Установка "Алмаз"

С раннего утра небосвод залило чёрными тучами. Капли дождя непрестанно барабанят и стекают по холодному стеклу. Юнги просыпается от мягкого шума. Он поворачивается в сторону чего-то тёплого и щекотливого: Хосок лежит под боком, даже во сне умудряясь медленно поглаживать подушечками пальцев бледную кожу Юнги. Он решает не будить его. Будучи всё как раньше, это этот рыжий комочек рядом уже проснулся бы от поцелуев в лоб и долгого шуршания одеял, под которыми Юнги уволакивал бы его в кольцо объятий, пока сам завалился бы обратно в сон. Но теперь не всё как раньше. Вместо этого он оставляет на постели пустое мятое место. У двери бросает взгляд через плечо и, убедившись, что никто больше не проснулся, выходит из комнаты. Первое, на что хватает сил с наполовину слипшимися оттёкшими веками, — это зайти в кухню и заварить себе кофе. Юнги хочет немного побыть в одиночестве, наедине со своими мыслями. И это помогает: блаженство разливается по горлу и внутри тела горячим крепким напитком, разбавленным прохладным воздухом, что оседает на коже. Но Юнги беспокойно. Всё же, совесть почему-то немного подгрызает. В мыслях не укладывается, что сейчас происходит: под рёбрами затёсывается странное чувство... Это не простое желание побыть в одиночестве. Юнги действительно наслаждается представившимся моментом, когда Хосок нет рядом. И он не хочет, чтобы этот момент заканчивался. Дышать становится тяжелее. В груди всё сбивается, и Юнги чувствует, как сердце противно пульсирует. Ему тревожно, до поджатых на ногах пальцах тревожно. Отдохнуть. Отдохнуть от него. Это... неправильно. Совершенно неправильное слово. Нет-нет. Юнги не хочет отдыхать от него... хотя сейчас и прекрасный момент, чтобы забыться в этом покое. Тишина ласкает слух, вместо громкого голоса Хосока. Кожа покрывается мурашками от пробежавшего холодного ветерка из-под приоткрытого окна. Юнги и забыл, насколько восприимчив к холоду. Воспоминания о чём-то подобном и простом будто стёрлись, из-за того что тело при любой возможности пригревают горячие ладони, которые всегда перебивают морозные нити. Вдруг в мыслях проносятся слова о том, что от такой белизны начинает казаться, будто кожа у Юна словно замороженная, вот почему Хосок желает прижать и не отпускать. Желательно никогда. А Юнги ему всегда верит. Потому что его мужчина никогда не позволяет вранью оказаться на своём языке. И всё же... теперь, терзаемый противоречиями, Юнги не уверен насчёт собственной честности. Дождь постепенно усиливается. Глухой стук по стеклу и пластику становится то ли беспорядочнее, то ли обретает свой ритм. Юнги подходит к окну с горячей кружкой и делает глоток. На небе вырисовывается странная картина: облака будто затягивает у самого центра, и это больше походит на своеобразную воронку, переливающуюся оттенками нежно-серого и розового. Сияющее небесное зазеркалье каплями играет цветными отблесками на спокойном лице. Это последний небесный порыв — кучевые приобретают красноватую матовость, а редкие просветы начинают освещать пустые улицы в раннюю ленивую субботу. В комнату эхом просачивается шум стихающего дождя, пока лучи солнца играют на стенах коралловыми лучами. Еле ощутимая прохлада заполняет пространство и повисает в воздухе еле, окружая бледное тело и примешиваясь к благоуханию свежезаваренного кофе. Юнги смакует горечь с миндальным сиропом, вдыхает стекающий с краёв сладкий пар. Незаметно для себя он дышит ровно в такт с симфонией шума на фоне витающей тишины. Веки тяжелеют от ощущений блаженства, слившихся в единый коктейль, но лишь на секунду. Юнги ставит кружку на подоконник, а сам отводит взгляд в сторону тёмного коридора, до которого ещё не достала заря. Посильнее закусывая губу, он прислоняется виском к стене, прижимается плечом, скрещивает руки на груди, и теперь уже неприятно зажмуривается. "Чувствую себя предателем", — противно крутится в голове. Но... оставить Хосока позади — как будто одно из лучших решений. Честно признать, что без шумного и вечно горячего парня одиночество становится столь драгоценным — это окунуться с головой в солёное море, которое за каждую царапину кусает, за каждый момент, когда Юнги предавал Хосока одними лишь мыслями. Совестно?.. Как будто бы — да. Неподдельно: Юнги омерзительно на корне языка, на сердце, а ещё на подкорке сознания, оттого что это казалось ему правильным и таким красивым. Ведь, нет... Нет. Это на самом деле отвратительно и ужасно. А ещё... Ему ведь холодно. Очень холодно. Юнги сутулится сильнее, сжимая грудную клетку. Он совсем забыл, каково это — быть одному. Насколько это до дрожи морозно. Возможно, правильнее было бы сказать, что он отвык... А по новой привыкать совсем не хочется. Сколько же мыслей. Они мечутся туда-сюда. Голова раскалывается, и Юнги невольно хмурится. Всё ведь сейчас именно так, как он действительно хотел. Однако это больше походит на такую вещь, на протяжении долгого времени желаемую, но при получении её — ненужную, чужую, постороннюю. Какая-то одержимость. Юнги это не нравится. И как же сильно ему хочется вернуться обратно: туда, где ему мысли не забивали голову чепухой, не слепили зрение, затушёвывая предметы кругом, — где он чувствовал себя уютно, окружённым комфортом и теплом. Он скучает. Не так. С той самой минуты, как оказался у оконного проёма и почувствовал пробирающий холод, понял, что что-то не так. Потому что всё, что в воображении кажется прекрасным, только в фантазии и остаётся таким манящим. Юнги теряет краски, когда рядом нет главного красителя, без которого палитра остаётся лишь с серыми цветами. Как сейчас. Всё погрузилось в монотонную призму. Хотелось вернуться в постель к тёплому Хосоку, который так сильно любит утренние объятия с ироничными «ещё пять минуточек», а после, прижимаясь ближе, сразу засыпает. Который не любит первым встречать рассвет, потому что приятней уже оказаться в крепких объятиях человека, давшего обещание, что каждое утро проведёт рядом с ним. Который любит ворошить белёсые волосы перед самым сном, нашёптывая что-то слишком тихое, чтобы понять, но очень тёплое, до нежного трепета в сердце. Который любит касаться ледяных костяшек горячим дыханием (холодными днями особенно обжигающим). Хосок любит обводить подушечками пальцев каймы бледных губ и трепещущие после ресницы, вздрагивающие мускулы на шее. И если Юнги, заснувший на диване за просмотром фильма, по-прежнему не просыпается, то прижимается ближе и покрывает ключицы, яремную ямку и дрожащую грудную клетку поцелуями. Они настолько приятные, что насладиться сполна жизни не хватит, настолько нежные, что хочется большего. Словно только приготовленная карамель, тягучая и горячая, его прикосновения самые желанные в пустой комнате, окружённой сомнительной тишиной и незаметным дыханием осени, где только тепло их тел и едва слышимое касание кожи о кожу. Теперь Юнги готов проклясть себя за это. Потому что он решил, что ему нужно всё это без Чона: мягкие лучи солнца, приносящие краски в жизнь каждого, аромат душистых зёрен, мелодия утреннего дождя и играющее эхо в комнате. Решил, что на небеса, заворожённые ранним рассветом, можно посмотреть в полном одиночестве, наедине с ломанным звуком стрелок часов, которые сейчас покрыты алыми лучами. Решил, что кофе будет таким же вкусным, как по утрам, когда они вместе просыпаются, сонные идут в ванну, а после — за кофе, который Хосок пьёт только ради Юнги. Когда тепло на душе оттого, что одну на двоих прохладу уносит, пока тела плотнее друг к другу, и объятия крепчают. Когда после проплывших с ленцой мыслей проваляться запутанными друг с другом весь день приходится подниматься с постели и принимать тёплый душ. Когда ароматный завтрак с яичницей и прожаренным до хрустящей корочки беконом, а ещё прежний кофе с тем же миндальным сиропом. Когда неожиданный жар губ у себя на щеке, от которого Юнги бросает в дрожь, а после — заставляет таять, лишь повернётся и словит «я люблю тебя» с родных малиновых уст своими, сухими и шероховатыми. Сейчас же вместо сладкого в горле остаётся лишь ком горечи и отвратительного привкуса, схожее на слизь или плёнку, что Юнги с трудом делает последний глоток, и его передёргивает. — Какая же мерзость, — прошептал про себя. Потому что без Хосока вкус кофе совсем никакой. Юнги разворачивается к подоконнику и упирается обеими руками костяшками о холодный каменный подоконник. Больше нет никакого желания отдалиться или побыть одному. С удовольствием он послал бы к чёрту все лживые мысли и себя за такое предательство. В пустой с горечью вместо сладости и пепельного неба, что секунду назад точно отливало насыщенным карамельным, он только и думает о том, что сейчас делает и для чего. "Что я вообще хочу?" Юнги знает Хосока, знает его привычки, знает его характер, знает его реакцию на многие, казалось бы, незначительные вещи. Он знает своего Хосока — как тот ведёт себя только с ним. А рядом с ним Хосок становится безгранично любвеобильным, тактильным и немного жадным. Он не может не касаться и не целовать, не может сидеть рядом спокойно, не пристроив голову на плечо или колено. Если Юнги что-то готовит на кухне, Чон подойдёт и обязательно оставит ладонь на пояснице или коснётся локтя, а затем уже навряд ли отпустит. Но если Мин вдруг станет немного раздражаться от этих прикосновений, то Хосок превращается в пса, которому поручили сторожить: его внимательности не будет предела, и глаз тоже не сведёт ни на секунду, пока Юнги сам не сдастся и не расскажет, что случилось. Теперь всё не так, как было в начале. Юнги отныне не чувствует себя странно, и — да — к такому поведению привык, хотя и корни такого ему не совсем понятны. Впрочем, всё ещё есть то, что Мин на самом деле хотел бы понять, а не просто принять: почему Хосок обнимает его так? Прижимает сильно, словно чуть не потерял самое ценное. Такое необычное объятие заканчивается простым разговором о том, как дела у обоих на работе и на учёбе. Оно начинается и заканчивается тем, что Хосок просто сгребает в свои объятия и довольно жмётся, будто сокровище в руках держит, ворошит волосы, водит руками по спине. И если это выглядит так, будто он овладел золотом, то позже это всё больше будет походить на попытку доказать себе, что та самая драгоценность всё ещё с ним рядом, здесь, сейчас, в настоящем. А это немного пугает. Юнги уверен, что любовь... это нечто другое. Она должна быть другой. Юнги знает Хосока, своего Хосока, поэтому теперь нервы нехило круги наматывают. Что испытывает он? Что взбредёт ему в голову, когда он проснётся и поймёт, что в постели он один, оставленный, брошенный? Чон Хосок знает цену клятвам, и какой привкус железа останется на устах того, кто преступил её. Мин Юнги знает важность клятв, но он падок на внутренние желания. — Идиот. Ты бросать его, что ли, собрался? — вступил в монолог Юнги, уставший от гулких размышлений. Он делает последний глоток горького напитка, оставляет кружку у окна и разворачивается, чтобы уже вернуться в спальню. Стоило сделать это раньше. Хорошо, что прошло немного времени. Его любвеобильный парень, который не забывает про своё правило "ещё пять минут", никогда за весь прожитый вместе год не просыпался раньше семи часов утра без будильника. Так что Юнги со спокойной душой разворачивается и делает шаг в сторону спальни. А он стоит в проходе, ведущей из коридора в гостиную. Стоит и пристально дико смотрит своими дьявольскими глазами на комнату. "Хосок ведь... то есть... ты всегда говорил мне... что это взгляд влюблённого человека..." "Отчего же мне так страшно?" — Пальцы на ногах поджались и ладошки предательски вспотели. Где спокойствие, ради которого Юнги хотел вернуться обратно? От силы, с которой Хосок схватился за дверной косяк, костяшки побелели. У него брови выгнулись в домик. Но до конца не понять, что мечется на их дне. Страх? Переживание? Или гнев? Через считанные секунды взгляд поволокло стеклянное покрытие. Он сейчас заплачет. Но всё равно бегло продолжает искать что-то. Юнги отчего-то нервно усмехается. Не что-то. Кого-то. Конечно же его — предателя, который не сдержал обещание, который просто ушёл и подумал, что в одиночестве быть не так уж и плохо.

Tangars - Eld Hose

Его трясущиеся руки, его сбитое дыхание, его поднимающаяся в судорогах грудь... Юнги будто на себе это ощущает. Сердце будто замерло, кровь застыла, и дыхание перехватило. Ни слова не вымолвить. Юнги не пошевелиться. Мозги напрочь отшибло. Что вообще произошло? Звуки словно через вату доносятся, и через ноющую пульсацию в ушах Мин слышит тихое: — Юнги… — и лёгкая улыбка на губах. В одном нижнем белье он медленно шагает в сторону старшего, переходит на бег и уже через секунду упивается чужим ароматом, утыкаясь в шею и обвивая её кольцом. Хосок утопает в крепких объятиях блондина, холод которого всегда сменяется теплом при его касаниях. Столько неописуемой жадности кроется в таких прикосновениях, которые может только Хосок. Он прижимает всё ближе, сам льнёт всем телом, вплотную, чтоб ни единого сантиметра между ними, и целует. Целует сначала неуверенно, мягко, затем всё смелее сминая чужие губы, притягивает к себе и не позволяет отстраниться, зарывается в белые волосы, дрожащими губами пленит Юнги, который с не меньшим жаром отвечает на. Он старается получить незаслуженное прощение у Хосока. Обнимает за талию, водит по спине шершавыми ладонями, с желанием подаётся на встречу. Точно так же не хочет отпускать, потому что у Чона объятия крепкие, но такие ватные, что, кажется, одно неверное движение — и у него внутри что-то треснет... Это всё из-за чувства, которое обоих ядом спаивает. Юнги кажется слепнет от желания защитить и успокоить, прижать до сводящей боли и не отпускать. Юнги скучает даже сейчас. Только снова возникшее тепло и контакт, что были, есть и будут самыми значимыми и близкими знаками своей верности и глубокой любви. Они говорят больше, чем способны отразить зеркала их душ, когда хочется лишь чувствовать; значат больше заветных слов, которые слишком редко проносятся в их пространстве, потому что такими словами не разбрасываются. Их берегут в сердцах на протяжении долгого времени и говорят только тогда, когда взгляды слишком многозначительны и недостаточны, а касания отдают особой нежностью, что от жара ладоней на коже выступает испарина. Мысли друг друга прочитать проще, а чувства растворяются в желании обвести каждый сантиметр родного тела. У Хосока бешено стучит сердце. Он с таким же разрывом во времени тяжело дышит и будто бы пытается слиться телами с Юнги, поглотить его. Только с ним и только его. Юнги обещал ему и должен сдержать своё слово. Это искреннее желание. Хосок накрывает ладонями бледную тёплую шею, подушечками больших пальцев оглаживает скулы, наклоняется к чужому лбу, сокращая расстояние между губами, чтобы почувствовать дыхание и доказать себе — это не сон. — Н-не уходи, — шепчет тихо, хрипло, обрывчато. — Я же люблю тебя. — Из-под влажных ресниц томно смотрит, и у Юнги звёзды перед глазами отчаянно летят и сжигаются. Он знает, какой смысл хранят в себе эти слова. Три заветных слова, чтобы понять — один без другого не сможет, превратится в ничто и лучше пеплом развеется по ветру, нежели смирится с утратой. Собственная кровь станет ядом и сожжёт все изнутри, в ней больше не будет нужды. Юнги жаль... Как же сильно он сожалеет: чтобы понять, насколько сильны чувства Хосока, ему понадобились тусклые стеклянные глаза, пропитанные тёплыми лучами солнца и слезами, быстро стекающим по щекам. Никто, кроме них, ничего никогда не поймёт: это не просто признание, это как шелест сухих листьев, тихая мольба, в послании которых — неуверенность, страх. От этих чувств ноги подгибаются, будто потерять друг друга возможно. Это страшно. Настолько страшно, что от одной мысли о плохом теряешься в лабиринте страданий, когда тяга друг к другу усиливается, а дотянуться становится невозможно. Тогда сам изнуряешь себе душу, неосознанно, ненавязчиво, и слишком мучительно. Любовь не пройдёт, не покинет их сердца и души: их красные нити между собой тесно переплетены, запутаны, и если оборвётся одна, то запутанный узелок потянет вторую за собой на дно, чего бы ей этого не стоило. Эти слова не о смерти, не о благосостоянии — о жизненных путях, которые могут разойтись, но по-прежнему будут зависимы друг от друга. Хосок любит, безумно любит, от этого легко забывает, как дышать и говорить. Для чего вообще нужны эти слова и на кой чёрт в этом мире нужно ему что-то ещё, когда рядом его родной, близкий сердцу Юнги? Чон не позволит всему этому просто исчезнуть. "Я не позволю умереть нашей любви", — вспомнил Юнги, о чём поклялся Хосок в их первое совместное утро. Юнги замечает, как постепенно в чужих зрачках начинает загораться дикое пламя маленькими искрами. Хосок знает — он не потеряет, но боится, что придётся делать что-то против воли Юнги, если тот откажется от них, ведь он, в свою очередь, никогда не отпустит. Просто не сможет. Пожертвует всем, но никому не отдаст. И его признание, промолвленное дрожащим голосом, к сожалению, не несёт в себе той теплоты и радости, которые должно заключать, потому что в большей степени походит на какое-то напоминание, причину, почему всё не может быть по-другому; оно говорит о том, как чувства разбиваются вдребезги под дыханием пробирающего холодного страха. — Ты сказал, что... Я стал д-для теб... — осекается на каждом слове, — Блять. Я стал для тебя омерзительным?.. — более твёрдо продолжает. — Что ты имел в виду?.. — Нет-нет. Я не имел в виду ничего такого. Нет, Хосок, нет... Я тоже тебя люблю. Только тебя. И я не уйду. Ни за что не оставлю, — отвечает. Приблизившись, губами ловит последние капли стекающих слёз. Он накрывает покрасневшими губами веки Хосока, мягко касается ресниц и массирует кожу на затылке, перебирая кончики волос тёмного цвета. И когда дрожь чужого тела исчерпалась в прикосновениях, а уголки розовых губ расслабились и немного приподнялись, то снова он осторожно смакует тёплые уста, но в этот раз без затаённых в груди переживаний, а с улыбкой и тихой усмешкой. Легко, сладко, тепло, слишком нежно и мягко, если вспоминать это на контрасте с недавним тёмным океаном, которым их поглотило. Юнги подхватывает Хосока под бёдра, разворачивается к окну и опускает на подоконник, а дальше просто смотрит. Смотрит пристально, немного сощурившись, и не может отвести взгляд. Хосок сразу же скрещивает ноги за чужой спиной. Он улыбается шире и начинает перебирать белёсые волосы. У любимого глаза переливаются цветом молочного шоколада, в их отражениях мелькают лучи преломившегося света: их блики остаются ярким осадком на радужке и кажутся шлейфом пылающих звёзд. У Хосока в очах сейчас метеориты превращаются в галактики, и те сияют тысячами звёзд, а у Юнги внутри всё замирает от того, каким взглядом на него смотрят. Таким томным, глубоким, прекрасным, душераздирающим в своей преданности и искренности. Недавно он плакал от пустоты, а теперь расцветает у Мина на глазах, обольщая того своей уверенностью, безграничной любовью и огромным желанием. Хосоку мало Юнги так же сильно, как Юнги мало Хосока. Брюнет наклоняется, прислоняется лбом к чужому и просто чувствует: спокойное дыхание Юнги и уверенность этого блондина в прикосновениях, его шершавые ладони на своей талии и лёгкую улыбку, которую можно буквально услышать. Он чувствует тёплую кожу под своими ладонями на Миновой шее, видит, как двигается чужое адамово яблоко, и слышит, как громко тот сгладывает. После чего не удерживается и, приподнимая за подбородок, облизывает выпирающий кадык, обволакивает губами, оставляя ещё несколько поцелуев-бабочек. Хосок снова смотрит в тёмные глаза и тонет в них безбожно и желаемо навечно. Пребывая не в состоянии удержаться, впивается в сухие потрескавшиеся губы. Отстраняясь медленно, без особого желания, забирает последний поцелуй, а после ещё, ещё и ещё один, расцеловывая всего Мина: немного залившиеся румянцем щёки, мило сморщившийся нос и прикрытые от наслаждения веки. На его лице остаются безграничная радость, лисьи глаза и улыбка-дёснами. Брюнет, мысленно обещая себе, что это будет точно последний, прижимается к устам, больше уделяя внимания верхней губе, — отклоняется и тянет на себя Юнги. Тот и не думает сопротивляться, он с наслаждением льнёт ближе и почти тает в горячих объятиях, расслабившись на чужом плече и немного поворочав головой, чтобы припасть к тёплой груди и пристроиться поудобнее. Юнги ничего больше не нужно: горячих ладоней, оглаживающих лопатки и выпирающие позвонки, эфемерных поцелуев в макушку и быстро бьющегося сердца, чьё эхо доносится через грудную клетку, вполне достаточно для счастья, спокойствия и сладости, слишком приторной, чтобы Юнги мог не по своим обычаям желать её рядом с собой, но слишком редкой, чтобы не начать её считать основой для продолжения жизни. Хосок ласкает Юнги, окружает своей любовью и привязанностью, давая понять насколько ему мало, недостаточно его, когда оплёл его всеми конечностями и нашёптывал, что не сможет физически без Юнги, придавая в значение слов то, что буквально станет куклой, даже двигаться не будет способен. Но окружённый такой пылкостью парень не очень хочет вникать настолько глубоко окунать себя в кусачие мысли в момент, когда хочется просто пропитаться самым светлым, что сейчас перед ним. То он и делает, когда касается рёбер и очерчивает их, чувствует горячее дыхание сверху и отвечает на него своим поцелуем в ключицы. И Хосок всё принимает, осязает, дорожит, но не подаёт никакой реакции, а лишь давит сильнее на места, где ранее по его неосторожности остались синие соцветия. Не специально, разумеется, он их поставил: просто недавно теснил объятиями, ведь боялся, что Мин мог оттолкнуть, отвести взгляд и уйти, поэтому теперь сжимает ещё сильнее. Хочет доказать себе, что ничего не изменилось и не изменится, что ничего страшного не случилось. Юнги молчит, немного щурится и сразу расслабляется, забывая про острые ощущения на местах выше лопаток, — это сейчас не самое главное: физическую боль, особенно таких не масштабных размеров, стерпеть легче, чем моральную. Сложно описать, что именно сейчас тревожит Чона, и какие он неозвученные желания подавляет, но Юнги заметно тревожится, когда Хосок, одной рукой продолжая зарываться в белёсые волосы и перебирать их, другой начинает кончиками пальцев словно впиваться в кожу чуть ниже шеи. — Хосок? Ты как? — заглянув в мутные от задумчивости глаза, спрашивает Мин, пристально наблюдая за реакцией. От неожиданного вопроса Хосок резко ослабляет хватку и смотрит растерянным взглядом. Юнги ловит себя на мысли, что в порядке сейчас может быть навряд ли многое. — Да всё хорошо, — логично отвечает. Поначалу с фальшивой улыбкой, затем искреннею. И подался вперёд, разбавляя все сомнения в тягучем поцелуе. — Хосок, — Юнги выпрямляется и замирает перед ним, не опуская рук с талии и дрожью вырисовывая что-то большими пальцами, — прости меня, я… — Не говори. Ни слова не говори. — Целует в щёку и прижимает к себе, замолкает на некоторое время, жадно насыщая лёгкие кислородом. — Ты, вроде, хотел сегодня пойти позаниматься в библиотеку пораньше, когда никого ещё нет, у тебя на неделе зачёт ведь будет… Пойдёшь? Давай я приготовлю завтрак. — Хосок самовольно опускается с подоконника, убирает ладони с плеч Мина и обходит его. Юнги бы сейчас грудную клетку себе на две части разломать и вырвать всё содержимое, воткнуть бы по паре карандашей в глазницы и удариться головой об стену, потому что эта причинённая боль одна на двоих никуда не ушла, а покрепче зацепилась за человека, из-за которого бьёт с удвоенной силой. Если он уйдёт сейчас, пропасти не избежать. — Стоять. — Юнги хватает запястье поспешившего прочь, разворачивает его и на ходу, сделав ловкий шаг вперёд и немного наклонившись, закидывает на плечо. — Я тебя никуда не отпускал. Не знаешь сколько сейчас часов, что ли? — Хосок наигранно громко со стоном вздыхает и бьёт по выпирающим на бледной спине лопаткам, брыкая ногами, чтобы потом что-то пробормотать себе под нос и успокаивается. Его больше привлекает возможность похлопать по чужим ягодицам и послушно выждать, куда его хотят отнести. Юнги с грузом на плече возвращается в спальню и бросает Чона на постель, мгновенно нависая над ним. Заглядывает в игривые глаза (пообещав, что даст себе ценного леща, если отведёт взгляд хоть на секунду), в которых вселенная прячется за тёмной радужкой, и огнём пылают звезды в расширенных зрачках. Широкая улыбка превращается в форму сердца и сияет ещё ярче, окунаясь в пастельных лучах восходящего солнца, чей свет изгибается через оставшиеся капли на окне после длительного дождя, создавая игру теней на счастливом парне. Невозможно удержаться и не расцеловать до основания каждый сантиметр мягкой кожи. Поэтому Юнги наклоняется, утыкается носом в пунцовые щёки и покрывает эфемерными поцелуями-бабочками смущённо смеющегося Хосока, которому к такому не привыкать так же, как и смущаться. Однако теперь он не стесняется тоже проявлять инициативу. Обнимает за шею и целует за ухом. Хосок вообще не такой инициативный на самом деле, как могло показаться. Лишь иногда показывает, что чувствует на самом деле, за слоями вечно розовых щёк и смущённых улыбок, когда подходит со спины и обводит линии тазобедренных косточек, после смыкая руки в замок на талии и целуя шею, дальше спускаясь ближе к плечам, и прижимается всем телом, сбоку наблюдая за Юнги, у которого глаза полуприкрыты от наслаждения и губы разомкнуты в ожидании большего, на что Хосок только ярче улыбается и трётся о потеплевшую шею под недовольное Миново "Ц". Но сейчас всё немного иначе. Юнги подсовывает руки под спину и утягивает за собой, словно укрываясь горячим одеялом, а не телом, пока Хосок пытается сопротивляться и приподняться на ладони как на опору, чего Юнги ему не позволяет, намертво сцепив руки в замок на спине непослушного тела, несмотря на провокационные влажные поцелуи, ощущаемые у себя на шее. — Ничего у тебя не выйдет, — с усмешкой произносит. — Ты уверен? На коже неожиданно прошёлся холод, сопровождаемый чем-то горячим, что щекочет и слишком приятно обводит окружностями, пока Юнги ощущает что-то очень мягкое и приятное. Хосок слизывает капли испарины на почти прозрачной коже, бездумно касаясь чужих выпирающих костей, а Мин позволяет себе расслабить руки. С туманным сознанием разглаживает медовую кожу и наслаждается жаркими касаниями своего мужчины, опустившегося ниже ключиц, к груди, чтобы с особой нежностью и осторожными прикосновениями накрывать губами область, где находится сердце. Так нежно, словно Мин действительно сделан из хрусталя и может треснуть от одного лишь неосторожного касания. — Хосок, — Юнги ловит растерянный взгляд, — иди ко мне. Притягивает ближе и обвивает за тонкую шею, утыкаясь в тёмную макушку, немного растрёпанную, — и перебирает в голове прочитанные эмоции в тёмных глазах, когда тот с нежеланием оторвался от своих поцелуев и поудобнее лёг, с облегчением выдохнул, прижавшись носом к ямке над ключицами. Его взгляд по-прежнему сохранял искры уверенности в том, что всё, что сейчас происходит, — правильно, так и должно быть. Его действия, шёлковые прикосновения, хрипота умеренного дыхания, взгляд и он сам — всё так, как и должно быть. Об этом говорят его глаза. Точнее сказать, он убеждён в искренности своего обещания, которое отпечаталось на Юнги своей преданной вечностью и стало клеймом смертного греха для Хосока в случае нарушения. Юнги хватает одеяло и одним движением укрывает обоих, чтобы переплести ноги, чтобы прикоснуться к чужой выразительной скуле и поцеловать в лоб, а после уснуть под тихое сопение у себя на шее. Уже через несколько часов после просыпается оттого, что любимый вскочил с перепуганным видом и с надеждой посмотрел на сонного Юнги. В ответ он ловит на бледных устах шептание уже чего-то ненужного, тянет к себе и накрывает своими губами. Чтобы поцеловать в щёку и с улыбкой обнять со спины, снова накрыть одеялом и провалиться в сон, ощущая горячее дыхание на своих кистях. Чтобы проснуться уже ближе к обеду и голодным монстром обводить каждый сантиметр чужого тела (теперь вместо одеяла навалившегося сверху по его инициативе). Его мягкую кожу, от лопаток до самых ягодиц и обратно, не жалея алые щёки Хосока. А он всё больше смущается от замедлившихся движений на своей спине, пока Юнги жадно впивается в его опухшие губы и умиляется тонким пальцам, играющих под своими скулами.