Margaery

Боль в висках только усилилась с новой надрывной трелью. Яков не спал уже которую ночь, и Маргери с вечера до утра не смыкала глаз, ходя по комнате и качая мальчика. Он словно переставил день и ночь, и матери пришлось подстраиваться под сына. Они днем спали, а ночью бодрствовали. Такие надрывные рев и вой случились не каждую ночь, но Яков все равно не спал, и плакал, если Маргери его отдавала кому-то. В колыбели юный Пацци тоже не лежал, и громко требовал взять его на руки. Видя все это, Маргери предложила пока что покинуть супружеский покои. Якопо как мог подстраивался под них, а Франческо и Риарио ― под дядю, но они-то не могли спать целый день на пролет и работать ночью, переставив время сна и бодрствования, как это сделал неразумный мальчик. Собрания в приорате, и дела ― которых после ночи праздника в честь приезда кардинала было только больше ― не могли оставаться нерешенными, поэтому с утра и до обеда Пацци были в приорате, которым теперь владели, и если новые обязанности не задерживали, то после обеда были дома. Обычно спали, а ночью снова работали, с рассветом ложились, и день начинался по новой. На вопрос о переезде Якопо ответил отказом ― не таким резким, как могло это случиться в другое время, но все равно твердым. Маргери рвалась воспитывать и обеспечивать сына сама, Якопо же вознамерился пройти вместе с женой этот сложный путь и поддерживать ее по мере сил. Покои Франческо и Риарио, так совпали, находились совсем рядом с хозяйскими, и поэтому они сложный период проходили наравне с родителями. Пару раз предлагали помощь, но Яков ни в какую не успокаивался на чужих руках. Правда, неожиданно Риарио все-таки налавчился ― он брал маленького кузена на руки, и выходил с ним в сад. Там Яков успокаивался, и у Маргери было хотя бы несколько минут, чтобы решить необходимые дела. Будет справедливо отметить, что не только семья перешла на новый режим жизни, но и всем слугам пришлось это сделать. Доменика вздыхала, что ближайший год вряд ли что-то изменится, Джонни с трудом приспосабливался к ночному времени и сетовал на количество свечей, но никто не смел высказывать недовольство мессеру или мадонне Пацци. Так прошла неделя, началась следующая. Этой ночью Яков превзошел самого себя. Сын надрывно плакал, и лишь изредка впадал в какой-то слабый сон. Его мама, прижимая сына к себе, забывалась поверхностным сном в кресле, сквозь сон мурлыкала какую-то колыбельную, а потом мальчик просыпался, и все начиналось снова. Она послала за Джеймсом, но тот лишь сообщил о том, что обезболивающее для ребенка еще не готово, и придется денек переждать. Маргери попросила сделать его, чтобы хоть немного облегчить первые муки сына. Она уставала, но хотя бы спокойно это воспринимала ― когда Генрих был в возрасте Якова, отец часто пребывал в ностальгирующем состояние, и как-то рассказал, что когда плакала маленькая Маргери, ее мать плакала каждый раз вместе с ней. Поэтому мадонна Пацци справлялась еще спокойно. Измученно, но без лишних истерик со своей стороны. Яков снова заснул уже утром, позволив и своей маме немного поспать. Проснулась Маргери от того, что сына у нее из рук аккуратно вынули. ― Что? ― сонно и непонимающе произнесла девушка, дернувшись вперед. ― Тише, тише, ― шепотом сказал Якопо, и Маргери расслабилась. Муж присел около кресла, держа сына на руках. Он был уже полностью собран к новому дню. Маргери снова вспомнила свое предложение про переезд, но даже круги под глазами Якопо и недосып не смогли заставить ее раскрыть рот на эту тему. Наверное, потому что муж не передумает. ― Беспокойная сегодня ночь выдалась. ― У Якова зубки режутся, Джеймс говорит, что это клык, поэтому так больно ― сообщила девушка, причмокивая губками как ребенок и закрывая глаза. Джеймс Барр сразу предложила изготовить травяной отвар, дабы снять боль от режущихся зубов и хоть как-то понизить громкость криков. Маргери тогда сначала помялась, не зная, безопасно ли это для такой крохи, но Джеймс обещал сделать все в лучшем виде и с заметным облегчением исчез. Яков после его ухода набрал в грудь воздуха и выдал рев такой силы, что уши заложило. Порой чудилось, что кричать ему просто нравится, ну как так? Как ни пыталась Маргери успокоить свое детище, то не желало отвлекаться от своей святой обязанности рушить покой всего дворца. Даже отказывался от грызунка, что за упрямец, и в кого такой? Даже твердый Якопо, и тот был куда сговорчивее Якова ― неужели от матери унаследовала эту черту? Сон находил в разных местах, и Маргери даже уже сомневалась, что все это того стоило. ― Или он тревожится из-за того, что тревожится его мать, ― мягко заметил мужчина, одной рукой перехватывая сына удобнее, а второй накрывая бледную и холодную руку жены. ― Мы раздавили голову змее, ― сурово сказала Маргери, поднимаясь с кресла. ― Мне не из-за чего тревожиться. Лоренцо умер, подавившись пирогом. Однако это было не самым страшным, и еще до рассвета, Лукреции Медичи предстояло попрощаться и со вторым своим сыном. Не выдержав потерю любимой женщины, Джулиано повесился, прямо у алтаря в семейной комнате для молитвы. Флоренция уже как неделю затихла в преддверии грозы, но ничто не остановилось, жизнь не прекратилась. Люди с опаской, но шли в свои лавки и на места работы, и хотя многие носили траур, все понимали, что что-то изменилось навсегда. Семье Медичи предстояло исчезнуть, они останутся жить только в памяти Бьянки и Лукреции. Маргери посмотрела на сына, который проснулся, и теперь с любопытством разглядывал отца. Она была очень любящей матерью. Маргери даже хотела лично кормить грудью сына, но Якопо не позволил. Высокородные женщины не кормили грудью собственных детей, и мадонна Пацци строго следовала протоколу. Благородная мать проявила свою любовь и заботу, выбрав для этой задачи самую лучшую кормилицу, у которой был проверенный послужной список здоровых младенцев. ― Как дела в приорате? ― спросила Маргери, подходя к кровати. Якопо подошел к ней и сел рядом, опираясь на спинку, и Маргери положила голову ему на плечо. Спать хотелось неимоверно, но она держалась. Якопо не требовал от нее этого, но Маргери сама по себе считала, что обязанность жены поддерживать мужа, как она сама себя не чувствовала. Она могла быть уставшей матерью, замученной бытовыми делами хозяйкой дворца, но у нее всегда должно было быть время спросить о делах супруга, проявить нежность, разминая усталые плечи, или страсть, если муж захотел взять ее. Она должна была быть женой в первую очередь, потому что жена ― не просто женщина, которая рожает наследников и следит за домом. Жена помогает, облегчает мужу жизнь, поддерживает, наставляет. Жена не должна окунаться в заботе и о детях и забывать про мужа, никогда. Если бы Якопо знал о таких ее мыслях, наверняка бы выпорол хорошенько, Маргери в этом не сомневалась. Ее здоровье он ценил превыше всего остального. Даже если ему было важно чувствовать ее любовь ― в любом пустяковом жесте, в любом взгляде или слове ― намного важнее было знать, что она в порядке. Сейчас было непростое время, и им обоим просто хотелось немного отдохнуть наедине с друг другом и их ребенком. Таким желанным, и можно сказать выстраданным. ― Смерть Медичи открыла нам всем двери, ― произнес он, но без торжественности, которую Маргери от него ожидала. Видимо, дел было слишком много, чтобы порадоваться победе. ― Но наш план сработал, хотя и не так, как мы ожидали. Маргери улыбнулась. Все получалось неплохо; Флоренции нужна была сильная рука, которая соберет ее, убережёт от раскола, и Якопо мог это обеспечить. А Маргери… Маргери сможет сдерживать его жестокость. Разве не в этом смысл их брака и последующей жизни? Якопо умеет и должен править, а его жена будет просто следить, чтобы он делал это без лишней жестокости. ― Вечером у нас будут гости, ― сообщил он. Маргери уже засыпала. Яков видимо чувствовал сильную руку отца и не спешил плакать, а его мать, утомленная уже которой бессонной ночью, была готова заснуть. Сил открыть глаза не было. Мадонна Пацци промычала что-то неразборчивое. Какой-то частью разума она понимала, что должна встать и подготовиться к приему гостей, насколько это было возможно, но сил совершенно не было. «Гости» ― наверняка Якопо усмехнулся, поцеловал ее в холодный лоб, откинул с него рыжие волосы и погладил совершенно твердый живот жены. Сын куксился во сне, но больше не плакал. После того, как Якопо ушел, Маргери спала весь день. Она считала, что это было благословением Госпожа ― крепкий сон без сновидений, который прерывался только плачем ребенка. В первые ночи ее посещали страшные мысли о том, что мучения ребенка ― ее кара, но Джеймс успокоил ее. ― Боль при резании зубов совершенна естественна, ― увещал он. ― Волноваться стоило бы, если бы этой боли не было. Из всех Барров, именно Джеймс больше искал рациональный ответ всему, чем божьи промыслы. Возможно, поэтому со своей проблемой Маргери обратилась к нему, Джеймс нашел слова, чтобы успокоить ее волнения. Джеймс наконец-то пришел вечером, радостно объявив, что отвар готов. Маргери сначала попробовала сама ― приятный молочный напиток с медом и каким-то кисловато-сладким привкусом. Джеймс описал, как давать ребенку средство, и предложил ей самой немного успокаивающих и тонизирующих средств. Маргери пообещала выпить, как только закончит с делами. Наконец-то она работала вечером, а не поздней ночью. Особых дел у нее сейчас не было, несмотря на капризничающего ребенка, она не допускала застоя в делах, да и многолетняя выдержка не позволяла допускать ошибки в элементарных и обыденных вещах. Приказать достать вино, приготовить закуски, и еще раз убраться в кабинете мессера, поставив запасные свечи. «Мировое зло» ― вспомнила она, и эта мысль развеселила ее. Вечером, Маргери не хотела задерживаться в кабинете мужа сегодня дольше, чем это требовалось, но едва она вошла, Монтефельтро обратил к ней взгляд зеленых глаз. Маргери была в платье из тонкого полотна, серебристым, как олень на гербе ее дома. Длинные рукава с прорезями показывали синюю атласную подкладку. Грива ярких рыжих волос ниспадали локонами на обнаженные плечи, стройную шею окружало ожерелье из бриллиантов с изумрудами. Серое придавало ей невинный, почти девический вид, однако щеки пылали румянцем. Все присутствующие поклонились ей, поприветствовав. Она кивнула. Монтефельтро тоже вежливо поклонился, а потом спросил: ― Как вы это сделали? Маргери остановилась. Вопрос она не поняла. ― Простите? ― ледяным тоном произнесла она. Последние дни были насыщенными, и меньше всего ей хотелось играть в загадки. Кроме того, в груди поднялась волна раздражения ― ее в чем-то пытались обвинить в ее же доме? ― Может всю Флоренцию вы и обманули, но не меня, ― произнес Монтефельтро. ― Граф… ― начал было Якопо, поднимаясь, готовый заступиться за жену и осадить наглеца, но Монтефельтро смотрел на Маргери с каким-то интересом, без угрозы или обвинения. Как смотрит человек, разбивший камень, и нашедший там алмазы. ― Я знал мелким вашего отца, Якова Бонье, ― признался он. ― Когда в его семье начались проблемы, он решил их росчерком пера, который уничтожил людей, что создавали проблемы. Бонье не прощают и ничего не забывают, и мстят они с королевским размахом, ― Маргери это знала. Отец всегда говорил, что прощать нельзя две вещи ― измену и предательство. Сам он не допускал ни того, ни другого. ― А вы ― прекрасная дочь своего отца. Как вы это сделали? Маргери могла не отвечать. Она могла хитро ухмыльнуться, напоминая лису, особенно со своими рыжими локонами, и сказать, что это тайна, которую она не откроет. Никто не мог заставить Маргери говорить, если она того не захочет. Но не желая принимать такое решение, она глянула на мужа. Якопо кивнул ей, легчащим из одобрений. И Маргери решилась. В конце концов, они все были приверженцами одного дело, одной цели. ― Вы знаете такую семью Барр? ― спросила она. Франческо заинтересованно приподнял бровь, вспоминая всех Барров, с которыми был знаком. Маргери часто называла их родственниками, но не уточняла, в каком именно родстве они состоят. ― Нет, ― Монтефельтро не моргнул. Температура в комнате словно упала на несколько градусов. Маргери порадовалась, что за ней закрыли двери. ― Это ветвь от моего дедушки, семья его бастарда-сына, ― объяснила она, понимая, что надо сказать все хоть примерно с начала. ― У нас были проблемные отношения, но мой отец выручил их из крупной беды деньгами, и даже публично признал своей родней. У них восемь сыновей, самому старшему сорок с лишним, самый младший вроде даже не достиг возраста пяти лет. И две дочери, Сара и Сивилла, ― рассказала она. Франческо удивленно изогнул брови. Значит, Адриан и Джеймс Барр были ее кузенами, даже если от крови бастарда-дяди. Вот чем объяснялась почти фанатичная преданность ей. ― Когда Сара вызвалась ехать со мной во Флоренцию, чтобы помогать, пятеро из ее братьев почли за честь отправиться вместе со мной. Мы были близкими друзьями, росли вместе. Сару попросили аккуратно проникнуть в дом Медичи незадолго до того, как я приеду ― в общем ажиотаже ее никто не заподозрил, а Лукреции она понравилась. Когда я развелась с Лоренцо, Сара осталась в доме, и она донесла мне интересную историю ― Джулиано Медичи так опечален смертью… мадонны Веспуччи, что даже говорил своей матери о суициде, ― Марко Веспуччи привычно вздрогнул. Ни со смертью жены, ни с ее предательством он еще не смирился. Маргери хорошо понимала его чувства, пусть их полярности и были разными. ― Кажется, дословно было: «Вот бы я сдох». Его друзья и родные опасались его самоубийства, кто же виноват во время праздника, когда все внимание было отвлечено от него, он покончил с собой перед алтарем, выпив много вина, м? Граф Монтесекко и Риарио переглянулись. Маргери не сказала, но было ясно, что пока два самых видных Барра ― Адриан и Джеймс, которых точно знали ― были на приеме, другие просунули Джулиано в петлю. Сыгранно было действительно не плохо ― все плавно накладывалось друг на друга, и версия самоубийства звучала правдива. ― А Лоренцо? ― спросил Франческо. Маргери посмотрела на него своими голубыми глазами и хмыкнула. ― И того проще. Из моих рук он принял бы даже яд. Думаю, он знал, что он выпивает, или хотя бы подозревал, ― сказала она, и внутри ахнула. Она не могла об этом думать, но, когда Сара Барр, ловко подгадав момент, поднесла им с Лоренцо два кубка, наверняка Медичи подозревал, что пьет. Джеймс дал этот яд Маргери, он был новым, придуманным самим Барром. Все действительно выглядело так, будто Лоренцо поперхнулся, и только Маргери знала, что вздувшиеся вены ― признак отравление. Все остальные были в шоке, вряд ли смогли увидеть это, а вздутие спадало часов за десять. Но Лоренцо… Неужели, действительно понимал, что пьет? Маргери сказала ему об этом почти прямым текстом, так, о чем думал Медичи? Что Маргери не может убить его своими руками? Что она предоставит эту честь своему мужу и племяннику? Что она простит его и пожелает? Медичи почему-то всегда ждал от нее прощение и снисхождение, хотя Маргери была последним человеком, которая могла это ему дать. ― Почему? ― спросил Риарио. ― Он задолжал мне одну жизнь. Жизнь моего первого ребенка, ― на резком выдохе призналась она, и это словно изнутри ударило ее по животу плетью. ― Ты была беременна? ― недоверчиво переспросил Сальвиати, но судя по взгляду Якопо, удивлен он не был. Он внимательно слушал жену, не меняясь в лице, и всеми силами пыталась передать ей свою поддержку. Она могла рассказывать, а могла промолчать, он не осудил бы ее. Маргери призвала все свои силы и выдержку. Ей не хотелось говорить об этом здесь, с этими людьми. Эту историю ― ее постыдную, главную тайну ― она могла доверить Якопо, или Франческо и Риарио, если бы они спросили, но не этим. Маргери не могла всегда оставаться холодной, рассудительной аристократкой, иногда она чувствовала себя просто женщиной ― слабой и несчастной. За каждую минуту, когда ей управляло сердце, она неизменно расплачивалась болезненнее, чем за любое, самое жестокое преступление. ― Первые месяцы брака были… не плохи, я забеременела, ― сухо произнесла она. ― Лоренцо это отпраздновал с друзьями. С друзьями, братом, вином и девушками, очевидно. Мадонна Ардингелли, вероятно, тоже его поздравила. ― Да, я помню, был слух, что ты беременна, ― отстраненно проговорил Якопо. Маргери скривилась в ядовитой усмешке. ― Слухом это и осталось. Он изменил мне тогда, так началась его интрижка с Лукрецией. Лоренцо вернулся утром. Я пыталась говорить с ним, узнать, где он был, что произошло, а он… внезапно, он толкнул меня, я ударилось спиной об стол и упала, ― Маргери заставила голос не дрожать. ― Он ударил меня. Дважды. Знаю, что о покойнике либо хорошо, либо никак, но он… ― все-таки запнулась и покачала головой. Надо было сворачивать этот разговор, судя по бледневшим лицам, все понимали, что произошло. ― Он ударил меня еще несколько раз. Я не знаю, видел ли он меня, или кого-то или что-то другого, но следующее, что я помню, что я полетела вниз с лестницы. А когда я очнулась, все было кончено. Не для меня, но для моего ребенка. Врачам Медичи сказали, что я оступилась и упала с лестницы. Джулиано пригрозил, что если я обо всем расскажу, хоть кому-то, он убьет меня. «Никто не опозорит имя моего брата» ― так он сказал, ― Маргери вздохнула и выдала на выдохе свое признание. ― Я убила их. Мои кузены повесили Джулиано, а я отравила Лоренцо. Этот яд без вкуса и запаха, у него медленное действие. Вызывает остановку сердца, никто не догадается, что это была неестественная смерть. Можете прислать мне подарки по этому поводу. Не заставляйте своих жен испытывать подобное, ведь тогда они превратятся в ваших самых страшных врагов. Лоренцо не заслужил такой милости, как быстрая смерть. В конце концов, вы вложили в мстящую руку нож, но над головой Медичи занесло его я. И я им ударила, ― Маргери чувствовала, как быстро бьется сердце, разгоняя по жилам кровь. Живая и теплая. Маргери жива, а Лоренцо мертв. Она победила. Она выиграла все. ― Благодарю за такую потрясающую возможность. Никогда не обижайте своих женщин, потому что после мы убьем вас без всякого сожаления. Вот она ― причина хранить боль и все страдания в себе. Однажды это может стать настоящим щитом, не только для тебя, но и для всей семьи. Якопо смотрел на нее, и в ее сердце читал как в собственном. Он знал, что она чего-то не договорила, и хотел это знать. Теперь он хотел знать все. ― Якопо… ― Маргери вздохнула. ― Медичи… Когда все откроется, они могут кое-что рассказать тебе. Обо мне. Вряд ли после этого ты захочешь ко мне прикоснуться. То, что они скажут, правда, но я не виновата в этом… ― сорвавшись на полуслове, сказала Маргери. ― Это ужасно, ― Веспуччи прочистил горло. ― Ваша история. ― Если бы знал, то без всяких раздумий убил Медичи прямо в их доме, ― ледяным тоном произнес Якопо, и Маргери улыбнулась. ― Не только потому что ты моя жена, а… ― Потому что никто не имеет так поступать с женщиной, ― с тихой яростью закончил Риарио. Они сидели еще какое-то время. Маргери тоже осталась, чувствуя себя опустошённой. Тяжелая тайна вышла из нее, как болезнь разом покидает человека. Теперь на душе было немного легче. «― Я думал, что писал стихи Лукреции, ― внезапно добавил Лоренцо. В этот раз Маргери не развернулась. ― Но вчера я увидел, что всех их писал тебе, моя единственная любовь» ― вспомнила она слово Лоренцо. Интересно, если бы он был жив, рассказала она когда-нибудь Якопо свою тайную, свою боль? Или слова пришли к ней только из-за того, что причина их была мертва? После подобного признания ― и внезапно открывшегося хитрого вмешательства мадонны Пацци, которую всерьез почти никто кроме семьи не воспринимал ― все поспешили ретироваться. Риарио и Франческо вышла проводить собравшихся, прекрасно понимая, что Маргери и Якопо надо остаться наедине. Они даже дверь за собой любезно прикрыли. Маргери вздохнула, и почти не удивилась, когда муж встал перед ней, и положил руки ей на плечи. ― Ты рассказала не до конца, ― произнес Якопо почти интимным шепотом, поглаживая большим пальцам губы жены. ― Скажи мне. Сейчас все кончено. Скажи мне правду, что произошло дальше? Отрицать или заворачиваться не было смысла. Руки Маргери скользнули по мужским бокам, сжимая рубашку, словно это могло придать ей сил говорить дальше. ― Я боялась этих людей, ― произнесла она шепотом. ― Особенно человека, который убил моего ребенка. Я отказывалась выполнять свой супружеский долг, и говорю об этом не стесняясь, ибо считаю символом чести ― вопреки всему, не делить постель с мужчиной, который убил моего ребенка, и верю, что Господь простит меня, ― Маргери вздохнула. Она ждала слез, но их не было. Наверное, она выплакала все, что могла. ― Но через полгода Лоренцо стал возвращаться от любовницы напиваясь и… и дважды у него получилось взять меня силой. Брал то, что называл моим долго перед ним. Даже интересно, когда я успела так задолжать. И именно поэтому мой страх превратился в ненависть, и я связала себя с человеком, который их ненавидел тоже, ― она внезапно усмехнулась, слегка истерично и надменно, и прижалась щекой к мужской груди. Якопо обнял ее. ― Вам, мужчины, не представить, какого это ― жить под одной крыше с человеком, который убил моего ребенка и продолжал насиловать меня, а ты даже не можешь никому сказать, потому что расскажи ты чужим ― тебя убьют, а от Медичи я боялась услышать то, что мне сказал Джулиано ― «Никто не опозорит наше имя», ― она задрожала. ― Джеймс сказал, что, возможно, я никогда не смогу иметь детей. Потеря ребенка далась мне тяжело. Поэтому я боялась признаться. Тебе нужна была полноценная женщина, а не сломленная я, которую насиловал муж. Якопо поцеловал ее в макушку. ― Мне всегда нужна была ты, ― сказал он. ― Только ты. Якопо наклонился, чтобы поцеловать ее, но Маргери сказала еще не все. ― Лоренцо так и не сказал то, что я хотела услышать. Он пытался извиняться, но никогда не говорил, что жалеет о смерти нашего ребенка, ― она вспомнила последние слова Лоренцо на том балконе. Он сказал: «Прости меня. За все», а она хотела, чтобы он сказал: «Боже, Маргери, я так виноват перед тобой. Прости меня, что ты жила мыслью, что я лишил тебя самого дорого, что может быть в жизни женщины». ― Но теперь он мертв, а я все еще жива. И я получила все, что мне нужно. Свою семью. Рука Якопо соскользнула с ее плеча вниз по спине, отчего Маргери вздрогнула всем телом. Чувствовать его прикосновения к своей обнаженной коже было слишком приятно, девушка едва могла дышать, испытывая это наслаждение. Повинуясь его движениям, Маргери прильнула к груди Пацци и запрокинула голову, поймав взгляд темно-голубых глаз, блеск которых было видно даже в полутьме, окутавшей их. Покорность жены была награждена довольной, но мягкой ухмылкой, от которой всё внутри стянулось в тугой узел. Не вытерпев, Маргери сама потянулась к губам мужа, чем, кажется, немного удивила его, однако мужчина быстро вернул себе власть, медленно и жадно целуя супругу. Маргери сжала его плечи, словно боялась оторваться хотя бы на секунду. Якопо всё крепче прижимал ее к себе, так сильно, что тела уже вжимались друг в друга, и это опьяняло голову получше всякого вина. Дыхание перехватило, а стук сердца эхом отдавался в ушах. Прежде чем войти, племянники вежливо постучались. Якопо с легким разочарованием отпустил ее, напоследок прикоснувшись губами к ее верхней губе. Пригладил ей волосы, и отодвинулся, при этом одну руку оставляя на ее талии. Маргери вытерла слезы костяшками пальцев, когда ей на плечо внезапно легла сильная, мужская рука. Она вздрогнула, но это был всего лишь Франческо. Племянник испытывающее заглянул ей в лицо. ― Я прощу прощение за то, что однажды поддержал Лоренцо, ― сказал он хрипло. Маргери непонимающе свела брови: он извинялся перед ней? Не перед дядей, а перед ней? За то, что она уже давно пережила и простила, даже не вспоминая. ― Если бы я знал, я бы раскроил ему голову еще там, в приорате. ― Или можно было скормить его заживо псам, когда Маргери сама разбила ему череп, ― хмыкнул Риарио. Ему о той истории, конечно, рассказали, и тогда он сказал, что кем бы не родился ребенок Маргери ― мальчиком или девочкой — это будет настоящий воин. ― Не представляю, как можно тебе было жить с ним. Она вздохнула. Настоящий воин. Да, Яков такой. Он сильный и крепкий. Ради него одного она вынесла бы все страдания, ради него и его отца. ― После того, как он засыпал, в очередной раз взяв меня силой, вы не представляете, каких трудов мне стоило не перерезать его, или не воткнуть кочергу ему в сердце. Убить, уничтожить… ― полушепотом призналась она. ― Но потом мой страх стал ненавистью, и я поняла, что это будет слишком легко. Но я хотела уничтожить его морально, опустить в такую грязь, от которой он бы уже не отмылся. Чтобы он и его семья гнили изнутри, отравленные собственным эго, гордостью, чувством вседозволенности, чтобы они захлебнулись властью, которую купили грязными деньгами. Смерть была слишком легкой карой, да и я бы не прожила ни дня после этого, ― равнодушие Маргери мгновенно сменилось льдом. Ее глаза снова стали пустыми и безразличными – только на самом их дне читался огонек злобного торжества, не утихавшего уже почти четыре года. ― А мне хотелось жить и смотреть, как они подыхают, а я продолжаю жить, обретая все то, чего Лоренцо меня решил ― детей, любви, семьи. Чувства безопасности. За одно это я была готова лишить его жизни. Да, это ужасно, но такова жизнь. ― Почему ты никому не говорила? ― спросил Франческо горячо. Маргери не постеснялась ближе прижаться к мужу. Так она чувствовала себя в большей безопасности, чем когда-либо. Она родилась для роскоши, для власти, для величия – не для того, чтобы стать шлюхой при молодом аристократе Флоренции, кроткой женой, терпящий и измены, и побои. Маргери никогда не была такой, и не собиралась становиться. ― А кто мог меня защитить? Слезы потекли еще сильнее. Сердце у нее в груди сжалось так, что стало трудно дышать. Риарио протянул ей черный носовой платок. ― Мы, ― просто ответил он. Маргери снова поразилась этому. Какой разлаженной и скользкой выглядел семья Пацци снаружи, и какой крепкой и сплоченной она была внутри. И она тоже была членом этой семьи. Ее любили, уважали, с ее мнением считались, и никто никогда бы не причинил ей боль. Она так любила этих людей, и они любили ее. ― Я знала, что вы уничтожите Медичи и без меня. Кроме того, я хотела забыть все это как страшный сон. Якопо погладил жену по голове, Франческо и Риарио положили руки ей на предплечье и ободряюще сжали. Так они стояли несколько минут, стараясь поддержать женщину, которая была их женой и почти матерью, и которая так сильно страдала в начале. Как все-таки причудливо переплелись их судьбы. Тех, кто могла назвать врагами однажды, стали для Маргери близкими и родными людьми, и принц из сказки стал чудовищем. Но теперь Маргери не нужен был принц ― у нее был король. В дверь постучались. Маргери выскользнула из общих объятий, и поспешно вытерла слезы, после чего кивнула. Якопо разрешил войти. В кабинет робко скользнула Доменика. Яков сидел у нее на руках, сосредоточенно вертя что-то в руках, но едва увидев мать, он опустил игрушку, и протянул к ней руки, что-то залепетав на своем детском наречье. ― Мадонна, мессиры, ― Доменика неловко присела в поклоне, удерживая извивающегося младенца. ― Он все плакал, хотел к вам. Яков посмотрел на мать голубыми глазами, которые в любой момент были готовы исторгнуть реки слез, но Маргери улыбнулась и протянула к нему руки. ― Давай сюда, ― Доменика аккуратно передала ребенка матери и, подобрав его игрушку, поспешила выйти. ― Яков, мой мальчик. Мой прекрасный сын, ― прошептала женщина, целуя его в лоб, а потом развернулась. Яков требовательно дернулся, и Маргери подошла ближе, чтобы мальчик мог дотянуться до Риарио. Во дворце Пацци было не так уж и много ярких цветов, и епископ Пизы с его красными одеждами приводили Якова в восторг. Малыш засопел, откинувшись и прижавшись головкой к материнской груди и взволнованно застучал ножками, сжал в руках любезно подставленную руку Риарио. Он щупал красный бархат, сжимал его, и хмурил брови. Риарио старался казаться незаинтересованным, Франческо не скрывал довольной ухмылки. Они оба становились похожими на мальчишек, когда речь шла о младшем кузене. Маргери с радостью думала о том, что друзья и наставники у ее сына будут лучшими. Хм… Маргери посмотрела на Риарио, и вспомнила. ― Якопо, пора крестить нашего сына. ― Да, точно. Совсем забыл об этом, ― произнес Пацци. Они с Маргери обсуждали это пару раз, но пока ребенок не окреп, разговоры отложили. Теперь же ему было семь месяцев, и его вполне можно было покрестить. Особенно, пока Рафаэль здесь ― пусть их ребенка крестит племянник Папы, это будет даже лучше. ― Франческо, Риарио, окажите нам такую честь, ― улыбнулась она. Они с Якопо сразу пришли к выводу, что у Якова не будет крестной матери, а только крестные отцы. Такое вполне было возможно. Да и не так уж и много знакомых женщин, готовых взять на себя эту роль, у них было. Если она родит дочь когда-нибудь, то Маргери предложит место крестных Саре и Сивилле, но пока у нее был только сын, и два бесконечно преданных племянника, которые почитали ее как мать, а она любила их, как сыновей. Так почему нельзя было попросить их обоих? ― Вы хотите, чтобы я стал его крестным отцом? ― удивленно переспросил Риарио, и Маргери мягко рассмеялся. ― Да. У нас нет никого, кому бы мы доверяли больше тебя, ― она удобнее перехватила сына и положила Риарио руку на плечо. ― Ты привез меня сюда, и ты поддерживал меня в Риме. От имени Господа ты простил мне то, что не простил бы никто другой, ― ее по-матерински нежный взгляд скользнул к Франческо. ― Ты верный племянник, друг и соратник. Это ты привел меня в этот дом, когда я думала, что путь сюда мне закрыт. Прошу вас, соглашайтесь. Франческо довольно рассмеялся, и шутливо ткнул Риарио в бок. ― Для нас это будет великой честью. Маргери довольно улыбнулась.