Margaery

Небо было черно, как оставшиеся позади стены домов. Тихий ровный дождь глушил стук копыт и стекал по лицам. На утреннюю службу допущены только знатные мессеры и их вассалы – днем состоится еще одна, для простых горожан, а вечером помолиться смогут все, кто пожелает. Им тоже придется присутствовать, чтобы народ видел их участие, даже если никто не поверит. Толпа должна получить свое зрелище. Что за докука – будто у нее и без того мало дел. Маргери специально выбрала такое раннее время, чтобы сделать это без лишних свидетелей. К церкви она прибыла верхом на гнедой, беспокойной лошадки ― не ее привычный скакун. Приехала она одна, без служанок и стражников. Черный плащ был одолжен у служанки Доменики ― чистый, но уже далеко не новый, лишенный блеска и лоска. Сама она оделась в старое платье из черного бархата с горностаевым съемным воротником. Новое шить не было времени, а то, что она носила после выкидыша или в чем ходила во время траура по Пьеро, Маргери надеть не могла. В последнем случае ее траур был вынуждена, а после первого в некотором роде умерла и она тоже. Хватит и этого. Довольно и того, что ей пришлось опять надеть траур. Черное ей никогда не шло. Со своими рыжими волосами она в нем сама точно покойница. Она задержалась, чтобы перекреститься при входе в церковь. Нижний этаж был из серого камня, верхний из побеленного дерева, крыша грифельная. Внутри ел глаза дым от факелов, но она не заплакала. Она поднималась, стуча каблуками по камню. Маргери дышала часто, и сердце трепетало в ее груди. Это все лестница, сказала она себе. Она шла по чертогу под цветными хрустальными сферами. Прошла по внутреннее святилище и двинулись по одному из трех широких проходов, пересекавшихся под куполом. Зато уже завтра ей траур носить не придется. Она нарядится в золото и багряный шелк, а волосы украсит рубинами. И повод у нее для этого будет более, чем весомый. Джеймс обрадовал ее новостями, за что получил хорошую плату. В покойной было тихо и пусто ― она об этом позаботилась. Взойдя по трем пологим ступеням, она увидела своего бывшего мужа. На ступенчатом мраморном помосте покоился Лоренцо ди Пьеро де Медичи. Величественный купол из стекла, хрусталя и золота, которым сегодня должны были закрыть его тело, лежал в ногах. По приказу матери, Лоренцо снарядили как на последнюю битву. Он лежал в своих лучших стальных доспехах, крытых темно-синей эмалью. Поножи и панцирь инкрустированы золотом. Нагрудные диски ― золотые солнца, на каждом плече ― геральдическая лилия Медичи, на гребне шлема, стоящего рядом с его головой ― лев. Маргери бы засмеялась, да только смешно ей не было. Руки в золоченых кольчужных перчатках скрещены на рукояти меча в золоченых, с рубинами, ножнах. Черты его и в смерти сохранили свое благородство, вот только губы… Уголки рта слегка приподняты вверх, словно в тайном веселье. Из-за пасмурного неба в церкви стоял полумрак. Если дождь когда-нибудь прекратится, солнце, пройдя сквозь висячие кристаллы, оденет мертвого радугами. Даже в старом платье Маргери чувствовала себя здесь неуместно. Лоренцо был мертв, а его бывшая жена ― его единственная любовь ― стояла над его телом, победительница, прекрасная, как всегда. Длинноногая, полногрудая, с гладкой белоснежной кожа, чувственные губы, огромные синие глаза, а густые рыжие волосы выглядели, будто она только что встала с постели. Она источала аромат греха, как редкостный заморский цветок. Маргери не сказала Якопо, куда собирается ― он бы не пустил ее, а в худшим случае ее идея могла стать причиной скандала. Маргери и не стоило приезжать, ведь это она поднесла ему чашу с ядом, и не должна была испытывать сожаления. Она и не испытывала. Наверное. ― Смерть тебе не к лицу, Лоренцо. Хотя это радует меня, отрицать не буду, ― вздохнула она. В тишине покойной, маленькой комнатки, ее голос прозвучал почти как музыка из трубы. Она присела рядом, и внезапно поняла, что хотела сказать. Она больше не чувствовала привычной злобы, поэтому начала спокойно, доверительно и по-своему доброжелательно. ― Когда мы встретились, я… Я по-своему тебя любила. Ты был моложе меня, в некоторых вопросах безмерно раздражал меня своим занудным морализмом. И все же ты был мне дорог, ― она поправила выбившийся локон Лоренцо, как будто еще больше побледневшего и измученного. Улыбка на его лице была совершенно нелепой, как Лукреция могла допустить такое. Или Бьянка? Маргери не знала, кто занимался похоронами. ― Пока не убил нашего ребенка. Знаешь, возможно, в этом есть и моя вина, ― призналась Маргери, пытаясь тщательно подбирать слова, но они роились у нее в голове хаотично, мучительно, оттесняя друг друга и отказываясь складываться в нормальную речь. ― Ведь лежа там, на пороге выкидыши, я боролась. Я чувствовала, что не должна отпускать нечто важное для меня. Чувствовала, что меня это сломает, изменит всю мою суть. Но я хотела жить, а ребенок утащил бы меня в могилу. И я позволила тьме сомкнуться вокруг меня, а потом все было кончено. И возможно, я ненавидела тебя так сильно, потому что иначе мне бы пришлось ненавидеть себя, а это было самоубийством для меня, пыткой, ― Маргери прикрыла глаза, воскрешая в памяти давние ужасные картины. Тогда ей казалось, что обычные человеческие чувства выгорели, остались только злоба и желание отомстить, чередующиеся с мучительной апатией и ощущением полного бессилия. От этого ее спасли, но какой ценой? ― Если бы ты пришел ко мне тогда, пал бы на колени, молили о прощение, обещал мне измениться ― я бы простила. Поверь мне Лоренцо, у тебя было время получить мое прощение. Маргери до крови вцепилась в руку бывшего мужа. Не стоило оставлять на нем следов, но Маргери не могла отказать себе в этом. Ей вдруг невыносимо захотелось переломать ему все пальцы. Если Лоренцо ― или его душа ― где-то там слышали ее, он должен был вновь умирать от ужаса, отвращения и чувства беспомощности ― от всего, чему подверг ее. ― Я не ждала большего. Но ты молчал, а потом Джеймс сказал, что у меня не будет детей. Никогда. И что ты сделала? Ты продолжил молчать, когда эту новость нам сообщили, ты даже слова не произнес. А потом ты взял меня силой. Дважды. Возможно, ненавидел себя, но делал это. И это я уже простить не смогла. Я никому не позволю топтать свою честь, ― она встала с помоста, поправ платье. Положила его руки так, чтобы одна рука закрывала след от ее когтей на другой. ― Ты умер, а я жива. У тебя не будет жены и детей, а у меня есть муж и сын, и будут еще дети, которые никогда не узнают, как ты обошелся с их матерью. Они даже имени твоего не услышат, не услышат имя твоего рода. Ты умер, Лоренцо. И вся моя боль ушла с тобой, весь мой страх и презрение. Но я обещала простить тебя «завтра». Я сказала это, зная, что ты умрешь за считанные секунды. Но это случилось, и я прощаю тебе. Я не буду молиться о твоей душе, но я прощаю тебя, Лоренцо Медичи. Спасибо, что своим унижением привел меня к Якопо Пацци. Спасибо за жизнь, что я сейчас живу. Без тебя мне бы никогда не быть той, кем я стала против своей воли. Она наклонилась и поцеловала Лоренцо Медичи в лоб. Ее слезы упали ему на лицо, как его собственные. ― Прощай, моя несостоявшаяся любовь. Дождь наконец перестал, в весеннем воздухе пахло свежестью. Восходящее солнце сделало ярко-красными верхушки башен, но под стенами все еще жалась ночь. Как тихо во Флоренции ― можно подумать, что все ее обитатели вымерли. Маргери глубоко вдохнула. Нет у нее времени думать. Она позаботилась о своем приходе сюда ― если кто-то и видел, посчитают, что это была мадонна Ардингелли. Ее, Маргери, никто не заподозрит. Но Лоренцо мертв, и стоило отпустить его. У нее были еще важные дела, ведь она была живой. Уезжая, она бросила прощальный взгляд на церковь, где лежал Лоренцо. Сегодня его опустят в землю, и Маргери больше никогда его не увидит. Что же, она с ним попрощалась. Рафаэль так и продолжал жить в палаццо, что она ему выделила. Прежде чем войти она сняла плащ Доменики, и немного изменила платье. Во Франции она многие платья так носила ― со съемными рукавами, воротниками, поэтому это платье было сшито по тому же примеру. Она сняла рукава, меховой воротник, но закуталась в большой черный палантин с золотистым шитьем. Так она вроде и кузену показывала участие в трауре, но и его более закаленным в интригах и ознакомленных в подобных тонкостях советников давала понять ― ее траур вынужденный, палантин является ли формальным аксессуаром, едва прикрывающим руки. На шею она одела новое ожерелье с розами ― подарок Риарио в честь рождения Якова. К брату ее пропустили без лишних вопросов, и никто не посмел ничего высказать ее наряде. Рафаэль занят не был. ― Рафаэль, ― позвала она, заходя в его комнату, самую большую и просторную здесь. Юноша развернулся и широко улыбнулся ей. ― Кузина, ― произнес он. ― Рад видеть тебя, ― сказал он, подходя ближе, и бегло обнимая. Сальвиати как-то с усмешкой заметил, что юному кардиналу трудно привыкнуть к своему статусу, и он еще не научился обращаться к родным людям с должным уважением ― Сикста он продолжал звать дядей, а мадонну Пацци ― кузиной. ― Я хотела бы попросить тебя об одном одолжение. Наш дядя благословил, ― сообщали она. ― И о чем же идет речь? ― с интересом спросил Рафаэль, кивая в сторону своего рабочего стола. Кажется, во Флоренции ему было немного скучно, особенно теперь, когда праздник приобрел такой печальный оборот, и визит Маргери был как никак кстати. *** Оказавшись дома, Маргери в первую очередь поспешила сменить черное платье на темно-синее в римском стиле, без рукавов, удерживаемое лишь ошейником-ожерельем из серебра, и точно таким же поясом. Она сменила палатин на другой ― тоже черный, но с серебряными оленями, гербом ее дома. Подобные вещи Маргери иногда носила в доме Лоренцо, когда там были праздники, или когда она была вынуждена появиться с ним на публике ― но тогда олени словно защищали ее, а теперь гордо вышагивали вместе с ней. Волосы она тоже собрала, скрутив часть волос в пучок на затылке, а незаплетенные волосы завиты и аккуратно лежат на плечах по обе стороны от шеи. В кабинете Якопо снова собрались их сподвижники, но в этот раз Маргери была даже этому рада. ― Мессеры, ― с легкой улыбкой поприветствовала она. Маргери заметила, что не только она отказал Лоренцо в открытом трауре ― под черным плащом Марко Веспуччи скрывалась синяя рубашка с золотой вышивкой. ― Мадонна. Как ваше самочувствие? ― поинтересовался Веспуччи. Маргери доброжелательно улыбнулась, резко составляя контраст с той девушкой, которой она была вчера вечером. ― Я не жалуюсь, благодарю. Хочу с вами кое-что обсудить, если вы не против, ― обращалась она ко всем, но посмотрела только на Якопо. Если муж был занят, то Маргери была готова подождать. Все мужчина в кабинете тоже молча ожидали разрешение Пацци, потому что какой бы женщиной не была Маргери, в их глазах она все-таки шла после своего мужа, а значит его слово было первым. Мужчина должен повелевать, не возносясь до властелина, а женщина должна повиноваться, не опускаясь до рабыни. ― Просим, ― махнул рукой Якопо, с интересом глядя на нее. За несколько долгих секунд, что Якопо не отвечал, Маргери успела принять решение, и пообещала себе, что муж никогда не узнает о том, что она прощалась с Лоренцо Медичи. Лоренцо умер, и его призрак больше не должен стоять между ними. ― Обычные жители Флоренции все еще озадачены смертью Медичи, ― спокойно начала она. ― Они простые люди, и знают только то, что при них торговля шла хороша, дети были сыты, была работа. Другого они не видели. Прошла уже неделя, и я подумала, что пора дать людям то, что они хотят. Работу, за которую щедро заплатят. ― И какая же это работа? ― спросил Марко Веспуччи. ― Я хочу построить во Флоренцию храм с благотворительным фондом, ― сообщила мадонна Пацци, улыбаясь. ― Я решила, что весь доход пойдёт на благотворительность для людей обездоленных и нуждающихся. — Ну что ж... Я распоряжусь выделить тебе средства из банка, ― кивнул Якопо, складывая рот в ободряющую ухмылку. ― И мы все поддержим ваше решение, мадонна, ― кивнул Федерико да Монтефельтро. — Нет нужды, мессеры. Я могу покрыть расходы из своих собственных средств, ― также степенно продолжала Маргери. ― Я лишь попрошу поддержать вас мой фонд, который собираюсь организовать, но не материально. Я хочу сделать вам предложение стать управляющими. Это пойдет на пользу Флоренции. У людей будет работа, будут деньги и будет еда, а когда фонд начнет работать, то у самых бедных будет крыша над головой. ― А что это будет за фонд? ― спросил священник Антонио Маффеи. Постепенно Маргери запомнила всех, кто так или иначе был участником заговора против Медичи. В ее случае известная поговорка действовала наоборот ― держи врагов близко, а друзей еще ближе. В конце концов, если бы ее и предали, то это были бы не враги. ― При храме я хочу построить крупный комплекс. Там будут медресе, школа, благотворительная кухня. Это принесет большую пользу и беднякам, и тем, кто познает науки. ― Кардинал должен благословить это дело, ― заметил монах Стефано де Баньоне, и Риарио Сальвиати согласно кивнул. Маргери слабо улыбнулась. ― Папа Сикст дал мне благословение. Рафаэль осветит место работа, а Сикст благословит его, когда все будет закончено. ― Вы уже выбрали место, мадонна? ― спросил Веспуччи. ― Мы могли бы помочь. ― Я хотела бы построить мечеть в квартале рынка в западной части рынка. — Мне кажется, это не совсем удачное место, Маргери, ― возразил Якопо. ― Там много ремесленных мастерских и лавок. — Пусть это очень дорого, но это меня не остановит. И за мастерские, и хозяевам ремесленных лавок я готова заплатить. Так что в обиде никто не будет. Им помогут перенести вещи к северной части города, там тоже есть рынок, одна торговцев там немного, и люди туда почти не ходят. Из-за этого у них почти нет прибыли, но перенос рынка поможет вернуть туда людей. ― Думаю, это будет очень славно, ― согласился Риарио. Присутствующие поддержали его короткими согласными репликами. ― Поскольку мадонна выбрала именно это место, я сегодня же переговорю с хозяевами построек и, безусловно, добьюсь их согласия на продажу. Ведь все-таки это благое дело, ― вызвался Стефано де Баньоне. Антонио Маффеи поспешил уточнить: ― Именем кого будет ваша церковь? Думая об этом, Маргери вспоминала свою тетю. Она давно хотела как-то вознести имя женщины, что в свое время была ей как мать. Если от кого-то Маргери и научилась любви и состраданию, то от тетки. ― Святой Анны, матери Богородицы. — Я вижу, что ты всё очень хорошо продумала, ― Якопо улыбнулся жене. Ее политическая и дворцовая выдержка была ему хорошо известна, но иногда Пацци мог забывать, что его жена была банкиром, как и он. Итальянский банк стабильно приносил доход, потому что наконец-то английские займы были Бонье возвращены. Маргери вполне могла организовать что-то подобное, особенно если считала это необходимым. Якопо стал правителем города, а правительницей ― его прекрасная умная жена. ― И вправду затея очень неплохая. Даю тебе свободу действий. Скажи, если что потребуется помощь. ― Мы почтем за честь участвовать в таком благом деле, мадонна, ― поклонился Фредерик Монтефельтро. Маргери довольно улыбнулась. Все шло как нельзя лучше. Люди могли сказать, что этот фонд нужен был ей лично ― замолить грехи. Возможно, так и было. Маргери чувствовала необходимость освободиться, сделать хоть что-то. Ей все говорили, что Бог все видит и простит ее, но Маргери хотела что-то сделать, чтобы самой чувствовать себя лучше. Дела потекли медленно, плавно, и Маргери окунулась в привычную деятельность. Она заботилась о постройке своего нового комплекса, о своем банке, о своем доме, следила за семьей. Якопо все чаще смотрел на нее, словно ожидая каких-то слов, истерики или чего-то подобного, но Маргери впервые за долгое время была спокойно. Лоренцо Медичи ― ее достойный враг ― ушел навсегда, и она была свободна от чувств, что он пытал к ней, и что вызывал в ней. У нее был муж, которого она безгранично любила. У нее был сын, которого она любила больше жизни. Были племянники, ради которых она могла убить, и которые убили бы ради нее. Была влиятельная и сильная семья ― во Франции, в Риме. У нее было все. А ее враги достались могильным червям. А вскоре пришли и другие новости. ― Отец договорился на счет брака с французской принцессой, ― сообщила она, без стука входя в комнату, где работали Якопо и Франческо. Франческо поднял голову. ― Когда страсти немного утихнут, она приедет сюда, и вы познакомитесь. Франческо улыбнулся и кивнул. ― Замечательно, ― Якопо довольно хлопнул в ладоши. ― Дела начинают налаживаться. Но из-за всего, Маргери не успела сообщить главное. В этот раз мало что могло ее остановить. Ей сообщили, что после детской муж пошел к ним в комнату. Маргери улыбнулась, входя в комнату. Якопо сидел в кресле перед камином, в его руках была раскрытая книга. ― Якопо. ― Как ты? ― спросил муж, поднимаясь к ней на встречу. ― Мне сказали, тебе не здоровилось. Маргери мельком взглянула на себя в зеркало. Она выглядела лучше, чем раньше, но бледность иногда придавала ей слишком слабый вид, противоречивший образу могущественной женщине. ― Да, я… Я думала это из-за последних событий, но мне сказали нет, ― Маргери хитро усмехнулась, обвивая талию мужа руками, прижимаясь так близко, как это было возможно. Она медленно провела руками по мужским бёдрам. В ушах зашумело, в паху приятно заломило. Уже столько лет они вместе, а желание обладать ею с каждым днём только сильнее. Его возбуждало всё: взгляд, запах, улыбка, то как она ест, двигается, обиженно поджимает губы, молчит, задумчиво глядя вдаль, или небрежно покачивает перекинутой через коленку ногой. Он сходил с ума, лаская ее от кончиков пальцев до сладких губ, лизал, гладил, целовал, прикусывал зубами кожу... Он с наслаждением вдыхал ее запах, упивался вкусом, помнил наизусть каждую родинку, каждую венку. Ни одна женщина прежде не вызывала в нём такого восторженного, почти болезненного экстаза. Якопо уже не мыслил себе жизни без этой голубоглазой французской принцессы, как ее все здесь называли. Она полностью поработила его, отравила своим сладким ядом, подчинила и поставила на колени. Но он не показывал ей своей слабости и в постели всегда доминировал, заставляя делать так, как хочет он. В их паре он был главным. Внутренним чутьём он понимал, что ей нравится его настойчивость, требовательность, властность, нравится отдаваться ему на милость, быть покорной, послушно раскрывающейся навстречу любым его желаниям. Конечно, не обходилось без ссор, но за ними всегда следовали бурные примирения, и Якопо всерьёз подозревал, что Маргери специально его провоцирует, чтобы вновь и вновь испытывать на себе всю мощь мужской страсти. ― Так что с тобой? ― откинув остальные чувства, спросил Якопо. Взяв ее в жены, он получил не просто любовницу, он получил женщину. Маргери рискнула многим, чтобы быть с ним, и Якопо был обязан оправдать ее риск. Ее здоровье, ее счастье стали главным в его жизни. Он поклялся в этом перед Богом и людьми, а Якопо Пацци всегда держал свои клятвы. Особенно те, что он давал любимой женщине. Маргери загадочно улыбнулась. — Головокружение, слабость... Скоро начнёт тошнить... Муж поперхнулся воздухом, догадавшись. — Неужели? Маргери рассмеялась. Важен характер – упрямая гордячка, знающая себе цену и обладающая незаурядным умом. Личные качества и чужая любовь заставляют ее глаза сиять еще ярче, волосы блестеть еще сильнее, нос задираться еще выше. Маргери поможет ему. И поддержит во всём. Они давно только вместе идти должны, так всегда должно было быть. Все стало правильно. — Я беременна! ― радостно оповестила она. ― Я беременна, я ношу нашего ребенка. Снова. Выражение его лица, восторг и ликование, которыми вдруг вспыхнули глаза Якопо, она не забудет уже никогда. Он притянул её к себе и припал губами к жадному горячему рту. Якопо перехватил одну её руку, переплёл пальцы, а второй рукой сжал талию. Его долгожданная победа, его женщина… Маргери обещала себе надеть яркие шелка и брильянты, и вот теперь у нее был повод. Она вновь исполнит их с Якопо общую мечту, у них будет еще один ребенок. Маргери ликовала. ― Девочка, ― внезапно сказал муж, прервав поцелуй. ― Девочка, с таким же красивыми глазами и миленьким носиком, как у тебя. Это чудесно. Маргери тихо смеялась, и Якопо хрипло отвечал ей. Всё вокруг замерло, прислушиваясь к их звукам, напоенным желанием двоих принадлежать друг другу, быть друг в друге, слиться воедино телами и душами. Он утверждал свою власть над ней, а она, по-змеиному умная и сильная, принимала её, полностью подчиняясь, горела, рвалась на куски, взлетала к небесам и затихала, растворяясь в волнах удовольствия. До сих пор не верилось, что они вместе, что всё плохое закончилось и между ними больше не маячит тень Медичи. Любовь ведет странными путями. Это язык крови. Она не холодна и не безразлична. Это либо агония, либо экстаз ― иногда и то и другое одновременно. ― Ты живёшь во мне, Якопо, ― услышал он её шёпот, ― А я в тебе. Мы с тобой единое целое. Наконец-то Маргери получила все ― власть, любовь, спокойствие. И, самое главное, она получила мужчину, которого любила ― Якопо Пацци. Маргери не оставит его, его жена, его любимая, одна и на всю жизнь, его выстраданная мечта с глазами цвета неба… Наконец-то они оба получили то, что желали.

― Мы с тобой единое целое...