Установка "Алмаз"

Without Me [Nightcore] Halsey Ранняя осень в Канаде не отличается холодной погодой. Этот год выдался даже особенно тёплым. Наверное (скорее, так и есть) поэтому по вечерам позволительно оставлять форточки открытыми, не боясь внеплановой простуды, лекарств и постельного режима. Юнги всегда любил холод. Должно быть повинен в этом стал его характер, сформировавшийся в непростом детстве. Простота, прямолинейность, леность, небольшое равнодушие и спокойствие, казалось бы, бесконечное, пока стенки этого шара не натягивались особенно туго, — вот из каких ингредиентов состоит его нрав. Такой простой, но порой слишком сложный. Почему сложный? Нет. Правильный вопрос прозвучал бы так: почему такой простой? Потому что за этой холодной стеной непробиваемых пустых очей скрывается человек, который всё так же способен на мечты. И он мечтает перед сном, напевает в душе и любит блинчики в виде сердца. Но он предпочитает грустные ремиксы Halsey на прогулках. Холод был его нежной ассоциацией. Юнги всегда любил краски. Юнги навсегда полюбил осень. Он до потери дыхания любит прогулки среди осенней листвы на деревьях: жёлтой, карминовой, карамельной; и любит шелест опавших листьев, они тёмными цветами и хрустом под подошвой кед прячут серую дорогу из всё того же мощённого камня. Мин любит запах осени. Он любит холодный воздух, который прокрадывается под свободную одежду, проникает в лёгкие особенной свежестью и одурманивает рассудок, насыщая ароматом сырости и листвы. И, всё же, нет. Юнги не любит холод. Любит только осень. Только осенний холод. Потому что только осенью самое холодное становится самым тёплым, родным, таким приятным, что даже семейный очаг становится чуждым. Юнги всегда думал, что, наверное, это и повлияло на него. Поэтому он не хотел оставаться в Сеуле, не хотел поступать там же в университет, не хотел продолжать свою жизнь там, где страдает от того, что предстаёт перед глазами: высокие здания, что не видно неба, бесконечные улицы пепельного цвета и всего-навсего несколько деревьев, парочку зелёных кустарников, поглощаемые городской суетой (возможно, поэтому листья осенью долго никогда не держались и всегда оказывались на холодном бетоне в считанные дни), а ещё почти полное отсутствие ветра. Юнги этого не любил. Ему не нравились бессчётное количество проводов над головой и множество бесполезных вывесок, из-за количества которых на них давно перестали обращать внимание. Юнги с души воротило от городского шума. Нет, его он не раздражал и не выводил из себя, просто этот звук ему не подходил, это был не его стиль. Сеульская жизнь, городская рутинная жизнь, быстрая и торопливая жизнь — это не его стиль. И так он жить не хотел. Поэтому учился усерднее, поэтому спрятал подальше свои чувства и мысли о том, что его не устраивает. Он хотел поступить заграницу и для этого прикладывал все силы. Здесь, в его родном городе, он был чужим, нелюбимым, окружённым холодом и злыми голосами, без умолку твердящими о том, что он должен, о том, что нет в жизни ничего хорошего, мечты не сбываются, потому что это жизнь, простая жизнь, не более, где нет чего-то тёплого, счастливого, где всё везде всегда предсказуемо и холодно, где мир очень жестокий. А будет Юнги хорошо, только если он будет учиться на отлично, поступит в престижный университет и найдёт достойную и хорошо оплачиваемую работу. Но Мин никогда не верил в это. Да, ему было грустно, да, ему было одиноко, но он никогда не отказывался от того, что могло бы наполнить его серую массу под названием "жизнь" красками, спокойствием и теплом. Тем, что можно действительно назвать домом и куда хочется возвращаться. И эти краски в его жизнь добавляла осень. Такое яркое время года, прохладное, умирающее, но самое живое, самое непредсказуемое, а по шкале эмоций ещё и самое тёплое. Но там, где он жил, эти моменты счастья были самыми короткими, оттого и самыми грустными. И почему-то выбор пал именно на Канаду, страну кленового листа. Точный ответ на вопрос "почему?" он не знает, но преобладает полной уверенностью, что это правильное решение. Он решил, что это место подарит ему дом, эмоции, счастье, спокойствие и тепло. И Юнги делал ради этого всё. Однако, без страхов и плохих привычек парень не остался. Мин понял, что ему сложно контактировать с людьми, что стало действительно ожидаемым сюрпризом, на который просто нужно было время для доставки. Когда перед Юнги ставили какие-то границы, когда нарушали его личное пространство, когда Юнги чувствовал, что его мысли заполняются чем-то чужим, то он незамедлительно старался отдалиться от того, что его окружало, что ему мешало, что не давало быть наедине с собой. А ещё он начал бояться чувств, бояться любви, бояться заботы со стороны других людей, даже очень близких, например, как Намджун (с которым он познакомился в единственном парке, чья красота не была загажена городскими подобиями). Для такого человека, как он, когда побег в тишину являлся единственным способом на покой и радость, слишком странно получать что-то согревающее душу, особенно от других. Это пугает. Это настораживает. От этого хочется сбежать, чтобы нельзя было привыкнуть. А потом в его выпускной класс, как странно, перевёлся тот самый, от которого Юнги прятался, которого старался избегать, от которого его надоедливая жизнь перестала быть такой предсказуемой и относительно спокойной. Потому что тот самый буквально следовал за ним повсюду. Всячески старался сблизиться, при любой возможности увлекал разговорами и нарушал так громоздко выстраиваемые границы Юнги. Однажды дошло и до того, что по инициативе Мина началась драка и тут же закончилась, потому что Хосок крепко его обнял и выпалил: "Хей, так ты ещё и драться умеешь? Милаха". После этого на протяжении недели парень не видел своего личного приставалы и начал замечать за собой мысли о том, как ему не хватает этого. Эмоций, встреч, сюрпризов, просто Хосока. Такого шумного, весёлого, открытого, назойливого и надоедливого Хосока. И вскоре после этого, да, они начали встречаться. Опять же по полной инициативе Хосока, который прижал Юнги на лестничной площадке, а после со слезами пылко рассказал о своих чувствах, и Юнги никак, определённо никак не мог отказать. И после они пообещали друг другу, что в Канаде окажутся вместе. Юнги умолчал об этом, но он действительно хотел, чтобы Хосок стал частью осени, той самой, которую не надо ждать каждый год, которая просто всегда будет рядом. Всегда. Для Юнги Хосок стал его вечной осенью. И тем не менее, в глубине души Юнги понимал, точно осознавал то, что он боится этих отношений. В своей семье всё, что он видел в обличии чувств и любви, — это обязательства перед семьёй, это жёсткие правила в домашней обстановке, где заботе не было и места, это просто жить вместе под одной крышей для удовлетворений потребности другого, только для личной пользы. По итогу: никакой любви и никаких чувств. Их нет. Это, как и всё, — лишь сказки. И вот в это Юнги уже поверил, потому что с детства другого не знал, не понимал, как может быть по-другому. А для всех парочек на улице находил оправдания. — Но ты, Хосок, оказался совершенно другим, — это Юнги продолжает свою историю после того, как они проспали несколько часов на маленьком не очень удобном для сна диване в очень удобной для обоих позе. И сейчас Хосок лежит у него на груди, внимательно слушая Минову исповедь. — Ты ничего не требовал взамен. Ты просто любил. Ты просто целовал, обнимал, делал комплименты. Ты был рядом просто так. И всё, что ты просил, — это "моей искренней любви". Это с одной стороны так притягивало и казалось таким тёплым и приятно странным, но с другой — пугало меня до дрожи. Знаешь, я всегда сравнивал такие чувства, как любовь, с бриллиантом, тщательно отполированным и до мелочи продуманным в своём дизайне, потому что только и видел, как родители просто командовали друг другом и ссорились из-за каждой упущенной мелочи. Я ни разу не видел, как они бы проявляли друг к другу каких-то нежных чувств, как это всегда делал ты, будто в отношениях всё должно быть максимально продумано и идеально, без каких-либо изъянов. Юнги на мгновение замолк. — Я не разговаривал с тобой на эту тему, но, честно говоря, ты напугал меня, когда показал, что этот бриллиант сущая подделка. — Юнги, я... — Начинает с такой интонацией, словно впервые за долгое время смог понять что-то важное, а тем более то, что натворил, будучи в неведении. — Подожди, Хосок. Дай мне договорить, — и целует в лоб, давая понять, что он услышан. — Ты мне показал, что такое настоящие чувства, каково их чувствовать... особенно, как их проявлять. Но мне настолько было непривычно и странно, что со мной кто-то, то есть ты, рядом всегда, везде. И, честно, меня... — очень неприятно говорить любимому человеку, что его поведение было болезненным, поэтому сейчас делает паузу, чтобы сказать это по-другому. Хосок по-прежнему чувствительное солнышко. А Юнги чуть не сделал ошибку и не погасил его снова. — Мне было очень тяжело это принять. Я всегда был один, в одиночестве, в своём уголку мечтателя с большими целями, который привык к свободе от чужого лишнего внимания и присутствия, но с тобой я забыл об этой свободе. И... Чёрт возьми... Да, я настолько привык быть просто наедине, просто всегда наедине, что я начал чувствовать себя тесно... Ладно, сейчас Юнги не собирается мириться со своей головой и скажет всё, как есть, прикрывая глаза ладонью. — Мне просто не хватало времени на себя и мысли. Ты был везде, всегда, ты был со мной, ты заботился обо мне, давал столько внимания, любви и заботы, а я просто не смог принять это. Я думал только о себе, постоянно думал только о себе. Поэтому вечно наши разговоры переходили в ссоры, я просто не думал о том, что можешь испытывать ты и почему так себя ведёшь. И ещё... ещё... — Юнги, постой... — Пожалуйста, позволь закончить. Но несмотря на всё это, я не хотел, я вообще не хотел, чтобы ты уходил. Я так к тебе привык. Я так к тебе привязался. Ты единственный заставляешь чувствовать меня нужным, единственный, кто окружает меня такой любовью. И я так тебе благодарен. В последнее время, да, я совсем не контролировал себя и в итоге сорвался на тебя. Сказал, чтобы мы расстались. Считал, что если мы сделаем перерыв в отношениях, то я перестану так себя вести. Думал, что... Чёрт... — он отпускает Хосока, которого на протяжении всего монолога обнимал за плечо, и принимает вертикальное положение, сгибает ноги в коленях и опирается на них локтями, чтобы после с раздражённостью прислониться лицом к ладоням и больно потереть лоб и глаза влажными от пота пальцами. — Что, если я отдохну от всего этого, от такой любви, которой стало слишком много, мне полегчает. И... и всё вернётся на круги своя. Но сегодня, когда всё произошло, когда я объявил, что мы якобы расстались, я понял, что я вообще не смогу без тебя. Не смогу без твоей назойливости, твоего шума, твоего внимания. Я не смогу просто продолжить жить, зная, что ты где-то там и не со мной. Аж изнутри всё скручивает, только стоит представить, что ты чёрт знает где, и чёрт знает с кем. Но не со мной. Я не хочу тебя терять. Если ты уйдёшь, мне кажется, что я снова закроюсь. Если ты уйдёшь, то с тобой уйдут все мои краски, вся осень станет холоднее любого другого времени года. Осень потеряет краски. И я... я просто останусь один... Я потеряю тебя... и потеряю всё. Раньше Юнги боялся, что, рассказав он об этом кому-то, кто не Намджун, который такой же как он, который даже не спрашивал и понял всё сам, — то его точно оставят и больше не вернутся. Потому что кому нужен в окружении такой человек, которого может раздражать в какой-то мере даже присутствие любимого человека? Потому что кому нужен в партнёры такой, который задыхается от твоего же присутствия и даже был готов расстаться из-за этого? Правильно, никому. Никто не полюбит человека, который не ценит близких. Юнги безумно боится, что после этого Хосок легко заберёт слова назад и уйдёт. "Вот, что он тогда чувствовал. Это так страшно", — крутится у Юнги в голове. Страшно подумать о том, что просыпаться он будет в одиночестве, и никто не обнимет после. Ужасно, что его дом предастся вечной тишине, и её никто больше не нарушит. Больно, что, когда он будет готовить, никто не будет подходить сзади и целовать шею. Пусто оттого, что никто не будет шептать на ухо перед сном нежности. Холодно, холодно до посинения на коже от мысли, что никто не полезет в наглую обниматься просто потому, что скучно, а ещё потому что любит. Но больнее всего то, что этот "больше никто" обличается в лице Хосока, самого ценного в его жизни, который просто не будет больше рядом. "Так ужасающе и больно". — Мне так страшно оттого, что я могу тебя потерять, — он находит в себе силы поднять голову и повернуться к Хосоку, чтобы посмотреть ему в глаза. Какого же было его удивление, когда увидел, как Чон сидит рядом, в паре сантиметров от него, и немного улыбается, а во взгляде — тепло, бесконечное сентябрьское. Юнги не останавливает себя и продолжает: — Пожалуйста, прости меня. Прошу, только не уходи. Прости... Я так виноват перед тобой. Я сделаю всё, что захочешь, только не уходи, прошу тебя. Прости... Он помнит, как однажды Чон назвал его камнем, именно алмазом. Такой драгоценный, такой красивый, такой дорогой, неогранённый, потому что мечтательный и делает, что захочется, но такой простой, которого можно прочитать, лишь взглянув (так может делать только он), и такой холодный: "Наверняка ты и слезу никогда не пустишь". Но теперь Юнги ясно чувствует, как по щеке скользит что-то охлаждающее и быстрое, такое щекотливое. Он дотрагивается до щеки и чувствует влагу: кажется, впервые заплакал. Глаза щиплют так сильно. Это больно, и горло болит не легче, словно его кто-то душит. Скорее всего — он сам. — Обалдеть. У тебя что, румяна появились? У тебя, живого мертвеца, есть румяна?! Как мило. — А в глазах ни злости, ни печали, ни обиды, только покой, капля удивления, тепло и... Юнги боится, что он видит только то, что хочет сейчас видеть, но ему действительно кажется, что улыбка Чона излучает любовь, любовь к Юнги, который уверен в том, что её никак не заслуживает, хотя и так откровенно желает. Юнги больно закусывает губу и комкает в кулаках зажатую белую ткань, а после добавляет: — Ты... Останешься?.. — Ты издеваешься? — Это точно риторический вопрос с ироническими нотками, отметил для себя Мин. — Не для этого чёртова вопроса я тут голос срывал, чтобы ты остался со мной здесь и никуда не уходил. — Хосок... — со слезливым комом в горле и хлюпающим носом шепчет блондин, уже чувствуя, как его со страстями и жарким чувством Чон прижимает к груди и целует макушку. Юнги больше ничего не хочет. Ему ничего не нужно говорить, когда рядом его Хосок. И больше всего надеется, что действительно тот понимает, а не делает вид, чтобы не сделать больнее. — Прости меня, пожалуйста... Ты мне очень дорог... Не хочу тебя терять. — дрожащим голосом выдавливает из себя Мин, а после комкает ткань чужой футболки и ощущает горячие ладони на своих плечах. — И ты меня прости. Я ведь видел твою реакцию. Всегда подмечал, что она была не такая уж и доброжелательная. Я просто хотел поделиться с тобой всем теплом, которое ты так заслуживаешь, хотел, чтобы ты видел мир под другим светом и в других красках; понял и принял обычные чувства, настолько свойственные в повседневной жизни, что, да, после — я даже перестал следить за своими действиями. Я даже одного не смелился тебя оставить... Боялся, что... Честно признаться, я постоянно думал, моей любви и заботы совсем не хватает, и это приведёт к тому, из-за чего ты меня покинешь, потому что я перестал приносить тебе счастье. Я всё делал, чтобы избежать такого. Но на самом деле, я перестарался до той самой капли, когда всё вытекает за края. Ты собирался от меня уйти не потому, что было слишком мало, а потому, что было слишком много. Прости меня. Я так желал, просто мечтал о том, когда ты перестанешь быть настолько закрытым, узнаешь, насколько приятно, когда о тебе заботятся. Но это оказалось слишком чужеродным для твоего мира. Прости... Я думал, у меня получится за тебя перебороть твои установки. Но на то они и установки: которые, как у робота: если система выдаст ошибку, то последует незаменимая ликвидация первопричины. Потому что... Робот не стремится к решению, он стремится к непосредственному уничтожению. Ведь так проще. Всегда было проще... Не в ту сторону пошёл, прости. — Сейчас он не пытается прижать Мина к себе плотнее, но старается так, чтобы было теснее, потираясь щекой о лоб и взлохмачивая ею светлые волосы. — Нет. Ты прав. Очень. У меня действительно есть с этим большие проблемы. Но я настоятельно врал себе насчёт этого до последнего, а понял, насколько всё серьёзно, только сейчас. Сейчас Юнги наконец-то под защитой, в тепле. Чувствует, как он нужен тому, у кого на сохранении его сердце, укатанное в бархатное одеяло, рядом с которым поставили столько горячего шоколада, сколько на жизнь хватит, подарили блокнот для записей, а рядом понаставили книги и любимый плеер с наушниками, и всё это у окна, за котором пылают огненные цвета разъярённой в своей красоте осени, а главное: постоянно ласкают, целуют и обнимают. И от этого вся тяга в груди исчезает, словно та его алмазная установка, как лёд, начала таять и испаряться. Наконец-то. Такое облегчение парень не испытывал в своей жизни с тех пор, как... Действительно... Он никогда себя так легко не чувствовал. Эта тёплая простота, эти простые чувства и внутренний покой — эта лёгкость для него впервые. Так странно. Слишком горячо. Слишком приятно. И это настолько же желанно и соблазнительно, насколько странно то, что Юнги отстраняется от Хосока под его настороженным взглядом, улыбается бледно-малиновыми губами, а после берёт горячую Чонову ладонь в свои холодные, чтобы положить на своё сердце и позволить утянуть себя обратно в объятия, где безопасно, тепло, спокойно и легко. Пожалуй, старый Квебек — лучшее решение в жизни Юнги (после Хосока, разумеется): за широким высоким окном в комнате (которое, только встань, во весь рост и даже выше) хлещет дождь по мощённому камню на пустых улицах, где старинные дома и уютные кафешки. Всё это не соответствует ноткам современного стиля в центрах и других городах, но именно это так привлекает Юнги. Стиснутые дома с магазинчиками и забегаловками на первых этажах стоят в ряд на широкой улице и насыщают весь вид своей безумной атмосферой домашнего уюта. Слышится шелест бьющих друг друга листьев, которые держатся из последних сил и уносятся по велению ветра. Небо не серое, не белое и не тёмное, отнюдь. Оно переливается всевозможными красками, которые только могут выхватить серых тонов тучи из тёплого тёмно-карамельного заката. Струи из дождевых капель на окне насыщаются небесными переливами и оставляют в комнате такие же отсветы, какие оставляют лучи заходящего солнца в их небольшой комнатке. Осень в Канаде — магия, самая настоящая. Мин чувствует медленное движение у себя на груди от тонких пальцев, ощущает жаркое умеренное дыхание сверху и то, как его гладят по плечу. Затянувшееся молчание вовсе не стало громким, как пишут обычно в книгах. Наоборот, оно стало самым тихим, а эта тишина красноречивее любых слов, потому что: — Красиво. Совсем как в тот день, когда мы начали встречаться. Не находишь? На что Юнги зажмуривается и широко улыбается своей особенной улыбкой-дёснами: — Да, именно так. — Почему-то все особенно значимые дни в нашей жизни очень похожи друг на друга. — Значит, мы всё делаем правильно. В итоге всё решается. Да? — Да. Прошу не молчи больше, если что-то тревожит. Говори прямо, как есть, и не выдумывай причин. И, пожалуйста, позволь мне помочь в решении твоих проблем. Я знаю, тебя всё ещё многое беспокоит, и поэтому очень хочу помочь. Я ни за что не оставлю тебя наедине с мыслями. Хоть в истерике будь, хоть ножом угрожай, — свободной рукой приподнимает за чужой подбородок и начинает расцеловывать довольную гримасу, — ни за что не уйду. — И не нужно. Ни за что не уходи. Но тогда и ты пообещай... — Что? — перебивает. — Что свои чувства ты тоже больше не будешь прятать от меня и, если что-то не нравится, немедленно выводить меня на разговор. — Как ребёнок, Мин выставляет мизинец. — Обещаешь? — Как ребёнок. — Прикасается своим лбом к его, из-под ресниц заглядывая в лисьи глаза, сверкающие больше от эмоций, нежели от дождя, которые впервые пропитаны чем-то ярким, а не обычной дымкой во взгляде. — Обещаю. — И заканчивает печатью больших пальцев. — Юнги! Чон словно с цепи сорвался. Потому что после такой тишины он просто напрыгивает на него и начинает всего расцеловывать, словно поцелуи — кислород. Ласкает бледную шею, нежные скулы, малиновые губы, наморщенный нос, зажмуренные веки, лоб. Мягко мнёт за щёки, прижимается губами к фалангам пальцев и ладоням. Он любит. Любит так нежно, так искренне, так преданно... — Юнги, ты самый дорогой для меня человек. В моей жизни настолько нужным, как ты, ничто и никто уже не станет. ...И так сильно. Хосок ни за что не оставит своё белоснежное чудо, чего бы ему это не стоило. Никогда не отпустит и посвятит всего себя, чтобы помочь выбраться из собственной клетки и показать, что такое чувства, что такое любовь. — Ты тоже... Ничто уже больше не принесёт в мою жизнь столько красок, сколько принёс ты. Не врёт и не увиливает: говорит чистую правду. Юнги без Хосока уже не сможет. Потому что только он способен любить его, способен подарить тепло, способен быть рядом, способен принести цвета в его раньше зачастую хмурую жизнь. Только он смог разломить эту установку.

|Конец..?|