Установка "Алмаз"

Nightmare - Plenka (SLOW) — Итак, всем привет. Честно говоря, даже не ожидал, что в будний столько людей смогут посетить нашу трансляцию. И, к сожалению, в этот раз мы поговорим о грустных вещах, — говорит Юнги медленно хриплым голосом, делая какое-никакое вступление. Отпечаток последней попытки "поговорить". Хосок пытался что-то изменить, оправдать свои действия и упоминал о том, что они могут ещё раз всё обсудить и исправить. Хватал за руки и не отпускал, прижимал к себе и не позволял пошевелиться, не давал возможности уйти. Что-то говорил, точнее сказать уже на повышенных тонах кричал, что всё равно не отпустит и ни за что не примет подобного решения, потому что это неправда: утверждал, что не может такого быть. Не могут их отношения так оборваться, а чувства испариться, будто и не было пролетевшего года, клятвенных обещаний, тяжёлых моментов, через которые прошли вместе, страшных минут ссор, когда успокаивали друг друга, окутываясь пледом и сидя с кружкой горячего шоколада, оговаривая всё, что только могло помешать им. А когда видел, что на это Юнги только отводит взгляд и смыкает руки на груди, то старался надавить, воспользоваться тем способом, который всегда осуждал при совместном просмотре старых фильмов (больно щемит в груди). "Ты же знаешь — мы не сможем друг без друга!" — рваным голосом и влажными ресницами, бледными сухими губами и дрожащими руками на талии Юнги. Притираясь устами к шее, сокращал до невозможного расстояние меж телами. — Прости, но нам нужно расстаться. — И мёртвая тишина. Больше ничего не слышно. Перед глазами всё стекает, теряет свои границы. Словно акварель начала растекаться. Она чёрно-белая, разъедает сердце вместе с сосущей пустотой. — Как успокоишься, приходи в комнату. Нам стоит рассказать об этом сейчас. — Голос, веющий холодом, какой раньше никто не слышал. Теперь их снимает камера, комментарии потоком ползут вверх, но никто из ведущих даже не думает смотреть на них: у Юнги просто нет сил на что-то подобное — читать строчки чужого беспокойства и отвечать на вопросы, пока у самого их валом. Пока самих ответов всё ещё нет, или они есть, но настолько абстрактны и непонятны, что и должным ответом-то их назвать нельзя. Хосок по-прежнему со стороны выглядит так, словно не желает напоминать себе лишний раз о том, что произошло. Мин его понимает. Ведь стоит только прочитать вопрос "у вас что-то случилось?" — у самого внутри снова всё разбивается вдребезги, потому что да, что-то произошло. Что-то очень плохое. Что-то, что уже нельзя никак починить и оживить. От подобных вопросов на лице Хосока ужас пробегает, приходит осознание, что именно сейчас происходит. Недавние слова стучат о стенки черепной коробки, эхом создают физическую боль. И накатывают эмоции, чертовски неправильные, чуждые, ведь Юнги точно дал понять, что не желает больше о чём-то говорить, а решение давно принято. Именно. Давно. Без Хосока. Одним Юнги. — Это сложно просто взять и сказать. Всё ещё тяжело и как-то не до конца понятно, но так для нас обоих будет лучше, да и от вас ничего скрывать не хотим. — Оправдание? Юнги не уверен, но кажется это оно и есть. Пересилив себя, бросает взгляд на всплывающие комментарии и читает их, стараясь не подавать особого вида перед Хосоком, который все так же пристально наблюдает за ним. — Давайте я не буду вдаваться в подробности того, что произошло? Разрешите? Не хотелось бы сыпать соль на рану, да и затягивать всё это надолго тоже не хочется. — И решает посмотреть на Чона, чтобы увидеть понимание и спокойствие. Но нет. Всё его лицо - это недовольство, ходячие желваки и искусанные губы. Агрессия в глазах и таинственные искры на их краях. На что он, черт возьми, надеется? Юнги делает небольшую паузу и откидывается на спинку дивана, чтобы расслабиться, и выжидающе смотрит на Хосока: тот отвернулся, нервно перебирает пальцами, иногда что-то подскрёбывает на ногтях, грызёт кожицу губ и вовремя останавливается, чтобы не содрать кожу до крови. Он выглядит ужасно: у него синяки под глазами и поникший взгляд из-за продолжительных бессонных ночей, когда спали врозь, он заметно похудел из-за потери аппетита, а его медовая кожа потеряла свой насыщенный оттенок. На это больно смотреть. Он выглядит так, будто лишился всего: у него были мечты, цели и то, ради чего стоило жить, но он это потерял. Знаете, что обычно следует за сломленными людьми, если восстановлению уже ничего не подлежит? Именно. Юнги видит, как умирающее тело содрогается, будто Хосок сгорает от желания что-то сделать и вовремя себя останавливает. Покрасневшими глазами отворачивается в сторону окна, а затем снова трёт веки и поджимает сильнее ноги, потому что причин для жизни больше нет. Отчаяние, ненависть, непонимание, жалкое принятие — душевной раной зияют на лице Чона... Но это не всё. Юнги кажется, что он видит что-то ещё. Что ещё Хосок хочет? Почему такое ощущение, будто он к чему-то готовится? К чему? Блондин отводит взгляд от подобной картины. В область сердца невидимый клин вбивается, прокручивается противно, и в груди от этого страшно ноет. Боль разрастается, рвёт и мечет в поиске удовлетворить. Лёгкие всё больше сдавливает, кажется, у Юнги вот-вот начнётся паническая атака, потому что дыхание резко сбивается, и внутри всё скручивает. Его тошнит. Как тем утром. Кажется, помощь потребуется уже не Чону, а ему. Но чтобы подобного не произошло, мужчина смаргивает накопившуюся слезу и, как последний подонок, старается проигнорировать состояние другого. Юнги резко выпрямляется, что даже Хосок вздрагивает, и смотрит в камеру. Вот оно. Хосок знает, что сейчас будет, и он не готов. У него внутри мысли эмоциями ураганом мешаются, уже непонятно что есть что. А где-то там становится тяжелее, пустее. Невыносимо. Всё ломается и трескается, разваливается на обломки. Пробивает ещё одно дно. Первыми трещат воспоминания, яркие и счастливые, местами грустные, но все с хорошим исходом. Они желанны, они чисты и священны. А их разлом, словно грех на душу. "Я не позволю умереть нашей любви", — поклялся Хосок в их первое совместное утро. Это клятва стала клеймом. Для каждого - своим собственным. На Юнги она отпечаталась своей преданной вечностью. Для Хосока стала нерушимым заветом и смертным грехом в случае нарушения. — Мы решили расстаться. И время замерло, остановилось лишь для них, услышав безмолвную просьбу. Мнимая тишина обволокла обоих, такая теперь противная и нужная. Нужно побыть наедине со своими мыслями, какие чувства сейчас истины на самом деле? Стоило оно того? Но эта тишина действительно оказывается фальшивой, потому что настенные часы продолжают непрестанно стучать по циферблату, за окном всё так же слышен запах освежающего дождя, шум бьющихся о мощённую дорогу листьев, подгоняемых ветром. И время не замирало для них, лишь помогло мысленно воссоздать необходимое. Потому что после этих слов, Юнги прогадал, не будет лёгким решением взять и что-то стоящее выдавить из себя на прощание зрителям, с которыми больше уже они не увидятся. Он не считает нужным детально описывать их жизнь и причины, поэтому обрывает все возникшие вопросы банальными вещами, что они не подходят друг другу, слишком разные. Так бывает. Так глупо. — В это кто-то поверит? — подавленно, однако, достаточно громко произносит Чон. Но Юнги почти не подаёт виду и полностью игнорирует его вопрос, если не брать в счёт нахмуренные брови. — Думаю, так будет лучше для нас обоих. Спасибо всем большое за то, что были с нами. Прощайте. — он больше не находит смысла в дальнейшем проведении эфира и просто отключает его. Самое важное уже сказано. К тому же, этот канал был идеей Хосока. Оттого, Юнги честно больше не волнует, что там про них будут думать. Он поставил точку - дальше пусть делают что хотят. Юнги смотрит на экран с их изображением и видит незнакомые ему силуэты. Теперь его привычный цвет белой кожи стал больше походить на бумажный и сливаться с не менее белёсыми волосами, на контрасте которых только тёмно-карий взгляд заметен. Мин и без камеры знает, что на глаза выступают слёзы: чёртово жжение не даёт никакого покоя ни под веками, ни на щеках. Губы всё такие же сухие, с затвердевшей коркой и появившимися красноватыми линиями от таких же фальшивых улыбок, которые бесконтрольно сами по себе появляются у обоих. Юнги долгое время твердил себе, что нельзя настолько сильно любить другого человека, что становится физически невыносимо быть в разлуке с ним, нельзя быть настолько зависимым от другого, когда затмевает агрессия, доходящая до панической атаки. Юнги говорил себе, что такой любви не существует, потому что такой никогда и не видел. Отношения родителей оставили свой отпечаток на памятной коробочке под названием "Детство". А теперь Мин просто не может поддаться таким чувствам, в которые Хосок его погружает. Ему сложно, слишком сложно взять и закрыть глаза на то, как тот запутывает его в свои любвеобильные сети, когда отнимает последние свободные минуты, которые Юнги был бы не прочь потратить на себя и тишину, лучше с книгой и желательно дождём за окном, обильным и продолжительным. Хосока слишком много каждый день: он не выпускает Юнги из рук, постоянно следует почти по пятам, не позволяя уединиться. Юнги любит... или любил Хосока: сейчас сложно понять, в ушах пульсируют воспоминания. Каким Хосок был шумным: например, когда не мог усидеть ровно с закрытым ртом. Он постоянно о чём-то болтал, что-то рассказывал, и Юнги его всегда внимательно слушал, не упуская ни единого слова. Перегружен. Вместо того, чтобы считать, сколько раз Чон не позволял ему даже прогуляться одному, проще было бы припомнить, когда он подобного не делал. Вымотан. Хосок не может не заботиться о нём, подмечает любую мелочь и не выпускает из внимания даже незначительную деталь, до последнего не закрывая тему, пока не узнает всю правду. Нельзя сказать, что Юнги последний подонок, который даже качественной подмены Чона не заметил бы; он видит, если тому плохо и старается помочь, как только может, но не идёт в самую чащу, чтобы Хосок всё скребущее на душе перечислил, если на то нет желания. Но от Чона такой отдачи и понимания нет. Юнги истёрт (понимайте, как хотите) и, кажется, уже на грани срыва. Он больше так не может. Появилось ощущение, что такие мысли облегчают его нынешнее положение, когда, кажется, ситуацию, в которой они сейчас оба находятся, сложно отпустить от сердца. Но прежде, чем Юнги подумал, что ему просто показалось, он перевёл взгляд из-под чёлки на Хосока и обомлел. У него губы поджаты и дрожат, они побелели от натянутой на них кожи и отливают больным серым цветом, пока улыбка, видно, что через последние силы выдавленная, зияет на лице. Он наверняка знает, что напрасно это делает, но всё же пытается сделать вид, будто не всё так плохо, как кажется. Но его выдают красные глаза, в которых мелькает взгляд маленького щенка, выброшенного на улицу. Под дождь. Когда всё, что остаётся под боком — это ненужное одиночество. После он прикрывает глаза ладонью, пока вторая обхватывает собственное тело — обнимает, закусывает нижнюю губу, и после выступает заметная струя алой жидкости. Прокусил. Он сразу стёр её рукавом куртки, которую не успел снять, когда пришёл домой в их квартиру, где на пороге его ждал Юнги, — и понял, что не для того чтобы подарить тёплые объятия после кусачего за щёки морозного ветра. А Юнги смотрит, через всю тянущуюся боль (которая по непонятной причине никак не спадает и даже не ослабляется) продолжает смотреть и мысленно даёт себе пощёчину, от которой мало толку, но прийти немного в себя помогает. И как бы он не хотел оказаться рядом, чтобы остановить Чона от издевательства над собственным телом, вместо этого останавливает своё трясущееся запястье, которое тянулось к нему, потому что знает, что если он это сделает, то, можно считать, — все его слова канули в пропасть. И едва ли слова о том, что они расстались, останутся действительными. В момент, когда неожиданно накатывает тягучий не сходящий ком в горле, а грудь пробивает чем-то холодным и явно твёрдым, Юнги наконец понимает — пора уходить. Он ловит себя на мысли, что отчасти вся данная ситуация и его внутренне-душевное ворошение совсем, как тогда: всё напоминает то чёртово утро. И Мин прекрасно понимает, какой итог эта схожесть в себе заключает. А ещё, кажется, теперь осознаёт, что не так с его чувствами, потому что его действия — чистые противоречия, собственно. Но ему это не нужно. Не сейчас. И вот это уже звучит более, чем странно. Мин встаёт с дивана и проводит рукой по поверхности стола, окидывая комнату помутневшим взглядом, сбитым и несосредоточенным: это, возможно, то место, где они в последний раз смотрели друг другу в самую душу, где оставили пылиться совместные воспоминания, где ни слова не прозвучало на прощание. И в этот момент Юнги посетила такая простая, но по сущности грустная мысль: наверное, прощаются только те, кто в глубине души уверен — встретится с другим вновь. — Мои вещи уже собраны. Я пойду первым. — Юнги охватила неожиданная тревога от собственного голоса, у которого от натяжения связок выступили хрипота с мокротой, отчего он был не уверен, услышал ли его Хосок. Но это уже было неважно. Сейчас главной линией истории является то, что они Юнги разрывает их связь на неопределённое количество времени. Их жизни рассекаются пробирающим до костей "Прости, но мы должны расстаться". А сердца же под инородным давлением изнутри постепенно начинают отрываться друг от друга. Потому что быть вместе и сливаться воедино — это запрет тем, кому дальше придётся идти не по одной дороге. И Хосок эту зияющую рану ощущает почти мгновенно: увечье начало обливаться горячей кровью, такой обжигающей, что больше похоже на кислоту. Он коленным суставом опирается на диван, пока в неудобном положении затекающая стопа второй ноги остаётся поддерживать его на полу, и обхватывает Юнги за талию, прижимается щекой к чужой грудной клетке, будто бы в тайне надеется, что так сможет до самого сердца достать и вытащить его из надуманной пучины. — Куда это ты?.. Юнги, словно предаваясь чужому контролю, кладёт ладони на Чоновы плечи, пропитываясь исходящей дрожью и какой-никакой близостью. Он чувствует, как его футболка становится влажной под сбивчивым горячим дыханием где-то в области солнечного сплетения, и ловит в тишине хрипоту у своих ладоней, чувствует тонкие пальцы у себя на пояснице, что перебирают белую ткань и неуверенно шествуют по линии позвоночника. Мин не просто чувствует — всем телом слышит и отпечатывает на периферии глубочайшей точки самых болезненных воспоминаний неугомонное биение этакого странного сердца чужого тела. Даже сейчас оно рвётся глухим звучанием к нему, человеку, который готов без сомнений эту сердечную связь разрушить. Если бы было возможно, то Юнги в моменты, когда даже собственных мыслей не слышит, точно ловил бы краем уха звонкий треск и шипение. Эти звуки... нет, голоса били бы по перепонкам, как из испорченных колонок. Они бы обвиняли его во всех совершённых поступках, на первый взгляд, казалось бы, не нёсших в себе злого умысла, но на самом же деле состоявших из множества сомнений. Идти на поводу сомнений -- это и есть злой умысел. И потому голоса бы твердили постоянно одно и то же... Имеет ли право Юнги так поступать с Хосоком? Имеет ли право принимать решение за обоих и считать его правильным, пока у самого внутри всё на две части расходится в вечной неопределённости? Что ему сейчас делать? Любой исход приведёт лишь к убиению чувств и беспамятству былого, ведь так? И разве будет возможно вернуться к той привычной жизни, если сейчас между ними провести линию? Как не сделать Хосоку больно? Как поступить с собой и с той подноготной, о которой он и сам-то ничего не знает? Он думает только о себе? Юнги отвлекает от внутреннего монолога крепкая хватка на талии: Хосок прижимается плотнее. И когда спинные мышцы начинают затекать, Юнги понимает, что ему не пошевелиться. Чон нарочно вцепился в него мёртвой хваткой и не отпускает, а затем произносит сиплое: -- Ты обещал мне... Ты забыл? И от этих слов сносит всё напрочь перед глазами, пелена укутывает всё, на что ни посмотри, толстым ватные слоем, что единственные видимые очертания существенного в этой комнате — это расплывчатая серая муть. Ноющая боль на сдавленной коже от отчаянных объятий остаются за никчёмным занавесом на затуманенном фоне сознания. Все чувства перемешиваются, всё становится мутным. Острыми болезненными вспышками в груди мелькает сердце, как если бы хотело вырваться из оков своего хозяина, и от этого в висках страшно пульсирует, словно кто-то продолжает давить на чувствительные точки. В горле пересохло, а в животе яро затрепетали бабочки с точно не мягкими и пушистыми крыльями. От этих слов так плохо и больно, потому что Юнги помнит. Он помнит всё. Он помнит своё обещание. Точнее... правильнее было бы сказать вспомнил. Зажмурившись как можно сильнее, Мин с вспышками на внутренней стороне век каждую деталь перебирает. И от этого сейчас сантиметр за сантиметром прогорает всё где-то там, глубоко, что находится далеко за пределами разума и не соприкасается с телом. В глазах рябит, из последних сил он пытается сдержать предательское жжение и слёзы, пока так же больно стягиваются губы. И Юнги заламывает пальцы посильнее. Потому что хочет так же обнять в ответ. Очень хочет так же прижаться, прильнуть к чужой груди в поисках родной мелодии сердца, которая приласкает его душу и тело. Как же в итоге поступить будет правильно? Это метание от здравого смысла к бьющемуся сердцу изрядно выматывает. Хосок и Юнги — вместе. Вместе — они. Они — одно целое. Потому что от мысли о разделении внутри что-то разрезает, сжимает и переходит к дрожащему в недобром предвкушении сердцу, так быстро бьющемуся, что страх всё шепчет тихое: "Лишь бы Хосок не услышал". Вот он, внутренний диссонанс. Да, Юнги не хочет больше терпеть такого контроля, хочет расставить все точки над "i", и чтобы Чон немного ослабил свою невидимую хватку, по ощущениям сковавшую по рукам и ногам, но до сих пор так нежно ласкающую его. Да, он хочет стать немного посвободнее. И да, возможно, он хочет отдохнуть от Хосока. Но, чёрт возьми, сказать так — значит соврать себе, в то время как единственный способ решить всё, что сейчас продолжает давить волной не только на него, — это признать все те мысли, которые доводили с самого начала до покалывания в подушечках пальцев и мелкой ледяной дрожи. Готов ли Юнги к признанию? Он не знает. И именно поэтому, наконец-то, принимает, как ему кажется, самое правильное решение за последние недели, когда всё, о чём он мог думать, было: "Как поступить? Что же в итоге случится? Будет ли это правильным решением?" Чёрт. Юнги решает остаться. С глаз спала пелена. В горле по-прежнему всё жмёт и жжётся. Кислорода всё ещё не вдохнуть. И Юнги начинает предвкушать: страх и трепет смешались в коктейль. Как раньше, чтобы немного прийти в себя и успокоиться, Юнги возвращает ладони на своё место -- на сильные плечи, сейчас слишком напряжённые, и ощущает в ответ лёгкое колебание, на самом деле едва уловимое, а после — покой: Чон будто почувствовал, как можно забыть о той нелёгкой ноше на плечах и сбросить её, и опустил плечи. — Хосок, отпусти. — Голос хрипит и дрожит. Ожидаемо на его, скажем так, просьбу последовало лишь молчание, сказавшееся на хватке на талии, всё такой же крепкой: ткань футболки стиснута в чужих кулаках с побелевшими костяшками. В некоторых местах на теле уже покалывает от нехватки крови, которая не поступает. Придётся применить немного силы. Юнги проталкивает ладони в небольшое образовавшееся пространство между телами и старается оттолкнуть, чтобы освободиться и посмотреть в глаза, в самую их глубину. Вот только Хосок вцепился в него, как мертвец цепляется за последнюю надежду мёртвой хваткой, и не пускает, немного поддаваясь вперёд, когда Юнги старается отойти назад (ему почти не удаётся это сделать). Сейчас Хосок напоминает маленького ребёнка, способного стерпеть все невзгоды и обстоятельства, пережить и, не зная как, решить все проблемы, чтобы в итоге всё равно не ослабить хватку и до ноющей боли в мышцах теснить в своих объятиях любимое и дорогое сердцу. Такие отчаянные дети, как правило, самые упорные: они действительно получают то, что так сильно хотели. На Юнги изнутри новой волной давит, и струны сердца в новом резонансе чувств начинают колебаться, потому что он сам себя утопить готов за то, что из-за него Чон сейчас в таком подвешенном состоянии, когда кажется, что отчаяние — единственная возможность что-то решить. Отвратительное состояние: до конца идёшь только из-за самовнушения, будто иного выхода нет и не будет. Мин должен уничтожить, поставить крест на таких мыслях, потому что они поглощают Хосока. Светловолосый парень всё ещё прекрасно помнит, что такое добровольно укрыться мнимо-пушистым одеялом. Через щемящую боль в пояснице Юнги старается наклониться (что ему удаётся) и зарывается пальцами в запутанные волосы тёмного цвета (Хосок с самого утра их нервно теребил и комкал длинными пальцами). Парень одной рукой массирует медленными движениями кожу на затылке, перебирая немного секущиеся локоны, небрежно уложенные и такие лохматые, а другой оглаживает плечи, повторяющимися движениями стараясь успокоить: он хочет, чтобы Хосок почувствовал защиту, которую до этого утерял. Наконец, Юнги отпускают, в области поясницы начинает облегчённо покалывать, и он может вдохнуть полной грудью. Нет, Хосок не опустил руки, лишь расслабил хватку и расслабился сам в мягких, нежных, тёплых объятиях, позволив себе немного забыться. Нельзя сказать, что Юнги решил этим воспользоваться, но если сейчас он этого не сделает, то нормально поговорить им так и не удастся; поэтому сухими губами прижимается к макушке, теперь касаясь немного влажной кожи на шее, а после кропотливо отстраняется. И ловит поникший взгляд. Глаза немного отёкшие от долгих слёз смотрят прямо на Юнги, но с такой тревогой... Они напоминают человека, который идёт на пролом, просчитывает каждый свой шаг, а потом ошибается. И он не может понять где и когда он просчитался. Никак не может найти... Он рвёт и мечет кругом в поиске промаха, но так и не может поверить в то, что где-то ошибся. И Юнги понимает, почему так происходит. Верно, он сам всё для себя решил, позабыл о данном обещании, сказал Хосоку о том, что они должны расстаться. И потому парень с тёмными взъерошенными волосами, с ужасающе бледной кожей, с переполненным болью взглядом, сжимающий белую ткань до сводящих мышц на пальцах, всё ещё ждёт итога, неизвестно какого. Он надеется на лучшее и совершенно не готов к худшему. Он по-прежнему ничему не может поверить. По правде говоря, Юнги растерял всю свою смелость. Ни уверенности, ни надежд, ни планов. Всё не просто пошатнулось, всё развалилось, кануло в пропасть. И совсем невозможно понять, что нужно сделать и сказать. Оправдываться — это последнее в списке, что он бы сделал. Покапать на свои чувства, чтобы надавить на жалость, он не собирается тоже, потому что слабаком и трусом больше быть не хочет. Будет трудновато, может быть, слишком прямолинейно, может, грубо, но он скажет всё, как есть. Да, начать очень страшно, но лучше пускай начало будет никакое, нежели напрочь будет отсутствовать. — Хосок, нам... — Всё же начинает. — Нет! — Рваным голосом, громким, раздражённым, настолько незнакомым. Вот сейчас Юнги застали врасплох. То объятие, которым Хосок чуть не задушил Юнги, оказалось ещё затишьем перед бурей. То, что показалось Юнги тревожностью, сомнением и скрытым страхом, на самом деле оказалось готовностью, решимостью делать то, на что в любой другой ситуации не пошёл бы. Хосок снова хватает Юнги за талию, но с такой бешеной силой в руках (которой было бы странно обладать человеку, кто уже какой день без завтрака и обеда живёт), что Юнги совершенно не успевает среагировать, когда его валят на диван и немедленно нависают над ним, яро впиваясь ему в плечи. Он сорвался. И Юнги этому виной. За жалкой попыткой освободиться и оттолкнуть Чона, который как с цепи сорвался (что Юнги начинает немного побаиваться), следует ещё один резкий и жёсткий толчок в плечи. Отголоски боли глухо отдаются в верхней части тела, и Юнги зажмуривается. А после замирает под поцелуем, вынуждающим на то, чтобы на него ответили. Он влажный, он глубокий, он сводит губы от боли. Юнги ещё какое-то время напрягается, но не от боли, которая остаётся ноющим покалыванием на плечах и уже, наверняка, покрасневших каймах, а потому что, чёрт возьми, точно так же не хочет оставаться в одиночестве, точно так же хочет его рядом. Пускай Юнги готов, но ему всё ещё страшно. Хосок резко и слишком неожиданно отстраняется, заглядывая из-под ресниц в смятённые глаза, точно в самую душу хочет проникнуть. И что ещё? Блондин слишком обескуражен для того, чтобы хотя бы чуток суметь понять, что скрывается за тёмно-карамельной радужкой впавшего в ложу безумия парня. Если бы Юнги досталась капля везения, и он выиграл бы ещё пару минут, то, возможно, он бы смог предугадать чужие спонтанные действия, но явно не сейчас. Не сейчас, когда вместе со сбившемся дыханием штробасом доносится тихое: — Я тебя никуда не отпускал. — И Юнги видит взгляд, подобный зверю, которым на него смотрят. Когда не просто видишь, а чувствуешь эту злость, жажду к удовлетворению, ненависть, вперемешку с игрой противоречивых эмоций. Как странно, но это уже не доставляет ему никакого дискомфорта, не становится причиной для страха и дрожи в конечностях, не наводит тревогу. Даже наоборот, обольщает. Хосок ничего больше не говорит, лишь дышит жаром и оставляет поцелуи-бабочки, что отпечатываются на коже пунцовых щёк, оседают на адамовом яблоке, остаются почти незаметной влагой в ямке между ключицами. А после, не скрывая своего желания, становится грубее: всасывает бледную кожу, оставляя алые и синеватые соцветия на местах выше ключиц и на шее. Кусает, оставляя зубами лунки яркого цвета. Слизывает накопившуюся испарину с чужого тела (которое он считает своим) и спускается ниже, не обращая внимания на светлую ткань, точно тормозящую Чона. Но это на руку самому Юнги, потому что давать слабину не собирается. Достаточно уже было дозволено. Он толкает в плечи самовольного мужчину и не замечает тот взгляд, которым одарил его брюнет: агрессивный, раздражённый, где так и написано "Не трогай. Не остановишь". "Наверняка, подобный коктейль одурманивает не хуже алкоголя со стоящим градусом", — проскальзывает в мыслях у Мина. — Хосок, пойми... — Все его мысли обрывают. Разница только в ясности донесённой мысли и отчётливой речи, хранящей в себе хрипоту голоса и несвойственного для него шрайка: — Нет! Ты не сделаешь этого! Я не позволю! Ты не сможешь меня бросить, ты понял?! Я люблю тебя, и я никогда не откажусь от своих чувств, чего бы мне это не стоило! Я не перестану любить тебя, и я сделаю всё, для того, чтобы ты остался рядом! Ты можешь говорить, что не любишь меня — да пожалуйста! — но запомни, я никогда не уйду. Ты мой, Юнги! Был и будешь! Я не отпущу тебя и не позволю, чтобы ты был с другими! Потому что!.. — незаконченная фраза обрывается звоном отчётливого хлопка, который отпечатался на щеке брюнета. — Да приди же в себя! Успокойся! Дай мне хоть слово сказать. — Обхватывает костлявыми пальцами чужие щёки и пытается поймать бегающий взгляд. — Хосок, посмотри на меня! — а вместо ответа снова зажмуренные глаза и кровоточащие губы. Чон затих, будто его агрессия, неконтролируемая и не щадящая даже его, мгновенно утихла, затаилась и непременно ждёт подходящего момента. Парень наклоняется и прижимается к хрупкому телу, слушая, как бешено бьётся сердце, точно как его сейчас. Медленно трётся лбом о футболку, а руками сжимает плечи, которые всегда считал хрупкими. Ничего не говорит, совершенно, лишь с открытой нервозностью на кончиках пальцев оглаживает угловатые плечи, большими пальцами задевая ключицы. Отворачивается, ложится на грудь, и старой пластинкой повторяет: — Юнги, ты не сможешь уйти. Даже не пытайся. — Да я уже и не собирался! — Ещё одна встряска, но на этот раз действенная, потому что теперь его взгляд, знакомый, родной, нежный и наполненный отчаянной надеждой, прикован к нему. Наконец-то. — Иди сюда. Мин не обращает внимания на странные искры в Чоновых глазах, на загоревшиеся огоньки и недопонимание на лице, забывает о боли на своей коже, а после притягивает Хосока к себе и контрастом сладит на губах все чувства. Блондин жадно прижимается к грубой коже на устах, таким сухим, что кажется, ещё одно движение — навредит. Ощущение, будто только это было его мечтой с самого начала, все остальное — жалким самовнушением. Хосок и не чувствует ноющую боль на лопнутой коже и сминает бледные губы, влажные от непослушного языка. Нагло зарывается в белёсые волосы, оттягивает за них, и Юнги даже не думает сопротивляться, подчиняется и послушно подставляет шею, обтянутую белой, словно оледеневшей кожей. Хосок, получивший долгожданное разрешение, теперь обхватывает Юнги за талию, свободной рукой ласкает нежную кожу под скулами, поддаваясь желанию оставить ещё пару соцветий, неважно каких размеров, главное — чтобы было заметно, что есть тот, кому Юнги принадлежит. И "тот" за Юнги не то чтобы порвёт, он уничтожит, если хоть кто-то посягнёт на его собственность. И сейчас Хосок себе честно признаётся, что ему совсем неважно, что там останется на родном теле, он просто хочет пропитаться этим сладким ароматом и вкусом, почувствовать его. Он не простит себе, если спугнёт эти мгновения после того, как он ощутил себя щенком, для которого открыли дверь в тёплый дом, пустили на порог и теперь крепко обнимают. Он похоже на псину? Ни капли. Да и плевать, если сейчас он может быть рядом с Юнги. Поэтому Хосок старается быть нежнее, мышцы изводит до боли, но воли себе не даёт: настолько сильно он скучал, что готов подождать ещё. Никакой агрессии, никакой жадности, не сейчас. Просто красноватые узоры, просто бархатные поцелуи (от которых у Мина жгучие ощущения, а после — пробирающий холод от оставшейся влажности). Хосок, не сказать, что нехотя, но с ожиданием, медленно отстраняется от любимого тела, опирается на ладони и видит: Юнги, такого родного и такого открытого, оглаживающего его предплечья, пока веки прикрыты, а тёмные ресницы лёгкой дрожью подрагивают, губы малиновые и приоткрытые, словно ждут, когда их снова займут делом; его кожа покрылась розоватой дымкой на щеках. Мин шумно сглатывает, громко выдыхает, и от этого яснее становится, насколько громко бьётся его сердце, и не потому, что боится, а потому что их сердца снова вплотную, снова сшиты, снова вместе и как одно целое. Сердцебиение одно на двоих. А от таких мыслей невольно на лице растягивается мягкая улыбка, наконец-то искренняя, нежная, такая простая. Хосок непроизвольно засматривается на знакомое и одновременно забытое зрелище, ведь за последнее время на памяти только ссоры, громкие жестокие слова, крики, а между ними — ничего, кроме холода, если не разборок, то молчания и никакой связи, никаких прикосновений, никакого ощущения того, что, в конце концов, вместе. Но не теперь, когда кажется, вернулся его Юнги; возможно, не вернулись ещё они, но сейчас хотя бы они поговорят спокойно и в этот раз точно разъяснят всё и навсегда. Хосок больше не может так долго быть один, когда его счастье было за стенкой и не хотело его видеть. Грустное прошлое сейчас не стоит вспоминать, ведь Юнги смотрит на него озадаченными карими радужками. — Хосок? — Я люблю тебя. — Юнги замирает от таких простых слов, потому что уже давно не слышал её такой, произнесённую с такой искренностью, с таким спокойствием, но между тем с такой тревогой. — Снимай куртку. — Что?.. — недоумённо спрашивает Хосок, точно не ожидавший услышать именно это. — Снимай куртку. Быстро. Чон, потупив ещё некоторое время, встаёт на колени и не столько смущается от позы, в которой они оказались, сколько считает её неожиданно для приятной, пока Юнги поглаживает его бёдра и внимательно наблюдает. Хосок не спеша цепляет рукава, а после тянет их, снимая куртку, одновременно с этим старается уловить эмоции Юнги, чья просьба (больше приказ, чем просьба) показалась действительно странной и... бестактной? Хосок в надежде его улыбки произнёс те слова, в надежде, что ему ответят взаимностью такими же тёплыми словами; поборол себя, потому что надеялся, что Юнги, как раньше, снова обнимет и начнёт шептать на ухо что-то настолько нежное, что сердце затрепещет, как в первый раз. Да, размечтался. С отказавшей логикой, он уже собирался бросить куртку на пол, ожидая, что его собираются послать, однако Юнги резко поднялся и отобрал ветровку, а после укутал Хосока этой курткой и уволок в объятия, пристроив рядом, на своё плечо. — Я тебя тоже люблю. — Чону только и остаётся, что озариться своей улыбкой-сердцем и затаить дыхание, потому что приятно и радостно оттого, что Юнги не оправдал его ожиданий, лишь ближе к себе прижал и ответил своим хриплым низким голосом на признание. — Чего ты так смотришь? Испугался? — на что мужчина слишком искренне кивает, не зная, где задержать взгляд: на томных глазах или на малиновых губах. Хосоку немного некомфортно от такой позы, потому что согнутые в локтях руки неприятно упираются в собственную грудь и онемевают. Но этот момент быстро стирается из памяти, когда Юнги разворачивается к нему, ложась на бок, и целует в лоб. Приподнимается на предплечье и говорит: "Больше не бойся. Не уйду". Мин подсовывает руку под Чонову тонкую шею, обнимает за плечо и сам придвигается ближе, чувствуя его глубокое дыхание ниже ключиц через свою футболку. И когда брюнет начинает считать, что настолько приятней уже ничего за этот вечер не будет, Юнги зарывается в тёмные волосы, всячески перебирая локоны, и массирует кожу на затылке. Чон не удерживается, освобождает руки от нейлоновой ткани и сжимает в кулаки хлопчатую футболку, прижимаясь лбом к выпирающим косточкам на любимом теле. Кажется, он только что познал вкус настоящей эйфории, когда даже бабочки в животе притаились в сладком чувстве. Неописуемая лёгкость во всём теле, мурашки по коже, пустая голова. Сейчас ему просто тепло, просто сладко, просто радостно, просто спокойно. Настолько спокойно и удобно, что его начала одолевать слабость в конечностях, а веки больше не слушаются и непроизвольно смыкаются. Сейчас безопасно. — Я... н... хочу... спать, — произносит он вяло, c длинными паузами, проглатывая буквы. И Юнги специально целует в макушку, чтобы после провести большим пальцем по скуле. — Ещё как хочешь. Безусловно, Хосока наконец-то оставила бессонница, а Юнги покинула тревога.

|…|