Установка "Алмаз"

Catharsis (slowed & reverb) Aether Среди пустынных улочек с уютными кафешками веет холодный ветер, подгоняет золотистые листья. Через толщу тёмных облаков просачиваются тёплые лучи в сторону молчаливых переулков, переплетаются с матовым отблеском дороги, мощённой из старого камня, с опавшей листвой и пропитавшимися ароматом неба декоративными растениями, что самовольно разрастаются на стенах. Разносимые ветром отголоски землистости пробираются прохладной струёй в приоткрытое окно и смешиваются с обилующими в комнате мыслями, позволяя им немного освежиться. Включена камера. Рядом с ней раздражающе мигает белый индикатор. Идёт трансляция, на которой собралось уже порядка тысячи зрителей. Вздохи и повисшая в комнате неловкость теребят оставшиеся нервы, и без того нехило потрёпанные за последнее время. И тишина. Гнобящая. Тяжёлая. Невыносимая. Долгому молчанию сопутствуют беглые взгляды из-под ресниц от экрана монитора, где отображается информация об эфире, и до своего человека, любимого, близкого. А теперь к нему не прикоснуться. Запрещено. И несмотря на это, радужки тускло пылают недосказанным, и даже сейчас он не скупается попробовать дотянуться до него ещё раз, и ещё, и ещё. Пытается напомнить о договорённых словах тому парню с белыми волосами, с такой же частотностью отводящему мимолётные взгляды в другую сторону. Этот парень раньше принадлежал ему. Показатель пришедших достигает почти двух тысяч, и это уже больше походит на правду при их общей странице в социальных сетях. Юнги пытается принять относительно вертикальное положение (ему это не удаётся), локтем делая опору на стол, и сторонится прикосновений Хосока, который не бросает попытки дотянуться до руки, колена или просто подержать за неподходящую по размеру одежду, если выпадает шанс, — который, похоже, всё ещё не верит в происходящее. Не принимает то, что сейчас происходит. Наверняка считает всё случайностью и чем-то неверным, принятым на эмоциях, пылких и неправильных. Думает, будто ещё можно всё решить и исправить, просто проявив немного тепла, сжав в своих объятиях и поговорив наедине ещё раз. Но нет. Такого точно не будет. Юнги вдоволь натерпелся, и его терпению пришёл конец, особенно после тех многочисленных разговоров наедине, которые ничем не помогли. Юнги не раз и не десять просил Хосока перестать ходить за ним по пятам. Много раз повторял, что, во-первых, они уже встречаются, уже являются парой, а это значит, что нет нужды постоянно быть рядом. Только если у одного из них до сих пор осталась куча сомнений. Юнги не дурак и не типичный испытатель для "попробовать, полюбить, бросить". Он серьёзно относится — то есть, относился — к своим чувствам и к Хосоку, которого, очевидно, продолжали одолевать сомнения. Во-вторых, Юнги устал слышать о надуманной опасности. "А если?" Он хорошо сложенный парень со спортивным телом и тяжёлой рукой в ударе, и навряд ли кто-то, даже если и пошёл бы на него, вышел бы из боя победителем. Мин мог о себе позаботиться. А Хосок только надувал губы и смотрел взглядом щенка, будто ни за что отчитанного. Юнги действительно надоело. Довело до скрипящих от злости зубов, что после того, как они показали всем, что стали парой и официально начали встречаться, Хосок стал проявлять себя с другой стороны, слишком грубой. Даже начитанный психологических книжек «психолог» Намджун не сумел разглядеть чего-то подобного, хотя первым делом считывал всевозможную информацию с новых сомнительных знакомых Юнги (у которого есть небольшие проблемки с новыми знакомствами). Стоит приметить, всегда безошибочно. Ну, видимо, не в тот раз. Нет, Хосок не стал проявлять садистские наклонности и не оказался сексуально-озабоченным маньяком. Он не изменился в отношении к Юнги и в отношениях с Юнги. Он был таким же милым, тёплым, заботливым, всегда любил проявлять внимание, всю свою нежность и любовь и не ждал ответной реакции от Юнги, совсем не любившего проявлять инициативу. Хосок был до невозможности тактильным человеком, оставаясь с посторонними холодным и отстранённым человеком. Когда они были наедине, не прекратил внезапно подбегать со спины и крепко обнимать, расцеловывая "больно белую кожу", которая, по его словам, не выжила бы без тепла. Хосок остался человеком домашним, любящим уют и вечерние просмотры фильмов. Он был тем парнем, в которого влюбился Юнги: улыбчивым, целующим по утрам и приносящим горячий кофе в постель; тем парнем, который больше всего поутру ценил минуты спокойствия: валяться на кровати с Юнги, переплетая друг с другом конечности, притираясь губами к ключицам, шепча, что только с Юнги, всего лишь на вечность вместе и всего лишь никуда не отпустит, потому что любит, и потому что он только его. Никогда не отпустит, потому что он только для него. Вот только то, что Хосок говорил эти слова на полном серьёзе, а не поддавшись моменту простой романтики по утрам с бледными солнечными лучами на белой мятой постели, пока тихий дождь стучит за окном, Юнги понял позже. Например, когда Намджун накидывался со спины с объятиями и затем получал за это изучающий взгляд Хосока, не по-доброму пристальный: эти пребывающие в яром непонимании происходящего глаза, широко раскрытые, и эти нахмуренный брови. Откровенно говоря, он будто готов был придушить друга этим взглядом. Ещё, когда после, Хосок подходил к Юнги и сгребал в свои объятия, отбирая у Намджуна, обнимал тесно за талию и пристраивал подбородок на плечо, ничуть не ослабляя хватку, даже обратно повернуться к друзьям не давал. Раньше Юнги смеялся и сразу же забывал о странном резком поведении, когда Хосок так делал, а потом с нежностью покрывал шею эфемерными поцелуями. Понимание приходило позже, когда у Намджуна получалось "похитить" Юнги вечерком за стаканчиком коньяка в местном баре и поговорить о "любезной" пассии: Хосок не пытался рассмешить Юнги, давая себе немного воли чуток поревновать — он указывал всем наблюдательным, кому принадлежит Юнги, и что за покушение на чужое тому больше своих глаз не видать. "Намджун, тебе, видимо, рук", — пошутил тогда Юнги. А затем всю дорогу обдумывал их разговор. Понимание приходило и тогда, когда Хосок при любой возможности старался быть рядом, постоянно. Он провожал до нужного места, встречал с каждого мероприятия в независимости от времени или места, которое порой находилось чуть ли не на другом конце небольшого, но извилистого своими переулками города. Тогда, когда Хосок начал больше интересоваться о том, с кем и когда, особенно зачем Юнги собирается проводить время. Когда больше не давал прохода и говорил, что в магазин с ним пойдёт, хотя тот и находился всего в паре метров от подъезда. Когда стало не хватать времени на себя и на свои мысли, потому что у него забирали это время и всё, что оставалось. Оттого что всегда, всегда и ещё раз всегда Хосок был рядом. Да, сначала он решил не уделять таким мелочам внимания и не понимал к чему лишнее волнение, к которому примыкал Намджун. С Хосоком ведь можно было забыть про одиночество, до этого немного надоевшее, почувствовать тепло и то, что он любим, а ещё — любит сам, дорожит и тоже не хочет отпускать. Ведь принимал Хосока таким, какой он есть, не смотрел на все его причуды излишне тактильного и любвеобильного кота, потому что самому было приятно оказаться укутанным в такое обилие заботы, прикосновений, внимания и любви, сколько не получал за всю свою жизнь. А потом, когда того горячего чувства стало внутри слишком много, потребовалась передышка. Юнги всё чаще раздражался, потому что времяпровождение наедине с собой осталось далеко в прошлом. И здесь нет и капли намёка на эгоизм. Юнги действительно не хватало свободы, к которой он так привык, времени на себя и простого личного пространства, маленькой карманной книжки для записей интересных строк, взятых из прочитанных книг, и любимого плеера. Юнги захотел отдохнуть. И появившееся желание отстраниться заставило насторожиться. Заставило насторожиться не Юнги — Хосока. Юнги стал самую малость уделять меньше внимания Хосоку: больше не целовал по утрам закрытые веки и не ждал, когда любимый проснётся в его крепких объятиях и почувствует горячее дыхание в макушку. Больше не ждал, когда его бледную кожу начнут покрывать устами, такую чувствительную, оставляя чуть розоватые отметины. Юнги больше не прикасался к чужим ладоням и не целовал краснеющие щёки Хосока, которые становились пунцовыми из-за неожиданной инициативы со стороны любимого. Такие изменения казались для него не очень большими и не такими уж важными. Юнги всего лишь иногда стал без предупреждения выходить из дома в одиночку, не осведомляя Хосока, который из-за громкой музыки просто не услышал, как заскрипел шкаф с одеждой, как зазвенели ключи и закрылась входная дверь. Изменения казались не очень серьёзными, но лишь для него одного, как позже выяснилось. Он получил глоток воздуха, тишины и свободы. Ему стало легче. А вот Хосоку — хуже. Юнги до последнего не обращал внимание, как сильно поменялся сам Хосок, не обращал внимание на его самочувствие и то, отчего тот стал так мало питаться, отчего ночью часто вставал. Лишь верил словам, что "всё в порядке", и даже не старался вывести на чистую воду, отворачивался и засыпал. И не слышал, как у Хосока после такого дыхание сбивалось, а нос шмыгал, и не замечал, как опухали его глаза по утрам. Юнги даже представить сложно, что он сумел натворить за тот небольшой промежуток времени, в недели так три, может, четыре, когда Хосок, похоже, начал чувствовать себя брошенным, чувствовать холод от своего человека, своего Юнги, будто бы разлюбившего, которому теперь (не)множко плевать на него и то, как тот себя чувствует. Он понял, что натворил, когда в очередной раз оставил Хосока в постели одного. По воспоминаниям Юнги, тогда он впервые увидел Хосока в таком подавленном состоянии. Впервые почувствовал всю его боль, от которой раньше держался подальше. Когда взгляд утонул в страхе, а при напористом, негрубом поцелуе губы дрожали. Когда впервые Хосок забыл о собственных словах и до позже появившихся синяков давил на восприимчивую к прикосновениям кожу. Он в первый раз за всё время их знакомства позволил слезам оказаться на длинных ресницах и скатиться по щекам. После этого он долго смотрел на Юнги, такого же напуганного и ошарашенного происходящим.

|…|