О мести и нездоровой привязанности

Лук направляется на цель. Светловолосый мальчик тремя пальцами оттягивает тетеву к своему лицу и щурит один глаз, целясь в круглую мишень, подвешенную за красную верёвочку на дереве. Солнце сверху палит нещадно. Кажется, что с виска стекает капелька пота. Чимин воображает себя охотником, что загнал свою жертву в тупик, заставил её прижаться к дереву и затравленными глазами смотреть на свою приближающуюся смерть. Мальчик ехидно улыбается и выпускает стрелу. Она, словно коршун с яростным криком летит прямо в цель и попадает в девятку. Не максимум, но самое близкое к десятке число: никто ещё из ребят сегодня не стрелял так точно. Так что Чимин, едва ли опустив лук и поглядев, куда он попал, мгновенно расплылся в победоносной улыбке. — Есть! — вскрикивает десятилетний мальчик, поднимая руки вверх. — И у нас новый победитель – Пак Чимин! Он начинает мотать головой из стороны в сторону, дабы увидеть кого-то, кто разделяет его радость и видит. Хосока. Парень, старше его на несколько лет, всегда был тем самым, от кого в первую очередь было приятно получать похвалу. Чон старший только вышел на задний двор, ходя в дом за напитками, но, кажется, успел увидеть успех Чимина и порадоваться за него. Улыбнувшись мальчишке ещё раз и даже кивнув ему напоследок, заставив юного Пака зардеться и воодушевиться, вновь повернуашись к мишени, Хосок проследовал к Намджуну, сидящему на крыльце беседки. Тот битые двадцать минут стрелял без передышки и вот, кажется, передал свою работу Чимину. Однако, когда Хо уходил домой, мальчишек со стрелами было трое. — Держи, — парень протягивает Джуну стакан и тот улыбается. — А где мой злодей? — лукаво спрашивает, ещё раз оглядываясь. Чонгук как испарился, и Хо уже догадывается о возможной причине. — Злодей разозлился, — усмехается Намджун. — Ни разу точно не попал в цель. Чон старший, хмыкая, вздыхает и качает головой. Молча, одними лишь глазами, спрашивает у Джуна, куда тот убежал, и мальчик кивает ему в сторону. Хосок идёт туда. Как это похоже на Чонгука! Конечно, братцу всегда хочется быть первым и лучшим. А Хосоку всегда хочется поддержать братишку, но объяснить, что для этого стараться нужно, а не злиться. Чон находит его глазами быстро – бежать тут все равно некуда: злодей сидит за поворотом на траве, прислонившись к дому спиной, скрестив ноги по-турецки и, насупившись, смотрит куда-то перед собой. На брата обращает свой взор только тогда, когда тот подходит достаточно близко, нависая тенью на его макушку. Чонгук смотрит снизу вверх обиженно, но грозно. Кто-кто, а этот парень умеет смешивать в себе эмоции, образуя при этом что-то несовместимо опасное. Братья глядят друг на друга какое-то время, после чего Хосок протягивает свою руку: — Пошли, покажу, как правильно стрелять! — улыбается глазами. — Я и сам знаю, как, — зло хмыкает Гук, специально отворачивая голову в сторону. Хо склоняет свою вбок – эту привычку от него, к слову, совсем недавно взял и сам Чонгук. — А точно в цель попасть хочешь? Хочу! Чонгук, наигранно закатив глаза, все-таки поворачивается обратно и, вложив свою ладонь в ладонь брата, встаёт. Хо приводит его обратно. Чимин, больше пока не попавший в цель, все равно победной улыбки не снимает, когда провожает глазами черно-волосого друга. Ехидно смотрит ему в спину, поглаживая свой лук. Чонгук на него сейчас внимания не обращает – в любой другой раз он бы, конечно, метнул в друга взглядом – но сейчас он внимательно слушает слова брата. — Ноги на ширине плеч поставь, — командует старший, младший слушается. — Вот! Теперь придерживай стрелу на тетиве, за пальцами следи, — взгляд Чонгука становится таким внимательным и сосредоточенным, что друзья его замирают, всматриваясь. — Так, теперь направляй лук на цель, притягивай тететиву к лицу... Прицелься, не торопись. Чонгук не дышит почти. Жмурит один глаз, вторым смотрит на мишень. Всего-то... Всего-то надо представить, что цель – его враг, которого нужно убить. Наконечник стрелы указывал точно на девятку. Стоящий рядом брат был словно гарантией того, что рука мальчика не дрогнет. Чонгук отпускает стрелу, расслабив пальцы на натянутой тетиве. Она летит, словно пулей выпущенная, быстро и метко. Рука его все-таки дрогнула. Вот только Гук попал. В десятку. — И у нас новый победитель – Чон Чонгук! — словно передразнивая Чимина и вызывая тем самым его презренный взор, хлопает в ладоши Джун. Чонгук, ещё несколько секунд смиряя стрелу, которая только что была у него в руках, и вот она уже точно в цели, улыбается, поднимая голову на брата с самым искренним взглядом, на какой он способен. Хо, довольный, треплет его по макушке. Чимин, мигом нахмурившийся, подскакивает с места и бежит скорее ещё стрелять. Как же, у него ведь только что отобрали первое место! Чим даже слегка пихает друга плечом в сторону, давая себе дорогу, но Чонгук не обращает внимания даже и на это. Смотрит только на брата. — С тобой у меня всегда все получается, — хмыкает он. Хосок улыбается в ответ. — Но ты должен пытаться учиться сам, — поясняет младшему. — Ведь я не всегда буду рядом, Чонгук. Улыбка с лица младшего Чона уходит. Хосок не всегда будет рядом. Точнее, однажды Хосок уже никогда не будет рядом. Не будет совсем, не вдалеке, не в другом городе, не на другом конце планеты. Будет только в быстро бьющемся сердце своего младшего брата, и сердце это будет обливаться чернотой, тягучей, медленно обволакивающей, мерзко липкой. А демоны, которые старшего боялись, теперь же нападут на младшего Чона, сделав его одним из них. С момента той метко выпущенной стрелы сначала пройдёт шесть лет, по совместительству месяц со смерти Хосока. Чонгук будет сидеть на кровати в комнате брата, которую он оккупировал чуть ли не с первого дня, как Хо не стало. И сам не знает, почему, но, когда находится здесь, то ощущает, будто старший рядом, он всего лишь ушёл к другу в гости, он скоро вернётся, и Гук обязательно покажет ему новый нож. Чертова глупая надежда. Но только она не давала сойти с ума и в то же время сводила с него окончательно. В комнате Хосока время для парня останавливается. Он сидит и ему кажется, что он не помнит о том, что брат умер, не помнит, что пообещал сотворить кое-что страшное, что Хосок бы никогда и ни за что не одобрил. По голове, как тогда, не погладил, не похвалил. Хосок бы не хотел, чтобы его младший брат о таком даже думал. Хосок бы не хотел, чтобы Чонгук стал убийцей. Но Хосока здесь нет. И, когда Гук об этом внезапно вспоминает, уставившись в вычертенные карандашом рисунки, висящие повсюду, то ему кажется, будто все эти нарисованные звери и люди смотрят на него. Кто-то с осуждением, а кто-то будто бы кричит, мол, как юноша смеет сидеть сложа руки, когда у него посмели отнять брата. Люди, с которыми семья Чон сейчас судится, точно выиграют, об этом уже сказал отец. Деньги. У кого их больше, тот и прав. Было бы у Чонгука столько денег, он бы немедленно нанял киллеров на эту проклятую троицу и попросил принести ему их головы. Чонгук не может купить их головы – может оторвать сам. И есть в этом даже особый шарм: уничтожить уродов самому, ощутить тепло крови меж пальцев, услышать предсмертные выдохи. Убей их! Чонгук зажмуривает глаза и руками прикрывает уши. Зубы скрипят, он корчится, он всё-таки сходит с ума. Он в его комнате, но даже она не спасает – нагнетает обстановку и постоянно напоминает о том, почему эта комната теперь принадлежит ему. Свою собственную Чон закрыл на замок. Родители противились таким решениям, но слушал их теперь единственный сын? Он уже ощутил гиперопеку, что свалилась на его голову. Он уже увидел слезы матери и даже отца, разделил их горе, но не отдал своё собственное. Своё Гук оставил гнить в сердце, как напоминание, что у него в этой жизни теперь есть цель. Выполнить её – смысл его существования отныне и навсегда, и ничто, слышите вы все, ничто не переубедит его этого не делать, ничто не станет важнее, чем отомщение за брата. Ничто и никто.

***

В ушах звенело, словно ему только что вмазали по затылку чем-нибудь. Тэхен так долго пялился в ту сторону, где исчез убийца, что всё расплылось перед глазами, и он перестал различать банальные силуэты. Лишь проехавшая мимо машина, ввизгнувшая фарами, привела его в чувство, и парень сморгнул, дергнул головой, бегло огляделся по сторонам, а потом даже ущипнул себя. Чтобы проверить, что это все не сон. Что буквально несколько минут назад перед ним стоял сам Дъявол, готовый превратить вечер в ресторане в настоящий Ад. Настрой в его глазах был таким непоколебимым, что Тэ казалось, спасёт их всех только чудо. А чудес не бывает, да? Кто так сказал? Да Ким прямо сейчас готов плюнуть этому человеку в лицо и показать средний палец, потому что на его глазах случилось ни что иное, как гребаное чудо. Он до сих пор не понимал, как удалось ему надавить на нужную точку, сказать меткое слово, заставившее настрой в глазах убийцы сначала шелохнуться, а потом упасть этой крепкой бетонной стеной, по которой, оказывается, давно уже шли трещины. Казалось, она только и ждала своего конца. Так страшно быть свидетелем окончания чего-то глобального, что, казалось, никогда не умрет, но умерло на глазах Тэхена, что сейчас громко выдохнул, смахнув со лба пот, и поглядев на пистолет в своей руке. Он не смог бы выстрелить. Все, что смог бы: ринуться вслед за Чоном в жалких попытках его остановить и заодно докричаться до Джона. Теперь же Тэ следовал к боссу медленно, чувствуя каждый свой тяжёлый шаг. Открыл дверь: по звенящим ушам тут же ударили голоса многочисленных гостей. Киму даже не хотелось думать о том, какой ужас исказился бы на их лицах, когда они услышали бы выстрел. А Джон? Что, если бы Чон всё-таки попал в него? Тэхен даже залепил себе лёгкую пощёчину. Все. Хватит. Хватит этих страшных мыслей. Парень, охреневший до тряски костей, доплелся до босса, выпивающего сейчас с какой-то дамой. Мужчина до последнего не замечал парня, а когда сделал это, то вперился в него непонятливым взором, мол, чего это ты тут делаешь, ты должен на стрёме стоять на всякий случай. И как же Тэхену хотелось во все горло заорать, что этот всякий случай только что произошёл. Но на деле Ким лишь тихо выдохнул: — Босс, проблема улажена. Джон щурится. — Какая проблема? — Остро стоящая, — завуалированно отвечает Тэхен, косясь на собеседницу босса. До того наконец доходит. Он тоже смотрит на даму, нервно смеясь, а самому аж перекреститься захотелось, на колени упав и Господа Бога благодарить. Сдержался. Вместо этого вдруг попросил у официанта ещё один бокал, налив Тэ дорогого вина, угощая. Чёкнулся с ним, сделав глоток и ошутив, как сладко-горькая жидкость стекает по горлу. Первый глоток свободы особенно сладок. Тэхен же выпил залпом. Жаль, не водка, он бы сейчас не отказался. Парень с шумом поставил бокал на стол. — А ещё... Я увольняюсь, — утирает рот и следом на стол летит пистолет, не пригодившийся ему. Тэхену бы тоже Бога благодарить, да только уверен он – не тот был причиной, почему этой ночью не случилось непоправимое.

***

Усталые глаза с полопанными капиллярами медленно ползают по экрану. Некрасивое слегка смуглое с морщинами возле глаз лицо смотрит на Чонгука, уродливо улыбаясь. Уродливо... Всё в этом человеке уродливо, начиная от внешности и заканчивая душой. О, особенно ей, прогнившей, провонявшей запахом денег. Ёнсу. Чонгук смотрит на это имя, и на лицо, и на слова "сотрудник компании". Той самой компании, в какую парень хочет устроиться. Он уже оставлял заявку, ему перезвонили, пригласили на собеседование. Гуку смерть, как надо туда устроиться работать. А если не возьмут – все равно доберётся. Шансов остаться в живых у мужчины нет, как ни крути. Чонгук только переехал. В его планах купить машину, выплатить ипотеку за квартиру и убить трех уродов. Долго он шёл к исполнению своей заветной мечты, и вот наконец приступал к её осуществлению. Тот семнадцатилетний Чонгук, наверное, очень рад за него, потому что паренька буквально распирало оттого, как сильно хотелось унести три жизни из этого мира. С каждым новым приступом жажда эта жгла глаза, рвала глотку, резала сердце, оставляя подтеки. И сердце это бьётся лишь в одном желании, и сердце это не знает присущих ему светлых чувств любви, не знает нежности, не знает сострадания и желания не брать, но дарить. И сердце это нервно ёкает, когда экран вдруг засвечивается и телефон вибрирует, объявляя о звонке. Белыми на чёрном фоне горят буквы, выводящие слово "Солнце" с красным сердечком на конце. А с аватарки контакта глядит на Чонгука самое милое и доброе личико в этом злом мире. Ему звонит Мэй. Парень немедленно смаргивает черноту в своих глазах, тяжело выдыхая, отвечает на звонок, ставя на громкую связь и ложится на постель спиной. — Гук-и! — радостный голос, полный чего-то такого, что Чонгук слышит только в её голосе и только нем. Полный чего-то такого тёплого, как постель по утрам, светлого, как лучи, мурчащего, как ласковая кошка. — Привет, малыш, — и хочется отвечать девочке тем же. Хочется соответствовать, показать, подарить. Но стоит Чонгуку заглянуть к себе в душу, как он тут же, скорчившись, отворачивается. Гиблое место. Не нужно туда заглядывать. — Как ты, Мэй? — он спрашивает и она рассказывает. Всё до мельчайших подробностей, говорит о весёлом – голос звучит звонко, говорит о грустном – печально. Но даже эта печаль словно приправлена сверху, посыпана чем-то сладким. У парня приторный привкус во рту и что-то тёплое, разлившееся глубоко внутри, сочащееся в самые старые, дробленые молотком щели. Кажется, спроси у Мэй что угодно, она скажет правду. Попроси рассказать что угодно, расскажет. Попроси помолчать, помолчит. Это солнце вмещает в себя все то, что кажется Чонгуку идеальным в людях, если в них и вообще может быть что-то идеальное, то это точно оно. А даже если девушка и интересуется чем-то, что напомнило бы о самом себе, о чудовище, то делает она это так чертовски аккуратно, что и Чонгуку хочется в ответ душу излить, хочется рассказать всё, как есть, то крича, то шепча ей в трубку. Но еще лучше – упасть Мэй в колени, обхватив их и, стиснув зубы, все равно все объяснить. Исповедаться. Вытащить свою душу. Очистить её. — Чонгук, все хорошо? — вот оно – беспокойство, но оно не бесит, не раздражает, не заставляет сморщиться и отвернуться. Она задаёт этот вопрос после долгого молчания парня, пока тот бездумным взором глядит в потолок. Как Мэй делает это? Как чувствует, что надо именно так? Гук вроде себя и не выдаёт никак, говорит спокойно, но девушка все равно что-то в его голосе улавливает: нервные нотки проскальзывают, как их не пряч. У него был срыв вчера. Жажда мести гноем в сердце сидит, никак не выберется. Все ли у него хорошо? Вопрос отличный. Каков ответ? — Я просто... Я вспомнил Хосока. Точнее, никогда не забывал. Никогда. Чонгук каждое утро вот уже шесть лет просыпается и вспоминает, что не увидит брата. Казалось бы, человек ко всему привыкает и к этому пора было привыкнуть. Но парню кажется, что те, кто привыкают – слабаки. Он не слабак, запретил себе таким быть, он сильный. А сильные идут напролом, и ежедневное напоминание о грусти для них, как заряд новой порции гнева, ведущего вперёд. У Чонгука отобрали воздух, заставили дышать ядом, но и к нему он приноровился, вот только плата, за то, что отняли, будет велика. Чонгук возьмет втройне. В этом плане он, наверное, может понять Мэй, грустный вздох которой он услышал на том конце трубки. Она привязана к нему, как он был к брату. Он нужен ей, как Чону когда-то был нужен Хосок. Жизнь в какой-то момент забрала у Чонгука смысл, и сделала его таким для другой. И если жажда мести когда-то заберёт у Мэй его... Как переживёт она то, что он сам едва ли пережил? То, что он сам переживает из года в год, тащит на руках, волочит за собой, не оборачиваясь не смотря на этот ужас. Вечная борьба между тем, что он чувствует и тем, что он знает. А Чонгук чувствует, что его личная боль может однажды приоткрыться Мэй, но Чонгук знает, что даже это его не остановит. Боль стала его двигателем, но разве может она принести что-то большее, чем лишь такую же боль? Стоит ли ожидать, что его путь, кровью вымазанный, злостной желчью облитый, приведёт его в цветущий сад? Такой разве будет конец пути? А парень, кажется, уже сейчас видит этот конец. Мрачный, тупиковый, разрушающий, но с улыбкой на лице. Чонгук нервно дёргается. От самого себя страшно. Даже в зеркало стал смотреться реже: не хочется там лишний раз видеть то, что не одобрил бы никто из его близких. Ни родители, ни Чимин, ни Намджун, ни Мэй... Мэй. Чон вдруг после долгого молчания громко вздыхает в ответ, ерзает на кровати, словно на холодной бетонной плите и спокойно выдаёт: — Я скучаю по тебе, солнце. Недаром он называет девушку так. Только это солнце и светит ему, ведь то, что на небе, давно от Гука отвернулось, поморщившись и не желая освещать путь такому человеку. И только Мэй... Только эта славная, чистая, даже мыслями страшными не испорченная девочка смотрит на него, как на ангела. Хочется то ли нервно рассмеяться на это, то ли резко схватить за тонкое бледное запястье и притянуть к себе, вжать в себя, примкнув губами к её тёмной макушке. Мэй что-то смущенно бормочет в ответ, кажется, говорит о том, что тоже очень скучает и настаивает на том, чтобы парень поскорее приехал в гости. А Чонгук неотрывно смотрит в потолок и вдруг гулким эхом слышит выстрел. Пуля мчится со скоростью его прожитой жизни, мчится прямо в цель, не встречая препятствий. Вот только... В кого она летит?

***

Выстрел. И ещё. И ещё. И ещё. И ещё. В уже неживое тело, что дёргается только от прилетающих в него пуль. Больно ли? Давно уже нет. Страшно ли? Вот это вопрос другой, потому что душа даже после смерти физического тела своего долго кружит над ним, хватается за голову и льет горькие слезы. Как же так? Почему? Чем заслужили мы такую страшную смерть? Улицы спали. Давно уже закрыли глаза, видя десятый сон, и в каждом – один и тот же сценарий. Пистолет в руках и стремглав несущаяся пуля не лучшие товарищи сладкого сна. Но улицы все равно спали. Не спал только он. Глаза медленно разлипаются, сначала продолжая вглядываться в темноту, не понимая, почему вокруг все так чёрным чёрно. Но потом понимают: они давно открыты, просто вокруг кромешный мрак, к которому, к слову, давно стоило привыкнуть. Чонгук потирает глаза руками, щурится, смотря перед собой. Вокруг него не один мрак: в нем что-то. Кто-то. Чон Хосок. — Я умер? — хриплый вопрос. Чон младший и сам дивится своему голосу, хрепя и хватаясь за горло. Кадык нещадно двигается. У него что, горло, полное крови? Чьей крови? — Нет, — Хосок жмет плечами, смотрит прямо и строго. Брат явно недоволен. Надо же, как будто Чонгук от тебя в восторге! — Но, когда это произойдёт, Мэй очень расстроится. Ты ведь обманул её. Чонгук молчит долгое время, хлопая глазами, ставшими вмиг стеклянными. Не только убийца, но ещё и лжец. Позор. Обманул. — И тебя обманул, — нервный смешок. — И родителей, — руки тянутся к лицу, ладони накрывают глаза, трут их до белых пятен. — И себя, — смотрит вверх долго, надеясь разглядеть там что-нибудь, кроме этой остервенелой темноты. Это она в горле кровью стоит. Достала уже. До ужаса. — Как думаешь, когда я вообще последний раз говорил правду? — тяжко выдыхает. — Наверное, когда заявил, что отберёшь у меня комнату, — подумав, отвечает брат. — Через неделю после этого ты погиб. И ровно с того момента началась эта кровавая гонка. Чонгук устал: морально, физически, как ещё возможно устал. От самого себя и войны, которую сам объявил, сам проиграл. Хосок смотрит на младшего долго, изучающе. Что-то в Чонгуке всё-таки не меняется никогда, не уходит с годами. И это что-то – ненависть к собственной злости. Ярость из-за ярости. — А ты все-таки сдержал обещание и забрал её себе, — наконец говорит.— Дальше все было обманом, порождающим твою боль. Намджун и Чимин. Ссоры. Ложь родителям. Ложь всем во благо достижения цели. И как? Достигнул ли? Прыгал на месте восемь лет, падая и избивая колени в кровь, лишь бы дотянуться, лишь бы коснуться этой справедливости. А всё оказалось одной сплошной ложью. Или... — Нет, не всё, — Чонгук опускает руки, опускает голову. — Мэй, — это имя, как молитва, как самое святое, что есть в жизни Гука. — Её слова о любви не были обманом. Не были. Он ведь знал это с самого начала. Выйдя на дорогу из крови и измазаных пуль, он взял с собой за руку маленькую десятилетнюю девочку, не позволяя той смотреть по сторонам, закрывая ей глаза, заставляя отворачиваться и смотреть только на себя. Мэй. Его солнце, светящее поярче настоящего. Веки снова разлипаются: на этот раз по-настоящему. В лёгкие наконец поступает воздух, словно до этого Чонгук не дышал, не видел, не слышал. Взгляд фокусируется перед собой и на этот раз парень видит не только темноту. Нет, она, конечно, никуда не делась, всё также вокруг, но это лишь потому, что на дворе ночь глубокая, и в ней он чуть ли не потонул, перестав дышать. Чонгук видит не только темноту: мост, одиноко горящий фонарь, дома, луну на чёрном небе. Чонгук слышит не только собственных демонов: слышит шум улицы, ветра над головой и собственного сердца. Оно бьётся. А он, к слову, всё так же стоит, держа пистолет у виска. Кажется, он хотел покончить со всем этим? Что же, он прав и сейчас – самое время. Парень размеренными шагами подходит к перилам моста, смотря на тихую водную гладь снизу. Так спокойно. Через пару секунд это спокойствие разбивается о брызги воды и идущие круги. Оружие с пулей для одного единственного человека пошло ко дну. Однако пуля всё же выстрелила и достигла своей цели. Не помнил он, как оказался возле своей машины, до которой брел, как в тумане, не помнил, что свет мерцающего жёлтым светофора окончательно привёл его в чувство, и Чонгук обнаружил себя сидящим за рулём тачки, втопившим в газ. Немного сбавил скорость, глаза сфокусировались на мерцающем желтом свете, на горящих окнах последних этажей высоток. Было тихо – гудел только рев машины. Было громко – однако парень едва ли слышал хотя бы что-нибудь, кроме собственного сердца. Он не чувствовал ничего и в то же время чувствовал всё, что только можно. Ненависть, испуг, отвращение, освобождение – всё смешалось, разорвалось и словно вытекло наружу, оставив внутри Чона зияющую дыру, через которую завывал ветер. Он был пуст и полон. Он слышал, как дышит весь мир, но не дышал сам, отчаянно делая глотки воздуха, не идущего внутрь. Этой ночью все же умер кто-то. Умер демон внутри Чонгука. Умерла месть.

***

Жалеть о прошлом пустая трата времени, серьёзно – оно ведь тебя не пожалело. Оно, черт возьми, не жалело, когда отбирало брата, когда заставляло биться в истериках, которым не было конца. Не жалело, когда заставляло убивать, злиться и хотеть убивать ещё. Прошлое не пожалело Чонгука – Чонгук не пожалел себя самого, совершив то, чего больше всего боялся и обрёл свободу. А больше всего Гук боялся так и не дойти до конца, до финиша, не достигнуть цели жизни. Боялся не утонуть в этой крови. Боялся, что Мэй будет значить для него больше, чем месть. Все, чего он боялся – случилось. Колеса с визгом тормозят на знакомой парковке, в тишине глубокой ночи громко хлопает дверь машины, ноги переставляются сами по себе, шаркая по мокрому асфальту. Был дождь? Чонгук остановился, посмотрел на хмурое небо: надо же, а он и не заметил. Как многого не замечал он, ослепленный. Лифт не ехал слишком долго, казалось бы, уже из-за этого можно было бы разозлиться, но Чон, до этого бездумно нажимая на кнопку, лишь вздохнул и молча поплелся вверх по этажам, сминая ступеньки под своими ногами. Руки так вяло висели внизу. Обессиленный, но свободный. Свобода... Это слово так сладко и тягуче рсстекалось на языке. Ключ в замок, тихо открывается входная дверь, по ушам бьёт тишина квартиры, какая била Чонгука долгие-долгие годы, но теперь-то он знает, что в тишине этой тихо спит кто-то. Не будь этого "кого-то", наверное, итог для Гука был бы совсем иной. Парень на ходу скидывает с себя обувь, плетется в ванную и там долго умывается холодной водой, потом опираясь о раковину руками, смотрит на себя в забрызганное зеркало. Кого он видит там? Всё то же чудовище? Чонгуку ещё предстоит это выяснить, но, кажется, словно смотрят на него совершенно другие глаза. Изгнал из себя эту нечисть. Ухмылка посещает лицо и Чон выходит, теперь добираясь до своей спальни. Глаза тут же находят сладко спящую Мэй, укутанную в одеяло: торчат лишь её пятки и лицо, на которое парень непроизвольно засматривается. Подходит ближе, садится на самый край кровати и ещё долго-долго смотрит. В конце концов, рука его сама тянется к ней: ладонь аккуратно ложится на макушку, нежно поглаживает. Чонгуку казалось, что Мэй спит очень крепко и что его аккуратное к ней прикосновение не потревожит спящую красавицу, однако спустя каких-то пару жалких секунд соня вдруг шевелится, потирает глаза, переворачиваясь на спину, а потом вдруг медленно разлепляет веки, сонно смотря сначала в потолок, а затем переводя свой взгляд на рядом сидящего парня. — Чонгук? — она сначала даже слегка улыбается, но потом вдруг, замечая, что Чон одет, резко приподнимается на локтях. — Ты куда-то ходил? Что случилось? В голову её, наверное, мгновенно полезли самые страшные мысли, но Гук вдруг тепло улыбнулся, говоря самым спокойным и убеждающим голосом : — Ничего, все хорошо, — и, немного подумав, вдруг тихо спрашивает. — Ты ведь мне веришь? Мэй пронзительно смотрит на него, хлопая ресницами, а потом уверенно отвечает: — Да. Чонгук хмыкает: улыбка на его лице становится теплее и он склоняется к девушке, вновь прикладывая ладонь к её макушке, нежно целуя Мэй в лоб, затем носом вдыхая аромат её волос. — Тогда точно, — железная уверенность. — Теперь точно всё хорошо.