Спасибо

Он заинтересовал Алекса еще тогда, на ярмарке, когда проехал половину Невы, чтобы вернуть потерянные часы. Вору. Наивный ребенок, совершенно не разбирающийся в людях, Алексу стоило лишь посмеяться над ним и уехать с ребятами, пить, гулять и радоваться, что удалось украсть карманные часы очередного толстосума. Но Алекс не посмеялся. Конечно, парень так резво катается, смог угнаться за ним, петляя в этой толчее, пусть и потерялся под конец, но шел-то неплохо? Как такого отпустить? Да, вряд ли Алекс на самом деле сможет его отпустить. Алекс не мог объяснить себе, почему доверился Матвею и почему настаивал на его обучении тонкому воровскому мастерству. Будто им больше нечем было заняться, кроме как учить этого юнца карманы резать. Но никто особенно не протестовал, поэтому Алекс не слишком рвался разбираться в себе. Ему просто нравилось наблюдать за тем, как мальчишка старательно учится, наворачивает круги вокруг Чингиза и после каждой удачной попытки проверяет, а видел ли Алекс. Алекс видел. Разумеется дело было лишь в том, что Матвей очень способный, а Алексу было просто интересно, как быстро тот научится. Только и всего. Легко было признать, что Матвей не только способный, но и красивый. Эта мысль пришла к Алексу уже после того, как он заключил, кто из команды может пойти на бал. Было даже как-то слишком очевидно, что это должен быть именно Матвей — миловидный, с правильными чертами лица, кудрями и какими-то щенячьими глазами, которыми он смотрел на товарищей, не понимая, как вообще его пустят на этот прием в его одежде. Но Алекса ни капли не удивило, что щегольское пальто, лаковые туфли и посеребренные карманные часы смотрелись на Матвее так естественно, что можно было только гадать, как этот несуразный мальчишка мог выглядеть так элегантно. Будто всю жизнь он только и носил, что одежду из дорогой шерсти и кожи, а не подранную отцовскую фуфайку да валенки. Выдавали его только манеры. Но не свойственная всем рабочим сынам грубость и твердость движений, а, наоборот, детская непосредственность и даже растерянность. Конечно, в этой дорогой одежде, серьезный и привлекательный и вместе с тем неловкий и очаровательный, Матвей не мог не привлечь внимание какой-нибудь юной, неискушенной общением с мужчинами дворянки. — Матвей, друг мой, мы ведь понимаем, что тебе ничего не светит? — Алекс повернулся ко внимающим каждому его слову друзьям: — Девушка из враждебного класса, — заключил он. — Совершенно невозможно тебе и подумать о том, чтобы быть с ней. А то закончишь на виселице. — Почему сразу на виселице? — Да потому что отец ее тебя вздернет и гадать нечего. Кто ж позволит дворянской дочке с сыном фонарщика якшаться? — вставил свои пять копеек обозленный Муха. В другой раз Алекс, может, и одернул бы грубоватого друга, но сегодня было так погано на душе, что нисколько уже не хотелось разнимать ребят. Пусть бы и подрались лучше, может, выбило бы из Матвея эту романтическую дурь. — Никто ни с кем не якшается, прекрати. — А чего ты так завелся? — издевался Алекс. — Или правда влюбился? Ромео и Джульетта. Красивая же свадьба у вас будет — она перед алтарем с каким-нибудь напомаженным офицером и ты — зажигаешь фонари у церкви. Алекс поймал недовольный взгляд Матвея и продолжил, издеваясь: — Ну, что ты? Подумай, может, даже шампанское ей будешь подавать. Умеешь подавать, Матвей? У Алекса совсем не было времени подумать, почему же у него так гадко на душе, он просто смотрел своим тяжелым нечитаемым взглядом вслед уходящему из каюты Матвею и ощущал, как начинает злиться еще сильнее, хоть и не очень понимал почему. И в самом деле, чего ради ему злиться на этого мальчишку? Наивного и нелепого. День был удачный, даже очень, впереди у них «жирные» времена, можно расслабиться и ни о чем не переживать. — Чего замерли, друзья? Вечер еще не окончен. Мне кажется, или девушки славного Петрограда сегодня еще ничего не выпили? — Алекс картинно повернулся к своей команде и с нахальной улыбкой добавил: — И наш долг исправить это недоразумение.

***

— Матвей! Конечно, Алекс понимал, что Матвей хочет увести свою ненаглядную подальше от преступной жизни и воровских товарищей. Но ему было до жути интересно, что же скажет благовоспитанная наследница из приличной семьи, если показать ей настоящую жизнь северной столицы? Хотя на самом деле ему интереснее было ткнуть именно Матвея носом в суровую реальность. Реальность, в которой девушка скорее всего с криками выбежит из кабака, влепит ему пощечину и вернется в свой лицемерный высший свет, забыв навсегда и сына фонарщика в щегольском пальто, и его друзей-карманников с ледовой ярмарки. Но в реальность в итоге ткнули не Матвея, а Алекса. — Зачем так делать? — Матвей злился на них. Конечно, для него их поведение выглядело странной неоправданной грубостью к девушке, которую он хотел впечатлить. Разве им сложно было просто вести себя нормально? — Что ты ей доказать пытался? — Да никто ей ничего не доказывал, — отмахнулся Алекс. — Разве есть смысл что-то доказывать представительнице ее класса? Добровольно, Матвей, никто от своих привилегий не откажется и твоя ненаглядная тоже. — Чего ты ей тогда книжку сунул? — Туше, — согласился Алекс. — Книжка хоть и полезная, а толк от этого вряд ли будет, тут признаю. Алекс картинно вскинул руки, признавая победу над собой и добавил: — Хотя тебе бы надеяться, чтоб ей книжка понравилась. — Я ее даже не читал, чего ради мне за нее ратовать? — Матвей недовольно посмотрел на Алекса. Было видно, что он уже порядком подустал от этих проповедей, но красиво заткнуть Алекса не мог. Никто не мог, проще было слушать то, что говорит «капитан» и не протестовать. — Ну, как же, друг мой. В твоих интересах, чтобы она прониклась идеологией товарища Маркса, оставила свои богатства и бросилась венчаться с тобой. — Алекс перевел на Матвея серьезный, тяжелый взгляд и, вздохнув, добавил: — Хотя я бы на это не рассчитывал. Скорее все выльется в старую как мир трагическую историю, ты останешься с разбитым сердцем, а она с счастливой невестой… Тьфу, просто счастливой невестой. Иной вариант в капиталистической формации общества резко порицается, — добавил Алекс под тихие смешки команды, как-то нахально глядя на Матвея. Наверное, тому моменту Матвей уже отчаялся разобраться, что творится в голове Алекса. Алекс был непредсказуем и непонятен, мог сказать и сделать что угодно, и никто не мог поручиться, для чего ему это было нужно. Поэтому Матвей просто бросил это дело, понимая, что Алекс вряд ли когда-нибудь скажет ему что-то серьезное и настоящее. Наверное, Алекс и хотел сказать что-то настоящее, но просто выложить все как на духу Матвею, влюбленному в красивую, богатую девушку, было бы так наивно, что Алекс бы себе этого не простил, поэтому он просто наблюдал, как Матвей все дальше отдаляется от их воровской компании, не успев толком в нее влиться.

***

Когда на ярмарке появилась полиция, Алекс ожидал, что Матвей запаникует и сбежит или, наоборот, останется стоять столбом, пока его не арестуют. Этот мальчишка мог выкинуть что угодно, и Алекс ожидал от него всего сразу, но не той глупой, топорной жертвенности. Рисковать свободой, если не жизнью ради Мухи, который недолюбливал его с самого его появления, было слишком непредсказуемо с его стороны. Мог ли Алекс оставить такого смелого или скорее безрассудного товарища? Конечно, нет, «пиратская» честь не позволила ему бросить Матвея, зная, что он не бросил бы его, как не бросил и Муху. Муха хоть и благодарный, честный, но все же вряд ли смог бы когда-нибудь вернуть долг, если бы Матвея бросили в камеру, поэтому платить за его спасенную шкуру пришлось Алексу. Кровь в данном случае была достойной платой за достойную жизнь. — А если он умер? — тихо спрашивал Матвей. — Значит, я убил человека, и что еще ты от меня хочешь услышать? Может, мне рассказать тебе, как марксизм видит человеческую душу? Никак. Ее нет. Если человек умер — это означает лишь то, что он умер. А значит, на ярмарке больше не появится. Но появятся другие, и нам стоит думать об этом, а не о смерти очередного жандарма. Не убудет с них, — добавил Алекс, отхлебнув что-то крепкое из бокала. — Ты ведь не можешь на самом деле ничего не чувствовать? — Матвей вглядывался в холодные и жесткие глаза Алекса и пытался понять, действительно ли его друг такой, каким пытается себя выставить, или за этим тяжелым взглядом скрывается кто-то очень одинокий и осторожный? Но до сих пор Алекс не давал ему возможности подтвердить свои догадки, и Матвей неизменно оказывался в дураках. — Не могу, — неожиданно тихо согласился Алекс и первым отвел взгляд. — Но разве это важно? Добьюсь ли я чего-то сожалениями? Вряд ли. Так чего ради мне тогда и думать об этом? Даже твоего офицера это не воскресит, коль уж я его и правда убил. — Но как же раскаяние? — А что раскаяние его воскресит? Брось, Матвей, свое раскаяние, легче ему от этого не станет. — У него была фотография Алисы. В кулоне на цепочке, — перевел тему Матвей. Видимо, он не очень хотел делиться своими чувствами, но сейчас ему дали возможность заглянуть ненадолго в запертые за семью замками уголки одинокой души Алекса. Пусть сам Алекс в душу вообще не верил, но сейчас немного приоткрыл ее для Матвея, надеясь, что тот сможет его понять. — Ну, как я и говорил, если повезет — на ее свадьбе погуляешь. Хотя мой совет — не ходи, нечего душу травить. Только хуже будет, — голос Алекса становился тише с каждым словом и под конец совсем ушел в шепот, будто обращался он уже вовсе не к Матвею, а к кому-то другому — одинокому и осторожному — кому сегодня ненадолго разрешили выйти на свет. Вот только слушали его оба. — Кому будет, Алекс? — похоже, задать вопрос напрямую ему не хватало духу. Действительно, зачем расспрашивать, если ему все равно не ответят? Но попытать счастья, видимо, все-таки хотелось, можно было только надеяться, что после Алекс не закроется от него навсегда. Тот смотрел на Матвея с каким-то тихим отчаянием в глазах, пытаясь одним этим взглядом передать то, что чувствовал. — Кому-то точно будет. Алекс опустил взгляд на старый дощатый пол их корабля. Он понимал, к каким мыслям сейчас придет его друг, но останавливать его не стал. В этот единственный их откровенный разговор, если кто-то посмел бы его таковым назвать, Матвей понял, что Алекс хотел сказать ему, но принять, судя по всему, не смог. — Извини, — тихо сказал он и вышел из каюты «капитана». Потом они об этом уже не вспоминали, Алекс не пытался объясниться еще раз, а Матвей же не пытался больше залезть к нему в душу. Было слишком много собственных проблем и переживаний, которые разом навалились на него. И среди этого водоворота событий, вдруг закрутившихся вокруг них, времени, чтобы разобраться еще и с чувствами Алекса, не осталось. Тогда казалось, что время у них еще будет, когда Матвей решит все с Алисой, с ее родителями и женихом, то сможет снова поговорить с Алексом, как его друг, как товарищ. Покажет, что принимает его, не сбегая от трудного разговора. Но времени уже не было. Ни когда к их укрытию пришли жандармы с избитым Графом в кандалах, ни когда офицер уносил с горящего корабля его любимую, ни когда товарищам, не успевшим далеко убежать, позорно стреляли в спину. Только, оставшись вдвоем на объятом пламенем корабле, они поняли, что время кончилось. Это был их последний разговор, с корабля им не выбраться и не выжить. Не вдвоем. — Тебе пора, — тихо сказал Алекс. — Огонь растопил лед. — А как же ты? — Капитан покидает корабль последним или идет ко дну. Алекс отшучивался, но оба они понимали, что ему не смешно. Его друзей только что убило поганое офицерское слово, его пиратский корабль горел — все, что ему было важно в этой жизни бесследно исчезало. Это был их последний разговор, Матвей понимал, что больше он не увидит своего друга. Он подался вперед и коротко прижался к губам Алекса, надеясь, что в этот раз поступил правильно. Отстранившись, он посмотрел в глаза другу, прошептал: «Спасибо», и побежал к носу корабля. Алекс же недолго смотрел на него, и решительно двинулся следом, расстреливая в воздух оставшиеся в револьвере пули, дав Матвею шанс на спасение. Позже, выбравшись на берег из ледяной, январской воды, Матвей лежал на спине и, почти не моргая, смотрел, как с неба постепенно уходят звезды, уступая предрассветным сумеркам. — Спасибо, — снова прошептал он и закрыл глаза, позволив себе наконец передохнуть.