает клокочущее в груди недовольство. Он послушно крадётся к решётке и разворачивается спиной ко входу, сцепив руки за спиной. Каждый раз ему кажется, что сзади вот-вот обрушится удар, но это опасение не пугает его — лишь каменеют мышцы в ожидании всего, чего угодно.       Ледяные браслеты наручников холодят запястья, прилегают вплотную — кости у Льва широкие, наручники сидят, как влитые. Его долго ведут бесконечными, полутёмными, до безумия одинаковыми коридорами СИЗО прежде, чем толкают в какую-то комнатёнку. Толкают, впрочем, не то, чтобы грубо: даже в цепях и на поводке хищник продолжает оставаться хищником, и такой, голодный и потрёпанный, он пугает едва ли не больше, чем свободный и сытый. Так что откровенно уж шпынять Льва побаиваются.       Вопреки расхожему мнению, комната для допросов не тёмная и не душная. В ней свежо до дрожи. Лев слышал, как менты используют кондиционер — врубают на полную, чтобы у сидящего внутри арестанта зубы клацали, и он, по мере охлаждения, становился бы всё сговорчивее и сговорчивее. Или напротив, отрубают кондей в тридцатиградусную жару, и какой-нибудь престарелый гипертоник сразу же раскалывается на мелкие кусочки правды, из которой следаки потом кроят дело по своему усмотрению.       Впрочем, пока вполне терпимо. Яркий, холодный верхний свет напоминает больничный, а стены выкрашены белой краской — от этого неуютно и холодно. На полу — толстый асфальтово-серый ковролин: это для лучшего поглощения звуков, чтобы записи разговоров не изобиловали шумами.        Льву наконец удаётся проморгаться от слепящего глаза света, он впервые видит Холмогорского — чёрный силуэт на фоне белой стены. Взгляд выхватывает высокую худую фигуру в идеально прилаженном костюме глубокого чёрного цвета, кажущегося ещё более густым на фоне белой стены. Рубашка — ещё белее, чем стены, слепит ярче, чем свет. Холмогорский стоит к двери спиной, и на звук оборачивается. Его цепкий тёмный взгляд скользит по двум вошедшим фигурам. Лев машинально отмечает, что никогда не видел, чтобы карий цвет глаз был не тёплым, а ледяным, как бы подёрнутым инеем, будто замороженный кофе. Густые угольно-чёрные волосы уложены идеально, волосок к волоску, как у гангстеров из кино. Даже пустая кобура на поясе выглядит дорогой и новой — Холмогорский достаточно самонадеян, чтобы не брать с собой на допрос табельное оружие, а может, не ожидает подлянки от простого финансиста. Меньше всего Холмогорский похож на мента, а больше всего — на пуму: тонкую, гибкую, стремительную и безжалостную.       Холмогорский молча указывает на стул, который стоит дальше от двери, и Лев скалится понятливо: так безопаснее, так человек, проводящий допрос, может успеть выскользнуть за дверь, если арестованный станет проявлять агрессию. А может и всё равно не успеть. Лев читал, что с психопатами обычно не успевают. Значит, Холмогорский всё же относится к нему серьёзно.       — Добрый день, Лев Эдуардович, — голос приятный, почти бархатный, и Льва от него вдруг простреливает дрожью. — Желаете кофе?       — С удовольствием, — после четырёх дней на местной пище, которая едва ли чем-то лучше тюремной баланды, Лев согласился бы и на меньшее. Хотя что может быть меньше и пустячней, чем чашка кофе? И чего этим добивается следователь? Расположения? Или пытается заставить Льва потерять бдительность? Льву не удаётся просчитать Холмогорского так же легко, как прочих. Это почти бесит и восхищает одновременно.       Надзиратель долго возится с наручниками, пристёгивает Льва к железной скобе, торчащей из стола. Он снимает один браслет, перебрасывает его через скобу и цепляет на руку Льва снова. Ну вот, обе руки заняты. И чем пить кофе, если его всё-таки принесут?       Холмогорский в последний момент делает изящное движение вперёд, будто собирается отвесить церемонный английский поклон, но вместо этого он вдруг выдёргивает ключ от наручников из сарделечно-толстых пальцев надсмотрщика и с милой, но холодной улыбкой прячет в нагрудный карман пиджака.       Лев следит за ним пристально, оценивая хищную пластику движений, его мимику, взгляд, улавливает тяжелый, но приятный шлейф его парфюма, сквозь который едва ощутимо пробивается настоящий аромат его тела, — и вдруг с ошеломляющей ясностью осознаёт, что этот следователь — такой же, как он сам. Такой же хищник. Другой альфа.       Это будит во Льве что-то животное. Что-то, что миллионы лет заставляло предков людей топорщить шерсть на затылке, обнажать клыки и когти, что рождало в груди низкий, клокочущий рык. Ни шерсти, ни клыков, ни когтей у Льва нет, а рычать не по статусу, но зубы Лев всё же показывает — скалится широко, демонстрируя крепкие короткие верхние клыки, чуть выступающие вперёд. Подумать только, запах другого мужчины на секунду едва не сводит Льва с ума, и только решительный внутренний голос останавливает его: «Что ты делаешь? Тормози! А Женя?..»       — Принесите нам две чашки кофе из автомата внизу, — просит надзирателя Холмогорский. — Спасибо. Два американо без сахара, пожалуйста.       Последнее Холмогорский добавляет сразу же, не дожидаясь ответа и как бы ставит точку, автоматически предполагающую согласие надзирателя. Надсмотрщик смотрит возмущённо и явно хочет что-то возразить, даже рот открывает, но звук не идёт: сложно это, сказать Холмогорскому «нет». Густо покраснев, надсмотрщик молча выходит из комнаты, громко сопя.       Следователь Холмогорский садится напротив — его лицо спокойно, сосредоточенно, не выражает ничего, кроме пустой и бесчувственной вежливости. В холодном, кондиционированном воздухе разливается остаточный шлейф его аромата, а Лев пристально, цепко следит за его телом, стараясь не упустить деталей, выведать истинный смысл происходящего.       Холмогорский кладёт ладони на стол — они не дрожат, не цепляются в замок, не потеют. Холмогорский не боится, не ликует, не волнуется. Он просто ничего не чувствует. В точности, как и сам Лев.       — Меня зовут Алексей Максимович Холмогорский, и я веду ваше дело. Вернее, все дела, касающиеся вашего инвестфонда и связанных с ним незаконных операций.       — Он не мой, Алексей Максимович — с улыбкой качает головой Лев. — Вы, видимо, не очень хорошо представляете себе правила, по которым функционируют акционерные общества.       — Я представляю, — Холмогорский улыбается зеркально и не менее хищно. И клыки у него почти такие же, только выступают чуть меньше. — Согласно документам, вы всего лишь рядовой бизнес-аналитик.       — Риск-аналитик, — поправляет Лев. — Финансовый консультант, по сути. Я оценивал сделки с позиции риск-доходность и давал непосредственному руководству инвестфонда своё заключение: соглашаться на операцию или нет. А дальше уже они сами, под свою ответственность. Если я считал сделку слишком незаконной, чтобы связываться, так и говорил. Решения принимал не я. Я вообще ни при чём и не знаю, за что меня задержали.       Лев немедленно умывает руки и делает честные глаза. Холмогорский не верит ни единому слову — щурится вкрадчиво, пальцы начинают чуть подрагивать, будто бы азартно. Но он не спешит.       — Очень удобная позиция. Но не считаешь ли ты, что для человека, занимающего столь незначительную, почти секретарскую должность, твоя собственная доходность была слишком уж высока?       — Разве? — Лев с деланым недоумением приподнимает рыжую бровь. — Услуги образованного человека стоят дорого.       — По образованию ты, если я не ошибаюсь, архитектор?       — Это по первому. По второму магистр финансов, вообще-то, — Лев досадливо морщится: он не считает ни само образование, ни тем более разговоры об образовании чем-то важным и стоящим.       Холмогорский извлекает откуда-то увесистую папку и раскрывает её на столе перед собой. Лев узнаёт в ней собственное дело и немедленно любопытно вытягивает шею, пытаясь подсмотреть, что там. Гиблое дело — без очков он ничего не может прочитать, а очки отобрали при шмоне — стекло с собой не положено. Лев не смог доказать дуболомам-ментам, что линзы пластиковые. Следователь выуживает из стопки бумаг один из листов и показывает Льву.       — Вот, сумма выплат вознаграждений за текущий год с разбивкой по декадам. Чем же простой финансовый аналитик вынуждал верхушку инвестфонда выплачивать себе такие суммы? Оклад, отпускные, гонорары — больше только в Газпроме, наверное, — кривовато улыбается Холмогорский. — Не юли, Лев Эдуардович, не нужно. Определённо, ты придерживал верхушку инвестфонда за яйца, чтобы отгребать свою долю прибыли, да? Расскажешь, чем именно?       Лев, щурясь, вгляделся в столбики цифр.       — А почему сюда не включена сумма дивидендов по акциям за прошлый год? Было бы вдвое больше!.. — ворчливо осведомляется он. — И вообще, что не так? Я хороший специалист. Меня здесь держат совершенно ни за что. Пусть за незаконные сделки инвестфонда отвечают те, кто подписывает документы.       Холмогорский захлопывает папку. Кажется, в его могучем теле заключено больше энергии, чем нужно, и он прикладывает все усилия, чтобы держать её в узде. Лев хорошо знает это ощущение — когда ты уверен, что на верном пути, и едва-едва держишься, чтобы не припустить галопом, не придавить своего собеседника всем своим авторитетом. Лев ощущает, что он впервые в жизни действительно способен понять, прочувствовать другого человека. Странное, почти пугающее чувство.       — Раз ты считаешь, что ни в чём не виноват, я хочу предложить тебе сделку, — степенно говорит Холмогорский. — Давай ты сдашь их всех, а сам выйдешь на свободу с чистой совестью.       Лев резко откидывается назад, и его взгляд становится яростным и колким.       — Ты мне вот так прям, с порога предлагаешь стукачом заделаться? — оскорблённо шипит он. — Это ни в какие рамки. Где гарантии, что ты не кинешь меня? Ты, может, это каждому сейчас предлагаешь. Ждёшь, что мы все друг друга оговорим, а вам останется только приговор зачитать. Как-то это... не по понятиям.       — А ты живешь по понятиям, Лев Эдуардович? — Холмогорский сцепляет пальцы в замок и медленно кладёт на них свой красивый, гладко выбритый мужественный подбородок. Он спокоен, как змей, гипнотизирующий добычу. — И что там в ваших понятиях говорится о мужеложстве?..       Лев недобро щурится, а Холмогорский продолжает:       — ... Как любопытно, что в твоей квартире прописан Евгений Ветров — твой одноклассник, твой одногруппник... твой любовник, верно?       — Мы просто друзья, — Лев пытается дежурно отмахнуться, но Холмогорский только усмехается.       — Двадцать лет таскаешь с собой по съемным квартирам друга? У обоих ни жены, ни девушки, а твой «друг» с удовольствием щеголяет кольцом на пальце. Лев Эдуардович, даже слепой, глухой и тупой догадался бы, что ты его пялишь. Или он тебя? Но это неважно, потому что знаешь, что с пидорами, независимо от их предпочтительной позиции, делают на зоне? — Холмогорский медленно подаётся вперёд и почти шипит: — Их опускают так, что ниже некуда.       Лев гордо вздёргивает подбородок.       — Пусть попробуют. Просто так я не дамся!       Холмогорский тихо рассмеялся:       — Сразу видно, ты ещё ни разу не попадал в настоящую тюрьму. Да, ты силён, и в схватке один на один, конечно, выстоял бы. Но, думаешь, там так? Не-е-ет... Вообрази: камера, а в ней двадцать заключённых. Двое держат тебя за руки, двое за ноги, и двое имеют — один спереди, другой сзади. Остальные смотрят, ждут своей очереди, и так — пока не выдохнешься, пока не сдашься. А если сладишь с шестерыми — подтянутся ещё. Они там все заодно. Никто не придёт тебе на помощь. Там ты чужак, и ты один.       Лев злобно скалится и молчит, а Холмогорский продолжает:       — ... И долго ты выдюжишь в такой обстановке? Из опущенных в паханы не поднимешься, как бы ты ни был умён, хитёр и изворотлив. А как же твой... ммм... супруг здесь без тебя будет, ты подумал? Он же у тебя наивный совсем мальчик. Хотя какой он мальчик, вы же ровесники, но как он выглядит!..       — Ты видел его? — осведомляется Лев, и Холмогорский медленно кивает.       — Видел. Наверное, скучаешь по нему здесь? Никаких вестей. Не знаешь, что он делает, где бывает, с кем встречается, пока ты здесь медленно сходишь с ума. А я знаю. Я вчера следил за ним и могу рассказать тебе про его день по часам. Хочешь?       — Ты!.. — Лев почти задыхается, но выталкивает из груди неожиданную догадку. — Это ты его ко мне не пускаешь! Какого чёрта?!       — Да, я, — не спорит Холмогорский, а потом вдруг бьёт кулаком по столу так, что звенит цепь наручников и подскакивает папка. — Тебя, дурака, берегу! Твою задницу! Ты вообще можешь себе представить, что будет, если к тебе на свидание притащится такая сладкая омежка? Тебя опустят ещё здесь, ещё в СИЗО, ты даже до тюрьмы не доедешь, ещё на этапе всем по очереди отсосёшь! А с ним что будет?! Где гарантии, что пока ты будешь на строгаче отсиживаться, твои бывшие дружки точно так же все вместе не поимеют его?       Лев поджимает губы, беззвучно матерясь, и дышит тяжело, сверкая на Холмогорского глазами исподлобья. Угрожать Женьке! Как это низко! Как предсказуемо! Лев затрудняется сказать, что его уязвляет больше. Льву не очень-то страшно. Уже много лет на этот счёт у Льва есть договорённость с Ваней: если Льва загребают, он прячет Женю так далеко, как может. Только вот у Вани Мишка, бизнес и Олег — своих забот по горло. Не факт, что он сможет защитить Женю — особенно от тех людей, которым очень на руку будет арест Льва. Дело принимает слишком серьёзный оборот.       — Что, дорог он тебе? — снова скалится Холмогорский. — Вижу, что дорог. Вот, смотри, Лев Эдуардович: в тюрьму тебе ну никак нельзя!       Дверь открывается и в неё протискивается надзиратель с двумя стаканчиками кофе. За ним тащится удушливый шлейф жжёных кофейных зёрен. Напиток плещется в бумажных стаканчиках до краёв, обжигает менту пальцы, он морщится и поскорее ставит стаканы на стол. Тот, что ближе ко Льву, ставит неаккуратно, жижа плещет через край, и вокруг дна стакана образуется бледно-коричневое озерцо. На его зеркальной поверхности карамельно мерцает отблеск полоточной лампы. Над стаканчиками клубится дымок, и только тогда Лев осознаёт, насколько же в комнате холодно.       — Спасибо, — высокомерно, как английский лорд, кивает Холмогорский. — Оставите нас побеседовать наедине? Благодарю.       Надсмотрщик уходит, надменно кривя рот, а Холмогорский встаёт из-за стола и начинает прохаживаться туда-сюда, заложив руки на спину. Его пальцы соприкасаются — большой с большим, указательный с указательным, и остальные так же, — так идеально, что Лев даже залюбовался торжеством перфекционизма, заключённым в этих красивых мужских руках.       Лев так увлекается считыванием языка тела, что упускает момент, когда Холмогорский оказывается близко — так близко, что тепло его тела касается Льва, согревает в промороженной комнате, вызывает внутри ответную тёплую волну.       Следователь выуживает из нагрудного кармана пиджака ключик и тянется к браслету на правой руке Льва.       — Ну, Лев Эдуардович, теперь, принимая во внимание ваши перспективы, твои и Ветрова, ты в состоянии оценить сложившуюся ситуацию с так хорошо знакомой тебе позиции риск-доходность? Можем мы поговорить как взрослые, серьёзные, и пока ещё свободные люди?       Лев косится на лицо Холмогорского, осторожно рассматривая его вблизи, а Холмогорский смотрит в ответ — прямо в глаза, не скрываясь. Он честен со Львом — или думает, что честен. Они на равных. Они друг другу нужны. Для них обоих эта сделка — большой риск, и они оба это понимают. В воздухе витает аромат чужого парфюма, к которому почему-то никак не удаётся притерпеться, запах дрянного кофе и странное, почти веселое чувство, будто Льва загнали в угол.       Лев кивает и просит:       — Левую.       Но Холмогорский качает головой.       — Наслышан про твой удар слева. Только так.       — Я и правой неплохо бью.       — По-моему, ты не хочешь кофе, — с улыбкой качает головой Холмогорский, и эта улыбка неожиданно на полградуса теплее предыдущих — как трещина на льду.       Лев поражённо затыкается, а Холмогорский цепляет пустой браслет наручников за скобу в центре стола. Звук клацающий, хищный, будто капкан захлопнулся.       — Расскажи мне всё. Покажи схемы отмывания, разъясни механизм, расскажи, чего твои подельники боятся больше всего — и ты свободен.       Лев смеётся открыто и немного насмешливо.       — Свободен? Алексей Максимович, ты хорошо понимаешь, куда ты лезешь? Инвестфонды сами по себе не работают. Это просто поверенные, которые берут деньги, вкладывают в разного рода активы, и собирают с этого сливки: комиссии, проценты, купоны, наценка, переоценка — там много всего. За деньгами, поступающими на управление в инвестфонд, стоит целая сеть. И люди, которые были нашими вкладчиками — это тебе не бабушки в очереди за ОФЗ. Это очень серьёзно. И вполне очевидно, что в итоге ты копаешь не под нас, а под них. Если я соглашусь, то, когда выйду, десяти шагов от СИЗО сделать не смогу.       Лев поясняет это снисходительно, будто ребёнку, а Холмогорский щурится — ему такое обхождение не нравится.       — Я осознаю риск и готов понести расходы на обеспечение твоей безопасности, если твои показания будут достаточно стоящими, — заносчиво заявляет Холмогорский.       — Нашей безопасности, — с нажимом поправляет Лев. — Моей и Жени Ветрова.       Кофе похож на бурду, но после безвкусной изоляторной еды кажется вполне приличным. Лев греет руки о бумажный стаканчик, наслаждается моментом, на предложение Холмогорского не говорит ни «да», ни «нет» и обещает подумать.       — Зачем это тебе, Алексей Максимович? — без особой надежды на ответ любопытствует Лев.       Холмогорский смотрит на него скептически: очевидно же.       — Десять гарантированно осуждённых и твоя свобода против одиннадцати тягомотных многолетних дел. Плюс моё скорое повышение. Это очень хорошая сделка, не находишь?       Льву нравится этот рациональный математический подход. Перед тем, как его должны увести, Лев просит:       — Слушай, Алексей Максимович, организуй мне встречу.       — С Ветровым? Исключено. Мне здесь в СИЗО не нужна твоя избитая рожа.       Лев внутренне млеет от такой заботы, хотя и знает, что она продиктована практическими соображениями.       — Нет, с Иваном Савельевым. Только поскорее. Сможешь? Это может серьёзно ускорить процесс принятия мной положительного решения в отношении твоего предложения, — добавляет Лев.       Холмогорский хмыкает. Ему тоже нравится деловой подход Льва.       Вернувшись в камеру изолятора, Лев некоторое время лежит без движения, а потом начинает нервно расхаживать по камере, как мечущийся по клетке хищник. Энергия бурлит внутри, мышцы сводит жаждой бурной деятельности, кипят мысли, не дают покоя. Обычно в таких ситуациях Лев бросается в спортзал, не глядя на время суток, или же бросается на Женьку, не взирая, опять же, ни на время, ни на место, ни на женькино согласие. Сейчас же Лев может разве что отжаться от койки, но это неудобно. Льва хватает раз на двадцать, потом он бросает это дело и садится.       — Хорош мельтешить, Финансист! — вдруг раздаётся с верхней койки чей-то раздражённый голос.       Лев замирает на секунду, а потом плавным, хищническим движением встаёт. Неизвестно, что бесит его больше — дурацкая кличка, данная сокамерниками, или то, что такой-то мелкий карманник смеет указывать ему, Льву Суворову, что делать. Прежде, чем мужик успевает хоть что-то ещё вякнуть, Лев хватает его и рывком сбрасывает с койки на пол. Мужик падает с высоты почти что человеческого роста спиной об пол, из лёгких выбивает весь воздух, и несколько мгновений он не может ни вдохнуть, ни закричать. Этого Льву хватает, чтобы нанести несколько точных, сильных пинков в живот и в голову.       Раздаётся визгливый скулёж, надзиратели бросаются к камере, но Лев уже отошёл в сторонку с самым невинным видом. Его почему-то никто из прочих присутствующих в камере задержанных не сдаёт, и Льву опять всё сходит с рук. Избитого уводят куда-то — ну и хорошо, так дышать легче. Воняло от этого типа — будь здоров.       Даже ночью Лев не находит себе покоя. Закрывая глаза, вместо воспоминаний о привычных, любимых, мягких женькиных руках в голову навязчиво лезут картинки с Холмогорским: как он растягивает губы в холодной и тонкой улыбке, как держит спину идеально ровно, как наклоняется близко-близко, и его взгляд щекочуще, словно подтаивающий кубик льда, скользит по коже. Лев знает, что в Холмогорском нет ни капли притворства, ни толики желания казаться иным, чем он есть — и это редкое свойство его завораживает. Умей Лев испытывать стыд, он сейчас сгрыз бы себя до основания, но он этого не умеет, а потому просто гонит прочь мысли и о Женьке, и о Холмогорском, и будто бы силой заталкивает себя в сон.       На следующий день приезжает Ваня. Комната свиданий общая, когда болтаешь со своим посетителем — с боков разговаривают другие, всё слышно. Никаких стёкол, телефонных трубок, перегородок, как в американском кино — обычное столы. Между ними прогуливаются надзиратели: смотрят, чтоб запрещёнку не передавали. Но Лев вроде ничего особенно опасного говорить и не собирается.       Лев по памяти диктует Ване номер телефона.       — Позвони, скажи, что от меня. Пусть нароют мне всё, что известно об Алексее Максимовиче Холмогорском.       — Это следователь, который мне вчера звонил? — уточняет Ваня, и Лев кивает.       — Да, он. Я хочу знать о нём всё: детство, юность, карьера, слухи, связи. И ещё, Вань... С Женей сделай что-нибудь. Увези, спрячь. Знаю, ты к себе его не можешь взять, это опасно, но придумай что-нибудь. Пусть скроется с глаз долой на время.       — Он очень волнуется о тебе.       — Я знаю. Так и должно быть.       На третий день Лев получает от Вани папку с документами. Взять её к себе в камеру, конечно, нельзя, и Лев торопливо читает её во время свидания, запоминая, почти фотографируя строки взглядом.       Никакой он не Холмогорский. Алексей Максимович, урождённый Селезнёв, две тысячи пятого года рождения, сын криминального авторитета Максима Селезнёва... Отец скончался в тюрьме от множественных ножевых ранений, мать вышла замуж во второй раз, за мента. Отчим усыновил ребёнка, дал ему свою фамилию — Дворецкий, но и ту Алексей сменил: женился и взял фамилию жены, потом поспешно развёлся. Боже, какие сложности! Будто бы Алексей Максимович долго и старательно пытался смыть с себя клеймо бандитского отпрыска.       Отличные оценки в училище, потом безупречная служба, повышение за повышением. Лев начал понимать, зачем Холмогорский всё это затеял — если он успешно закроет дело по инвестфонду, его вполне могут взять даже и в Интерпол.       А вот Лев не преувеличивал про десять шагов. Люди, стоящие за инвестфондом, наверняка боятся того, что Лев слишком много знает об их деятельности, в том числе той, что расположена вне закона: торговля оружием, людьми, органами, игорный бизнес — финансирование и отмывание всех проходящих через этот огромный теневой кластер денежных потоков осуществлялось через инвестфонд. Пожалуй, в этом плане Лев был даже опаснее, чем другие члены правления, потому что он не просто анализировал риски — он был их мозговым центром, он вникал в самую суть происходящих процессов, прекрасно зная, откуда и куда все эти деньги шли. Ясное дело, стоит только Льву оказаться на свободе — на него ляжет подозрение. От него предпочтут избавиться быстрее, чем он успеет нашептать следователю Холмогорскому хотя бы десять процентов имеющихся у него знаний.       Можно было остаться в тюрьме, но и здесь было небезопасно: надзирателей слишком легко купить, а защищать себя совершенно нечем. К тому же, где-то там Женька, который, пусть и не осознаёт этого до конца, находится не в меньшей опасности, чем Лев.       Они нужны друг другу. Льву нужен Холмогорский, чтобы выбраться из этой передряги вместе с Женькой, а Холмогорскому нужен Лев, чтобы продвинуться ещё дальше. Лев понял, что может просить практически любую цену за свои показания, а значит... Значит, всё складывается вполне удачно.       — Я хочу в программу защиты свидетелей. Мне нужно полностью стереть наши личности и получить новые — желательно, в другой стране. Не поддельные, а именно новые, чтобы при проверках всё было чисто. Можно, например, в Швейцарии, там хорошо, — нагло заявляет Лев на следующей встрече с Холмогорским.       Тот скользит по Льву льдистым кофейным взглядом, в котором на самом дне читается нечто вроде восхищения.       — Может, ещё три миллиона долларов и вертолет? — уточняет он.       Лев фыркает.       — У меня есть три миллиона долларов, а вертолёт мне без надобности.       — Ты уверен, что данные, которые ты предоставишь взамен, столько стоят? — насмешливо дёргает ровной чёрной бровью Холмогорский.       — Поверь, Алексей Максимович, — наклоняется вперёд Лев. — Они стоят куда как больше.       Холмогорский не скрывает: потребуется много времени. На дачу показаний, на их запись и проверку, на организацию переезда и на создание новых личностей уйдёт несколько месяцев, и от этой новости Лев испытывает какое-то невнятно-тревожное облегчение. Несколько месяцев этой странной, тайной, бесконтактной любовной связи. Каждая встреча с Холмогорским волнительна до зуда, и вместе с тем оставляет неприятное, липкое ощущение. Лев вляпывается во что-то, чему сам толком не может дать определения, но и отказаться от этого он не может.       ***       Льва увозят из СИЗО на бронированной машине, замаскированной под «Росинкас», везут дворами, убеждаясь в отсутствии «хвостов» и наблюдателей. Через час машина тормозит у какого-то обветшалого подъезда. Дом построен чуть ли не в конце прошлого века. Он облетает, как осеннее дерево, разбрасывая вокруг жухлую старую штукатурку. Он оброс бабушками и котами, и где-то здесь уже вторую неделю прячут Женю.       Лев почти не верит, что сейчас увидит своего мужа. Сопровождающий кивает коротко, разрешая Льву выйти, и тот бросается к подъезду, взлетает на третий этаж пешком, нетерпеливо трезвонит в дверной звонок. Звонок не дребезжит, а почему-то чихает, как старая простуженная шавка.       Женька долго смотрит в «глазок», торопливо громыхает ключами и замками и распахивает дверь — и Лев наконец-то тонет в любимых серых глазах, сгребает Женю в охапку, целует его крепко, жадно, как в последний раз. Женя обнимает его тоже, но Лев плохо чувствует прикосновения — под пальто на Льве бронежилет.       Стоит только выпустить Женю из рук, как Лев огребает по шее, но это не больно — потому что совершенно заслуженно. Лев действительно ощущает себя виноватым, но не за то, что попался и не за то, что разрушил и поставил под угрозу их с Женькой жизни. Лев ощущает себя виноватым за Холмогорского.       Поразительное дело: после начала отношений с Женькой, Лев спал, наверное, более чем с сотней самых разных людей, и ни разу не считал это изменой. А с Холмогорским не спал, не целовался даже, — но это была измена. Потому что измена — это не физический контакт. Измена — это контакт душ, и Лев, что печалило больше всего, не столько не мог, сколько не хотел обрывать эту обнажённую связь между сердцами двух психопатов.       Лев мог поклясться, что Холмогорский чувствует то же самое.       Ещё один бронежилет Лев вешает на Женю, затягивает на нём ремешки, подгоняя ближе к телу. С собой берут только самое необходимое: Женькин рабочий планшет, два тоненьких ноутбука, чемодан с документами и деньгами, которые Женя успел снять, как Лев ему велел. С этим нехитрым багажом они и бросаются в бега.       Дома́ приходится менять не реже, чем раз в месяц, их всегда подбирает лично Холмогорский. Прежде, чем пустить охраняемых, он сам осматривает помещение, смотрит подъезды к нему, оценивает, как хорошо простреливается помещение и территория. Лев обнаруживает иногда на полу и стенах аккуратно наклеенные полоски яркого жёлтого скотча — он указывает, что в этой зоне лучше долго не стоять, это место может быть под прицелом. Такая грубоватая молчаливая забота Льва веселит. Сделай так кто другой — Лев надменно сорвал бы скотч со стены, намекая, что и сам в состоянии оценить, где можно стоять, а где нет, но почему-то сейчас и сам не срывает, и Женьке не позволяет это сделать.       Но больше всего Льву запоминаются их встречи, где Лев долго и обстоятельно надиктовывает на запись подробности многолетних финансовых операций и афёр. Начать приходится издалека, из 2022 года, когда Лев впервые проворачивает успешную операцию по незаконному ввозу Лисьего «наследства» в страну. Именно с этих денег начинается история инфестфонда.       Обычно для встреч Холмогорский выбирает некое нейтральное место, тихое и отдалённое, и всякий раз новое. Он делает вид, что это продиктовано исключительно соображениями безопасности, но Льву отчего-то кажется, что Холмогорский просто не хочет сталкиваться с Женькой. Напрямую они об этом не говорят. Они вообще очень мало говорят не о делах, но очень много общаются: случайные взгляды, касания, от которых по коже будто проскакивает электрический ток, очень тонкие шутки, многозначительное долгое молчание. Между ними искрит так откровенно, что это замечают даже оперативники, охраняющие их встречи. Иногда Льву думается, что кто-то из них может нашептать что-то Женьке, но происходящее между ним и Холмогорским настолько прекрасно и необычно, настолько щекочет нервы, что Льва тащит, он просто не в состоянии остановиться, даже если бы и хотел.       И только однажды Холмогорскому приходится приехать к ним в дом. Это происходит незадолго до отъезда, уже в начале ноября. Осень в 2037 году выдалась ранняя, ветреная, шли долгие промозглые дожди, а с конца октября по утрам всё вокруг покрывалось хрустким инеем, который теперь прочно ассоциировался у Льва с глазами Холмогорского. Выбираться из дома лишний раз не хотелось даже Льву, который в этой изоляции, откровенно говоря, скучал и дурел. Холмогорский сначала позвонил и отменил встречу вовсе, но через пару часов вдруг зашумел гравий на подъездной дорожке и раздался вкрадчивый шелест шин.       Лев привычным движением скользнул к окну, вжался в стену спиной и, не трогая штор, аккуратно выглянул сбоку. На дорожке стоял чёрный седан, из которого изящно, будто кинозвезда, вышел Холмогорский.       Лев рывком открыл дверь.       — Ты же сказал, не сегодня, — вместо приветствия проговорил он.       — Времени всё меньше.       За несколько шагов от машины до входа в дом его пальто и аккуратно уложенные волосы облепили мелкие, похожие на облачко из пульверизатора, капли дождя, а глубокий голос казался чуть напряжённым, но не хриплым.       Холмогорский повернул голову к лестнице.       — Добрый день.       Лев обернулся тоже. Он не слышал шагов, и не знал, что Женя спустился. Женя вдохнул, будто хотел проговорить простое приветствие в ответ, но отчего-то произнести его не смог: только кивнул в конце концов и ушёл обратно наверх. Знакомая реакция: Лев давно заметил, что обычным людям тяжело говорить с Холмогорским. А ему самому, Льву, нет — ему с ним легко, будто с самим собой.       Лев привёл Холмогорского на кухню. Это было самое уютное место в доме, просторное и удобное, чтобы поговорить. Холмогорский замер на пороге, разглядывая кухню, и улыбнулся, заметив яркое пятнышко жёлтого скотча на полу у окна.       — У тебя очень красивый муж, — медленно проговорил он. — Извини.       — За что? — уточнил Лев.       Он отвернулся к столу и, стараясь не громыхать ящичками, заваривал чай. У Жени получилось бы лучше, но, во-первых, Лев не хотел, чтобы Женя и Холмогорский хоть сколько-то продолжительное время находились в его поле зрения одновременно, а во-вторых, Лев чувствовал настоятельную потребность хоть чем-то занять руки. Откуда-то издалека, кажется, из женькиного кабинета доносилась музыка. Вроде бы радио. Лев узнал песню «Молодые ветра».       — Прости за то, что притащился, — пояснил Холмогорский, садясь за стол. Даже в таких простых движениях он двигался грациозно, как та самая пума, с которой Лев сразу сравнил его. На стол лёг его планшет. — Но у нас правда нет времени брать выходные. Дело уже готово, оно в суде, остались последние штрихи. Я подготовил вопросы, на которые ещё нужно ответить, и... всё.       — Это ты обеспечил нам этот дом и охрану, можешь приезжать, когда нужно, — пожал плечом Лев, ставя перед Холмогорским чашку с чаем. — Что «всё»?       — Нам больше не понадобится встречаться, — Холмогорский опустил взгляд и медленно отпил из чашки. Чай был обжигающе горячим, но вряд ли он это чувствовал.       Лицо Льва вспыхнуло вдруг жаром, и он медленно провёл пальцем по скуле, поражаясь тому, какая она горячая.       — Моё присутствие в суде не понадобится? — Лев едва удивился тому, какой холодный и спокойный был у него сейчас тон.       — Думаю, что нет. Но вы будете здесь до дня суда. Как только приговор будет оглашён — вы вылетаете в Канаду.       — Канада?..       — Ну, извини, Швейцария не лучшая страна для защиты свидетелей, — усмехнулся Холмогорский. — Так что Канада. Пригород Ванкувера, домик в деревенском стиле на берегу озера, новые личности, новая жизнь — всё, как ты и хотел.       Лев тихо фыркнул. Он никогда ничего подобного не хотел, особенно сейчас, но это был лучший выход из возможных.       — И мы больше не увидимся? — тихо выдохнул он.       Холмогорский медленно покачал головой.       — Не знаю. Давай к делу. Итак...       Эта встреча — возможно, последняя, — так разительно отличалась от прочих, что иногда Лев совсем терял чувство реальности. Здесь, в этом маленьком домике, где ещё утром Лев пил кофе, покачивая Женьку на коленях, теперь сидел Холмогорский, ослепительный в своём безупречном великолепии. Он пил чай, который сделал ему Лев, и своим мягким, глубоким, немного театральным голосом задавал вопросы про мошенничество, махинации, про убийства.       Всё правильно, всё так, как и должно было быть. Случись эта встреча в другом месте, в уединении, где-то далеко, Лев мог бы... мог бы всё. Ведь когда она последняя или даже предпоследняя, то совсем не страшно, можно позволить себе всё, что угодно. Взять за руку, властно притянуть к себе, впиться наконец поцелуем в этот великолепный, артистичный рот. Отдаться прямо на столе или наоборот, взять, жадно сминая чужие ягодицы, дыша в обнажённую спину, не задумываясь о последствиях, просто наслаждаясь чувствами и ощущениями, сохраняя их в памяти бережно. Но здесь, в доме, который Лев делил с Женей, это было бы невозможно не то, что на уровне действия — даже на уровне намерений, на уровне мысли. И это всё было очень правильно, как и всё, что делал Холмогорский.       Где-то на глубине его льдисто-карих глаз Лев читал ту же самую растерянность, ту же решимость. Холмогорский, приняв такое решение, оградил их обоих от ошибок, о которых они могли бы пожалеть, от неизбежной боли — ведь через несколько дней Льва уже не будет в стране, не будет в мире. Он просто перестанет существовать. Вместо него будет кто-то совсем другой, и в жизни этого другого, нового человека не будет места Алексею Максимовичу Холмогорскому.       И потому этот момент хотелось продлить насколько возможно. Даже несколько часов спустя, когда вопросы подошли к концу, а за окном начало вечереть, и кухня погрузилась в уютный сумеречный полумрак, Холмогорский никак не мог заставить себя уйти. Лев сварил кофе с корицей и гвоздикой — обычно такой варил ему Женя, но Лев и сам умел. По кухне плыл пряный, пьянящий аромат индийских специй. Сам Лев медленно потягивал из низкого стакана виски. Они давно уже забыли про криминал, просто делились историями, хохотали над чем-то, иногда молчали уютно. Лев, совсем чуть-чуть пьяный, чувствовал себя как в детстве, когда сон от реальности мало чем отличается и кажется, будто всё понарошку, всё не всерьёз.       Нога под столом случайно касается чужой ноги, но никто не спешит убрать её, отдёрнуть, и это касание длится и длится. А может, можно и руку протянуть?..       — Вам не темно? Может, свет включить? — раздался вдруг Женькин голос, и Лев вздрогнул, возвращаясь.       Они всё-таки попали в его поле зрения одновременно: Женя стоял в дверном проёме, светлый, в мягкой домашней одежде, удивительно красивый сейчас, и Холмогорский, чернобровый, хищный, не менее красивый, в своём неизменном строгом костюме казался полной ему противоположностью. Лев с нажимом провёл ладонью по лицу, прогоняя непрошеное опьянение. Не нужно терять голову. Только не сейчас.       Женя, очевидно, принял это за кивок, и щёлкнул выключателем. Кухню залил яркий холодный свет. Чувство было неприятное, такое возникает, когда ты проснулся утром от прекрасного сна, и хочется досмотреть его до конца, насладиться им сполна, но тебе пора на работу. Скверное чувство.       — Уже поздно. Останетесь на ужин? — неизменно вежливо предложил Женя, но Холмогорский уже встал и взял со стола планшет.       — Благодарю за приглашение, Евгений Александрович, — голос Холмогорского ещё холоднее, чем его глаза. — Но в этом нет необходимости. Мы уже закончили.       «Да, мы закончили, — подумал Лев. — Это конец».       — Я провожу Алексея Максимовича, — Лев встал тоже, с решительным стуком отставляя стакан.       — Лев Эдуардович, — Холмогорский вежливо склонил голову и покинул кухню.       Лев молчал, пока Холмогорский медленно и обстоятельно натягивал ботинки и пальто. Даже это ему удавалось делать без обычной в гостях неловкости — изящно, грациозно, как на камеру.       — Что теперь? — всё-таки спросил Лев прежде, чем выпустить его в холодные ноябрьские сумерки. Но Холмогорский не ответил.       Лев проводил его до машины. Рукопожатие крепкое, почти отчаянное — единственный жест, который они могли себе позволить. Яркий свет фар почти ослепил Льва, не дал разглядеть, что это за странное выражение мелькнуло на лице Холмогорского в тот момент, когда он садился в машину.       Поцелуя так и не случилось. И слава богу.       ***       Лев долго стоял на улице, подставляя горячее лицо ледяной ноябрьской мороси. Капли будто бы испарялись, не успевая коснуться кожи — только на волосах оседали неприятной стылой паутинкой. Выдохнув, Лев вернулся домой и обнял Женю как мог крепко.       — Почти всё, — шептал он, заглядывая в бесконечно глубокие, бездонные Женькины глаза. — Скоро это всё кончится, и мы уедем очень далеко. Знаешь, куда? В Канаду. Говорят, там очень красиво. И горы, почти как в Швейцарии. Как хорошо, что ты со мной, Жень.       Через десять дней охранник снова велел Льву и Женьке упаковываться в бронежилеты. Много вещей с собой брать не разрешили, ноутбуки и планшет пришлось оставить. Документы на старые имена Лев сжёг в бочке, облив их бензином. Женька, повинуясь интуиции, прихватил в дорогу еды, пару книжек и большой тёплый плед. Лев для вида взял с собой полупустой кейс со сменной одеждой, а деньги добросовестно, как хомячок, распихал по самым разным местам.       Ожидание в терминале аэропорта Женя сносил терпеливо и молча, углубившись в книгу. Лев пялился на взлетающие и садящиеся самолёты и думал о чём-то своём, когда охранник наклонился вдруг близко-близко, совсем к его уху, и велел идти в направлении стойки регистрации. Одному.       Сначала Лев подозрительно принял это за предательство. Холмогорский же сказал от охраны и на два шага не отходить! А вдруг этот оперативник куплен теми, кто заинтересован в устранении Льва? Но, проследив взглядом за пальцем, указывающим направление, Лев испытал облегчение. Там, среди других людей, маячила знакомая, высокая фигура в чёрном пальто с зябко поднятым воротником. У него был точно такой же кейс.       Инструкции были известны.       Лев пошёл вперёд, якобы направляясь к стойке, и удары сердца совпадали с его упругими, кошачьими шагами. «Случайное» столкновение, перепутанные чемоданы — сценарий известен, но внутри у Льва всё переворачивалось.       Он был уверен, что этих льдистых глаз больше не увидит.       — Ich wollte dir nicht wehtun, — тихо проговорил Холмогорский, наклоняясь за «своим» кейсом.       — Das kann doch jedem einmal passieren, — растерянно проговорил Лев в ответ.       Вот только, кажется, они имели ввиду совсем не то, что сказали.       ***       — Добрый день, профессор Эйнард.       Лев удивлённо оторвал взгляд от голоэкрана. Город маленький, он постоянно натыкался здесь на своих студентов и коллег, но эта фраза была сказана на чистом русском, и голос показался уж очень знакомым.       На стул напротив опустилась фигура в неизменном чёрном костюме, льдисто-карий взгляд светился самодовольством. Лев забыл, как дышать, и торопливо свернул голоэкран, чтобы очередное безграмотное эссе не заслоняло от него неожиданного собеседника.       — Следователь Холмогорский! — выдохнул он.       — Следователь Интерпола Холмогорский, — несколько самодовольно, с переворачивающей всё внутри Льва улыбкой поправил тот.       Холмогорский ничуть не изменился — разве что складочка у рта стала чуть глубже, а в остальном — ничего. Ни седины, ни полноты, ни морщинок у глаз — всё такой же совершенный. На левой руке поблескивал тонкий ободок кольца. Лев так и не решился спросить, что это: в самом ли деле Холмогорский женился, или это часть легенды? Холмогорский обмолвился, что в Канаде он по работе, работает под прикрытием.       Лев попенял Холмогорскому на «домик в деревенском стиле».       Длинный перелёт и утомительные поиски указанного адреса привели их в убогий пригород. Уже практически стемнело, когда новоиспечённые Лейб и Эжен Эйнард увидели свой новый дом: дохленькое, на ладан дышащее деревянное шале. Полы прогнили, потолок был готов рухнуть на голову в любую секунду. Из мебели в наличии присутствовал один обеденный стол, и у того все четыре ножки были разной длины. Отопления в доме не было: слишком давно здесь никто не жил. Внутри остро пахло сыростью — дом стоял на берегу студёного озера.       — Из-за тебя мы здесь околеем, — угрюмо пророчествовал Женя. — Это даже нельзя отремонтировать, проще новый дом построить.       Уставший с дороги Лев ударился головой о притолоку над дверью в кухню, но к тому моменту у него не осталось сил даже язвить.       — Ты же у нас архитектор, вот и построй, — огрызнулся он, наматывая на палец липкую сеточку паутины, свисающей с потолка.       Женя хотел что-то возразить, но не решился и угрюмо развернул предусмотрительно прихваченный плед. Первую ночь они провели на полу в этом ветхом жилище, прижимаясь друг к другу как к единственному источнику тепла, а утром Женя нашёл приличную квартиру на время и решительно взялся за перестройку шале в пригодный для жизни дом.       Холмогорский снисходительно улыбнулся и рассказал последние новости. Тех, от кого Льва так секретно пришлось эвакуировать из России, уже почти не осталось. Кто-то умер, кого-то посадили. На их место пришли новые авторитетные люди, которым до Льва дела никакого нет.       — Ты теперь в безопасности. Можете с мужем вернуться в Россию.       Лев покачал головой.       — Здесь у нас есть всё, о чём мы мечтали, — пожал плечом Лев. — Женя построил дом, я преподаю. И в России мы не сможем больше быть мужьями, а мы ребёнка ждём.       Пришла очередь Холмогорского удивлённо приподнимать брови.       — И я не знаю об этом?       Лев оскалился насмешливо.       — А ты следишь за мной?       Холмогорский промолчал многозначительно.       — Это женькин ребёнок. Мальчик. Я сам нашёл подходящую мать, но всё делается через клинику, анонимно, так что не удивительно, что ты не в курсе. Думаю, нужно будет потом оставить этой клинике очень хороший отзыв за защиту персональных данных.       Они болтали ещё с час, а потом Холмогорскому кто-то позвонил.       — Мне пора. Я был рад увидеться с тобой, Лев Эдуардович, — церемонно, но очень искренне проговорил Холмогорский.       Они пожали друг другу руки, и Льву вдруг удивительно остро вспомнился тот ноябрьский вечер много лет назад, когда они делали это в последний раз. Думали, что в последний.       Лев поймал себя на странной мысли, словно бы ещё ничего не окончено.              Конец.