О мести и нездоровой привязанности

Шум университета, проходящих преподавателей, снующих туда сюда студентов, пикающих пропусков на входе и звонка, что повествует о начале первой пары. Темноволосый парень и девчонка с волосами цвета вороньего крыла сидели вместе на задней парте. Хотя сейчас математика, стоит, наверное, послушать, но друзья решили, что непременно разберутся с этим на следующем семинаре, а этот придётся пожертвовать ради того, чтобы обсудить первые серии нового сериала, что вышел буквально пару дней назад, но уже успел приобрести большую популярность. — Так ты успела посмотреть вчера последнюю серию? — с энтузиазмом спросил Юнги, глаза которого горели и по ним девушка понимала – там всё закончилось очень интригующе. Но именно поэтому студентка поспешила расстроить своего друга: — Нет, последнюю не успела, — резко выдохнула она, поджимая губы и видя теперь разочарование во взгляде парня. Кажется, тот слишком спешил поделиться с ней эмоциями. — Прости, сегодня я посмотрю, обещаю! Я просто... Весь вечер читала то, что нам задали, — она прикусила щеки изнутри, надеясь, что они не окрашиваются в красный. Она не врала. До того, как Чон вернулся с работы, она и правда старательно пыталась успеть прочитать к сегодняшнему занятию весь материал, который нужно было нагнать. Но потом... Потом Мэй, не слишком предусмотрев этот момент и надев короткую майку и ничего под ней, весь ужин ловила на себе хищные взгляды чёрных глаз, усталость в которых после работы расплавилась под жаром вмиг вспыхнувшего огня. Но это ещё пол-беды, после ужина Мэй, усаженная на колени крепкими руками, не могла вылезти с них около часа. Не очень то и хотела, увлекаемая в долгий, тягучий поцелуй, однако потом всё-таки, понимая, что Чонгуку надоело просто целоваться, поспешила отпроситься пойти почитать книгу, которую ей задали в универе. Нехотя, но Гук отпустил её, вспоминая, что Мэй ещё малышка, которой учиться и учиться. А ему так было её мало. Хотелось восполнить все упущенное, все года, когда они уже могли наслаждаться друг другом, но не делали этого из-за парня, глядевшего совсем в другую сторону. — Ничего, я понимаю, — отмахивается Юнги и зевает. — Сам-то я сидел до четырёх утра, видать, зря. Мэй смеётся, юноша перехватывает её взгляд и тоже улыбается. Улыбка у девушки ярче солнца светит. Всё-таки, хорошо, что они помирились. Пускай и Юнги имел полное право послать её куда подальше, он решил не делать этого. Он выбрал остаться, и Мэй благодарна ему. В конце концов, все ведь совершают ошибки. И Юнги тоже ошибся, когда вдруг начал требовать от Мэй каких-то чувств к нему. У него самого они есть и сейчас, они никуда не делись, но, кажется, лучше уж Мэй всё равно будет просто рядом с ним, просто, как хороший друг, нежели где-то в другом конце аудитории, мрачная и грустная, кидающая на него печальные взгляды.

***

Когда Чимин раскрыл двери университета, выйдя на улицу, он глубоко выдохнул, прикрыв на секунду глаза. День выдался ебаный. Пять пар подряд, да и вообще все сегодня бесило как-то. Все бесило Чимина в последнее время. А оттого только больше и чаще хотелось курить, но сегодня, сминая в кармане осенней куртки пачку, Пак почему-то не поспешил на задний двор университета. Что-то внутри щёлкнуло будто, попросило никуда не ходить, а направиться сразу к тачке. Чим не понял причину этого порыва, но он сегодня слишком устал, чтобы думать. Раз лень идти курить, что удивительно, но плевать, то не пойдёт. Если что, дома окно раскроет и порадует своих соседей чудесным запахом. Парень, на скорую руку распрощавшись с однокурсниками, последовал к выходу с территории универа, к парковке. Съебать бы домой поскорее и не думать ни о чем. Но с последним Пак немного промахивается, когда голова наполняется ураганом мыслей, едва ли его взгляд падает в сторону и видит там своего старого друга. Друга, который и сам прожигает его своими черными глазами, наверное, уже давно и пристально. Так, что Чим даже почувствовал. Первая секунда – удивление, приподнятые брови, вторая – такой же презренный взор в ответ, и это так смешно; они слова два младшеклассника, подравшихся когда-то и теперь съедающих друг друга глазми. Ну, а третья секунда – Чимин останавливается. Не знает, зачем, вот ни единого понятия не имеет, но решает пойти в сторону друга. Хотя, может ли он все еще называть Чонгука другом? Ведь, кажется, последние несколько лет они вдвоём только и делали то, что отдалялись, переставали быть друзьями. Тем не менее, руководствуясь целым ничем, просто каким-то порывом интереса, Пак топает к черноволосому убийце. Это слово пугало Чимина когда-то, сейчас будто уже и привык. Смирился. Он этому больному не поможет. Ему, кажется, никто уже не поможет. Парень подходит достаточно близко, кидает быстрый взгляд на тачку, о которую Чон оперся, а затем переводит глаза вновь на друга. Из уст летит усмешка: — Не меня ждёшь, нет? — Чим подмечает про себя, что весь его разум кричит о том, что не нужно говорить с Гуком в таком тоне. Потому что тысячи раз избитый нос и скулы запомнили удары, которые прилетали в них, стоило хозяину начать явить, но Пак продолжает. — Или с Мэй меня попутал? Она еще там, с дружком своим, — кивает в сторону универа. Чимин видел их в гардеробе. — Не боишься, что уведет? Чонгук молчит. Просто смотрит в ответ и молчит. — Хотя...— Чимин цокает. — Она только под тебя ляжет, давно я должен был понять. И вот сейчас – сейчас точно должна была быть реакция. Злость, или хотя бы язвительный тон в ответ, но этого нет. Пак даже теряется на пару секунд, думая, что друг и вовсе оставит его без ответа, как дурака, что было бы, к слову, очень унизительно, ведь на Чимина снизошел режим доебаться. Но все, что остаётся ему: глазеть и ждать, когда Чонгук даст хоть что-то, кроме молчания. Странного необычного молчания, каким он никогда не располагал. Где эмоции? — Я с ней без тебя разберусь, — где они, черт возьми? Откуда этот холодный тон, с первых секунд так сильно Пака бесящий? — Вроде просил к ней не лезть. Чимин моргает часто-часто. Не сон. Перед ним и правда до ужаса спокойный Чонгук, от которого теперь веет холодом и подавлением эмоций. Интересно. Чим решает не снимать маску сарказма: — Не бойся, больше я её не клеил, — снова издевается. Но Чонгук лишь слегка склоняет голову вбок, будто сам с сарказмом наблюдая за происходящим. Чертов Чон Чонгук. Так и не поймёшь сразу – стал безэмоциональным или просто прикидывается, и уже в следующую секунду на Пака выльется гнев. — Я имею ввиду совсем, Чимин, — взгляд и тон его не меняются. — Забудь, что она существует. Забыть? Чимину не сложно. Ему не сложно забыть все на этом свете, кроме гребаных чёрных глаз когда-то самого ахуенного друга, что сейчас смотрят на него с безразличием, с давно потускневшим огнём. Что не так с этим Чонгуком? Ах точно – он же прорыл себе дорогу на тот свет. Кажется, уже почти готов туда отправиться, вон, даже цвет лица уже бледный, как у мертвеца. Чимин выдерживает паузу прежде, чем ответить: — Я, может, и забуду, а ты не забывай... — нервный смешок. — Не забывай, что для тебя самого существует только ярость, которую ты выплескиваешь, едва ли тебе слово поперёк скажешь. И молчит. Снова ждёт. Вот теперь-то... Теперь-то точно у Чонгука должно снести крышу, ведь она так легко сносится – стоит лишь заикнуться об этой правде, как он заводится. Стоит лишь поперёк слово вставить, сказать, мол, Чон, ты полный идиот и совсем не прав. Но сейчас глаза парня как оставались холодными и даже будто бы смотрящими куда-то сквозь, в пустоту, так такими и остались. Взгляд его не поменялся ни капли, лишь будто бы зрачки, всегда полные черноты и дум, словно попытались сфокусироваться на Чимине. Чимине, который окончательно растерялся и теперь точно считал, что выглядит глупо. Привыкший всегда получать в ответ хотя бы злость, не говоря уже о кулаках, он сейчас будто бился о голую стену своими же кулаками. Ему не отвечают. Его не замечают. И это, почему-то, задевает что-то глубоко внутри Пака. Гордость? Едва ли, но что-то... Он разворачивается, насупившись, словно подросток. Чонгук никогда не игнорировал его так нагло. Но страннее было оттого, что Гук делал это как будто бы не специально – ему словно нечего ответить. Слова кончились. Интересно, почему он вдруг стал таким отстраненным? Куда делся огонь, гнев, эмоции? Чимин, сделав уже пару шагов в сторону, вдруг снова замер. А что, если он уже добрался до последнего ублюдка? Но Чимин эту мысль тут же отметнул: по новостям ни о каких убийствах не передавали, да и, соверши Чон это, не стоял бы сейчас здесь. Чим знает это наверняка. И не идет дальше: он поворачивает голову вбок, так, чтобы видеть тёмную фигуру боковым зрением и вдруг произносит: — Последнее время ты думал, что я был плохим другом, — сам себе усмехается. Да уж, плохим – мягко сказано. — Перечил, дерзил, ругался, — выдыхает. Не знает, как эти слова идут из него, видать, слишком спокойный Чон как-то подействовал. — Но все это потому, что мне не плевать, Чон, — разворачивается и договаривает, уже смотря ему в лицо. — Мне никогда не было плевать на тебя... брат, — эмоция все-таки пробегает на каменном лице Гука. — Да, я помню, как ты называл меня таким! — а Чимин за это цепляется. — И все наши ссоры из-за того, что я пытался вернуть тебя... Того Чона, что называл меня братом. Образумить пытался. Не смог, — снова горько усмехается, ладони хлопают по бокам. — Видно, я действительно плохой друг. Говорить все это было странно. Особенно – под пристальный взгляд этих бездонных глаз. "Ответь же хоть что-нибудь, бесчувственный ты болван! – думает про себя Пак, не зная, начинать ли ему жалеть о сказанных словах признания, как Чонгук, выждав долгую паузу и поменяв местами перекрещенные ноги, неутишительно выдаёт: — Что ж, я тебе не уступаю. И не врёт. Он, наверное, самый ужасный друг, какого только можно иметь. С подросткового возраста Чонгук действительно принижал Пака каждый раз, когда тот говорил то, что Чону не нравилось. Тогда Чимин молчал, но вырос и молчать перестал, за что опять же получал. Потому что правда Чимина с правдой Чонгука не стыковалась, никогда уже не стыкуется, кажется, но парень хотя бы может это признать. Признать теперь, что он был не меньшим мудаком, испортившим их дружбу навсегда.

***

В комнате Мэй приглушенно горел свет, отражаясь едва различимыми светлыми полосками на тёмном, залитом мраком давно зашедшего солнца, потолке. В тишине, что повисла в четырёх стенах, раздавалось лишь два негромких дыхания. Но Мэй не слышала даже их. Она, прислонившись щекой к надежному плечу и поджав под себя ноги, сидела на диване, смотря тлеющим взглядом на переплетенные пальцы её руки и руки Чонгука. Её ладонь давно уже должна была оказаться в его; Юн все не могла наглядеться. Улыбка так и просилась на лицо девушки, но Мэй не улыбалась. Несмотря на то, что глаза её не видели лица Гука, девчонка прекрасно знала, что то опять приняло задумчивый вид. Эти мысли... Они так прочно сидят в нем. И пускай сейчас Чонгук с виду абсолютно спокоен, Мэй уже научилась считывать его настроение. Последние дни оно все время разное. Чонгук мучается. И Мэй вместе с ним. Быть может, он жалеет о том, что отказался от своего обещания? Что сошел с этого пути, если, конечно, сошёл вообще... Девушка тихонько вздыхает, прикусывая нижнюю губу. У неё есть мысль. Не из таких, какие сейчас крутятся в голове её парня. Лучше. Хотя, если вспомнить, к чему в прошлый раз привела такая идея, так может показаться, что Мэй этого лучше не делать. Но в тот раз все было по-другому. В тот раз она глупо пыталась привлечь его внимание. Он не принадлежал ей тогда. Теперь они вместе, и раз уж девчонка сказала, что сделает все, чтобы её Гуки было хорошо, она сдержит слово. И вот Мэй снова решается. Слегка отпрянув от парня и тем самым заставив его перевести тёмные глаза на нее, Мэй, оставаясь сидеть на коленках на диване, пару секунд просто гипнотизировала Чонгука. Тот смотрел в ответ, ничего не говорил, ждал, точно знал, что она собирается сказать. — Чонгук, я... — и, гипнотизируя его взглядом, она сама будто бы оказалась под гипнозом. Хотя, Юн уже давно в плену этих родных глаз.— Я купила новое нижнее белье, — выдерживает паузу. Черт, ну почему он так смотрит. — Не хочешь взглянуть? А у самой вся спина холодеет. Мэй, нервно сжавшей пальцы на своих коленках, остаётся надеется, что она не сильно покраснела. Хотя, судя по тому, как быстро изменился взгляд Чона – она красная с головы до пят. Мэй кажется порой, что эта небольшая стеснительность у нее никогда не пройдёт. Стоит парню только начать смотреть на неё по-другому, как хочется начать бежать. Но не прочь от него – к нему в руки. Потому что Мэй клянётся, что видит, как чернота будто растворяется в зрачках парня и он снова сканирует её. Господи, просто ответь уже нет или да, Гуки, я не выдерживаю. Чонгук быстро облизывает губы, слегка наклоняет голову вбок – и девушка уже понимает, что это положительный ответ. Она успела познакомиться с этим другим Чонгуком, какой был недоступен ей долгие годы, но какой был безумно желан. — Хочу, — короткий довольный ответ этим глубоким, слегка хриплым голосом. Мыслей, что жрали ещё минуту назад, уже нет. Есть его девочка, которая сама вдруг просится к нему в руки, отчего Чон за секунду заводится, принимая игру. Только играть снова будут по его правилам. — Раздевайся. Мэй тут же теряется, слегка округляя глаза. Ну вот опять. Она мысленно пытается собраться, пока неуверенно выдаёт: — Но я думала, ты сам... — Я сказал раздевайся, солнце, — у Чона глаза уже загораются. Надо же, как быстро переключился, вот только бедная Мэй снова не успевает за его похотливыми бесами, снова в смятении. Но, раз уж сама предложила... И Мэй слушается. Приподнимается несмело, встаёт с дивана голыми пятками на пол. Помедлив ещё пару мгновений, и нервно выдохнув, тянет руку к своей тонкой кофточке на пуговицах, расстегивая их. Первая. Вторая. Чонгук смотрит. Смотрит то за движениями тонких слегка трясущихся пальцев, то на красные щеки, то прямо в глаза. Мэй в такие моменты упасть хочется, коленки сами подгибаются, но она продолжает. Тонкая ткань сползает по плечам; кофта просто падает вниз. Туда же падает и сердце Мэй, когда Чонгук бесстыдно проходится взглядом по её груди, скрытой за чёрным кружевным бельём. Чёрный – любимый цвет парня. Именно этим руководствовалась Юн, когда выбирала его в магазине, но не учла, что Чона мало интересует цвет. Его вообще мало, что интересует, кроме того, как поскорее бы услышать мелодию стонов, которая стала так любима. Мэй тем временем, зацепив пальцами края домашних шорт, спустила вниз по бёдрами и их тоже. Теперь смотреть Чону в глаза она не могла. Глаза под трясущимися ресницами сами уходили в сторону, и, тем не менее, снова возвращались обратно. Потому что то, как смотрел на неё Чонгук... Мэй и мечтать не могла, чтобы парень смотрел на неё с таким диким вожделением во взгляде, словно она – всё, что он хотел в данный момент. Но так и было. Потому что Чону нравилось всё: смущение в её глазах, слегка подгибающиеся коленки, фигура, даже это белье, которое руки чесались уже снять. Мэй хочет – он не в силах отказать, ведь сам хочет не меньше. Парень, облизав взором девушку с ног до головы, хлопает по своей коленке, откидывая голову назад, на спинку дивана, но не сводя глаз с этого несмелого, но тоже желающего продолжения взора его любимых глаз. Девушка снова мнется с ноги на ногу, и лишь спустя время делает несмелый шаг к парню, но тот, не выдержав, сам вперёд подается, нагло хватая Мэй за запястье и резко притягивая к себе, заставляя поудобнее устроиться на своих коленях. Там ей самое место. — Опять не слушаешься, — это наигранное недовольство девчонка принимает за нечто серьёзное и глаза её тут же просят прощения, от чего Чонгук ухмыляется лишь. Кажется, малышка усвоила урок ещё в прошлый раз, но Гук не может не поиграть. Он по-другому не умеет, и раз уж Мэй сумела залезть в его сердце, он познакомит её с каждым тёмным уголком своей души. Широкая мужская ладонь проходится от девичьего плеча вниз к локтю, по талии, к бедру, поглаживает, словно кошечку, пока та смотрит на него выжидающим взором. Хочет, но просить не смеет. Чонгук слегка улыбается. Эти хлопающие реснички, слегка поджатые губы, прямой, но несмелый взор, быстро вздымающаяся грудь. Это его Мэй. Она вся для него. Она всегда была для него. Чон ещё раз опускает довольный взгляд, засматривается. Белье и правда красивое, кружева облегают тело, сидит идеально, да только без него девчонка ему нравится больше. В голову, словно по сигналу врываются картинки прошлых сцен, где Мэй горела в его руках. И это снова заставляет стать Чонгука этим пожаром, который будет греть, а потом сжигать их обоих. Чон сглатывает и подается вперёд, за секунду до соприкосновения к её губам опуская свой взгляд на них. Целует. Мэй тоже навстречу подается, тут же подхватывает, уже более умело. Чонгуку до дрожи во всем теле приятно ощущать то, как его девочка становится более раскрепощенной с ним. Такую Мэй Чону хочется видеть, хочется трогать, хочется целовать ещё больше. И он целует; долго и глубоко, пока ладони уже по-хозяйски мнут ягодицы, иногда слегка шлепают, сжимают, а Мэй в ответ ерзает на его коленях. Чонгук с облегчением понимает, что не боится трогать её, а образ Мэй-которую-нельзя-желать сменяется противоположным. Он сменяется тем, о чем парень раньше не мог даже думать, а теперь это – всё, о чем тот думал. Ладонь с татуировками на пальцах и костяшках скользит вниз по спине, огибает талию. Продолжая утягивать Мэй в поцелуй, Чонгук долго поглаживает её слегка подрагивающий живот, и очень медленно опускает руку к самому его низу. Пальцы залезают под самый край кружевных трусиков, и девчонка тут же нервно вбирает носом воздух, пока парень издевательски улыбается в поцелуй, разрывая его. Гуку не составляет труда найти её глаза, в которых смешались все эмоции мира, начиная со страха и заканчивая желанием. Чон смотрит в эти глаза, в которых сейчас отражается, а сам продолжает дразниться, не занося ладонь полностью под белье, но слегка поглаживая, наблюдая за реакцией. Черт, как же он любит это; Мэй вся красная и с мурашками по телу, но условия игры принимает, глаз не отводит, ждёт, губу прикусив. Чонгук, ухмыльнувшись, вдруг ладонь убирает, вызывая тихий недовольный вздох, и вдоль по животу и ключицам поднимает руку к шее. — Многим нравилось, когда я держал их вот так, — пальцы, словно змеи, окольцовывают шею, слегка сжимают, под ними пульсирует жилка. Чёрные глаза снова смотрят Мэй в душу. — А тебе нравится? Вопрос, на который нельзя ответить отрицательно. Девушка, находясь под пристальным обстрелом тёмных, залитых забавой и желанием одновременно, глаз, не понимает, как выдерживает каждый раз, когда на нее смотрят эти демоны похоти в глазах Чонгука. — Мне нравится все, что ты делаешь. Чон ухмыляется, второй рукой поглаживает её бедро, пока первой аккуратно дергает на себя так, чтобы его губы почти касались шеи Мэй. Парень почти невесомо целует, поднимается к уху. — То есть я могу делать все, что захочу? Юн перестаёт дышать лишь на секунду. — Да, — сглатывает. — Какая смелая девочка, — слышит смешок следом же. Вторая рука парня неожиданно для девушки проникает в белье и Чонгук входит сразу двумя. Мэй давно уже мокрая. Она громко охает, прикусив губу, прячет свои глаза, когда глаза её личного дьявола снова хотят взглянуть в них. — На меня смотри, — его голос проникает в сознание, а Мэй едва ли может противиться ему. И она, раскрывая зажмуренные веки, смотрит несмело томным взором, пока за шею её все еще держит его рука. Кажется, Юн давно под сладким гипнозом. А еще ей кажется, что она так сильно хочет Чонгука, что сейчас не выдержит. Все тело трясет от сладкой томы. Девчонка слегка приподнимается, сама насаживается на ласкающие её пальцы, стонет и мычит. Чонгук, наблюдая за своей любимой картиной, понимает, что Мэй почти уже на пределе. Так быстро. — Кончишь лишь от одних моих пальцев, а? — он усмехается, хотя сам еле держится. Но с Мэй так весело играть. Потому что ей эти игры не знакомы, а вот Чонгук их знает наизусть, и тело Мэй теперь наизусть тоже. Оно на любое его действие отзывается, ему подчиняется. — Чонгук-а, — стон. Такой, что Чонгук и сам уже кончить готов. Член больно упирается в ткань боксеров. Мэй не выдерживает, прикусывает до боли губу, опускает снова зажмуренные глаза. Уже не понимает, что он творит с ней, но ей нравится. Ей действительно нравится все, что бы Чон не делал. И сейчас ей хочется кричать его имя в подтверждение этого. Но парень понимает, что действительно доведёт её одними пальцами и спешит остановиться под громкий вздох разочарования. Теперь в опущенных глазах Мэй даже лёгкая обида, но Чонгук на это улыбается. — Рано, солнце, мы только начали, — берет за подбородок, на себя посмотреть заставляет. Тяжелое, сбитое, быстрое дыхание. Почти уже бордовые щеки. Но она смотрит на него и сама понимая, что это только начало. — Поцелуешь меня? Мэй пытается отдышаться и различать слова одновременно. Внизу все ноет, но она не хнычет, выполняет просьбу, подаваясь вперёд. Замечает, что впервые целует она, а не он. Чонгук, не разнимая поцелуя, снимает её с себя, укладывает на лопатки на диван, заставляя лечь, и попутно раздевается. Мэй, словно почувствовав, тоже руками к нему лезет, помогает одежду стянуть как с него, так и с себя самой. И её белье, которое она так долго и старательно подбирала, летит на пол. Пока душа его хозяйки летит в пропасть, когда Чон начинает целовать шею, ключицы. Мэй просто обожает эти ласки. В такие моменты она хочет подставиться под них вся, словно голодала без них годами. Её тело уже горит в его руках, что без разбора шарятся по ней. Юн в приятном до дрожи ожидании ждёт, когда её, почти доведенную до пика, наградят за терпение. Однако парень вдруг отрывается от неё, сразу же ловя глазами её глаза. Смотрит долго и пронзительно, Мэй не понимает, почему её личный мучитель медлит и что он задумал. Взгляд Чонгука не выдавал себя сейчас, и девушка была слегка растеряна до тех пор, пока Чон вдруг в приказном тоне не произнес: — Переворачивайся. Мэй глаза округляет. Нервно сглатывает, но слушается. Как только глаза парня больше не видят, девчонку лёгкий страх пробирает. Она ощущает, как Чон вдруг склоняется над ней, дыханием шею обдает, её руки в свои хватает и ставит на спинку дивана, заставляя о тот опереться. — На коленях поднимайся. Мэй приподнимается, упираясь коленями в матрас, тут же чувствует как парень свою ладонь к внутреннему сторона бедра приложив, разводит её ноги, пристраивается. Юн успевает услышать только то, как рвётся обёртка презерватива. Чон толкается резко, Мэй только охнуть успевает, руками покрепче стараясь держаться. Не видеть его лица – непривычно, но она возражать не смеет, да и как-то не до этого становится, когда парень склоняется к ней, проводит рукой вдоль по шее, обхватывает, сам плечи её целует, быстро двигается. И эта грубость вперемешку с нежностью Мэй крышу сносит. Она перестаёт думать вообще и просто отдается новым ощущениям, какие Чонгук ей дарит. У него, безусловно, в копилке ещё много интересного, что он может с ней сотворить, что может заставить сделать, и Мэй хочет испробовать это все. Пусть не жалеет её, пусть наслаждается, потому что она наслаждается тоже. Она – для него одного. Он – для неё одной. Чонгук чувствует, как под пальцами, что тонкую шею обхватывают, рождается каждый стон, каждый вздох, как сплетается в его любимую песню, ему одному посвящённому. Только он мог быть её слушателем, и он будет. Ни о чем, кроме девчонки, покорно ему в руки отдавшейся, не думается. Парень снова нагибается к ней, его ладонь теперь скользит с шеи по животу, груди и обратно. Затем ложится на её ладонь, что лежит на диване. Чон переплетает их пальцы и входит жёстче – взамен получает ещё более громкий стон, снова хватает за шею, желая чувствовать, как эти стоны выбиваются из её горла с каждым его толчком. Демоны внутри ликуют, радуются, что хозяин им волю даёт, что позволяет телом, которое ему одному позволено видеть, вертеть, как хочет. Гук теперь уже и не вспомнит, как трахался с другими. Что ощущал тогда? Ничего, кажется – просто удовлетворение, просто потребность. Сейчас он ощущал всё. Самое яркое и дикое удовольствие, какое способен был ему дать этот мир, он дал ему в виде стонов Мэй. Чонгук отрывается, убирает руку, а Мэй чуть ли не валится вперёд, но парень знает, как заставить её красиво для него выгнуться. Он, ни на секунду не прекращая грубые толчки, ладонью по её спине проводит, аккуратно, с особой нежностью разбросанные волосы вместе собирает, сцепляет в руке. Парень наматывает её тёмные пряди на кулак, дергает на себя, заставляя девчонку прогнуться в спине с громким вздохом, вылетевшим из неё, скорее, из-за неожиданности. Мэй едва ли держится руками за спинку дивана, потолок и стена плывут, перед глазами пелена, но она все равно следует за его рукой, тянущей её за волосы, выгибается. Не падает только потому, что второй рукой Чон её за талию держит, на себя глубже насаживает. С каждой секундой реальность остаётся где-то позади, и единственное, что Мэй продолжает чётко помнить, это то, что она принадлежит Чонгуку. А он ей. — Когда-нибудь представляла, как я трахаю тебя? — он издевается. — Нет, — и Мэй решает поиздеваться тоже, пускай и еле говорить может. Весь воздух уходит на стоны. — Врёшь, — толкается грубо, Мэй, не удержавшись, падает на локти, мычит, ей кажется, у нее коленки стёрлись. Но у Юн есть правда, которая парню понравится. — В реальности ты делаешь это лучше. — Забавно, что сравнивать ты можешь меня настоящего только со мной же в своих фантазиях, — длинные пальцы сжимают талию крепче. Теперь Чону было даже любопытно, сколько раз он владел Мэй в её мечтах. Каким она представляла его? — Никому другому я бы не... — Да я этому другому руки бы оторвал. Мэй не сомневается. Теперь она точно не сомневается, что ни с кем другим, кроме как с Чонгуком, у нее не получилось бы ничего. Не позволила бы она сама, не позволил бы и парень, который сейчас снова просто не дал понять девчонке, что произошло. Юн успела лишь сообразить, что крепкие руки подхватили её, перевернули и уже через секунду она упала спиной на диван, тут же найдя глазами лицо её мучителя. Но эти муки были столь сладки, что в Мэй уже не было ни капли страха. Пускай она и растерянно смотрела на Чонгука, а все же с нетерпением ждала дальнейших действий. Потому видела, как пламя на дне его зрачков горит так, что она этот жар всей кожей чувствует. Парень её оглядывает; запыхавшуюся, но жаждащую продолжения, ухмыляется, довольный работой и спешит продолжить. Он грубо её за колено татуированной рукой хватает, к себе пододвигая, затем то в сторону отводит. Взгляда с неё вбирающего, жадного, не сводит. Мэй тяжело дышит, и смотрит в ответ, улыбается даже слегка, будто показывает, что не боится, пусть, что хочет, делает, её это пугает и нравится одновременно. Чонгук ловит каждую эмоцию на лице, по новой заводится, склоняется, подхватывает под ягодицы, резко входит – Мэй выгибается. Он ловит её приоткрытые, до покраснения исцелованные им губы и снова в поцелуй утягивает. Девушка немедленно отвечает, руками хватается за его спину; расцарапать грозится, но не специально. С каждым его сильным толчком ей тяжелее понимать, что происходит. Дикое удовольствие, только растущее желание, огонь на дне его чёрных зрачков, томные вздохи обоих, долгие и короткие поцелуи – она тонет во всем этом. Тонет в нем прямо сейчас и не боится захлебнуться. Чонгук берет много и долго, но Мэй все стойко выдерживает, всю себя отдает, ни капли не жалеет для него. Пусть, сколько хочет, жажду свою утоляет, она выстоит, более того, сама дразнить его будет. Пусть только не отрывается, пусть только тонет вместе с ней в этой любви, которую принимать начал, и отдавать тоже. Потому что Мэй хорошо, так хорошо, что она обо всех своих бедах забывает, раны, которые он же и оставил, затягиваются полностью, стоит ему губами к ним прикоснуться. Девчонка всеми силами старается на его ласки ответить. Целует, лихорадочно в любви признается, сдаётся ему вся полностью, любой быстро брошенный приказ исполняет. Чонгук трахает её под так приятное ушам "еще", иногда сменяющееся на его имя, и сам забывается, безмолвно отвечая на каждое её "я люблю тебя".

***

Она уснула. Уставшая, измотанная, но довольная, Мэй быстро отрубилась, уткнувшись носом в мягкую подушку и теперь сладко посапывая, иногда ворочаясь. На её щеках все еще был румянец, тело пробивала сладкая тома, ноги были ватными, а сердце наполнено свежей порцией самой чистой любви к тому, под кем стонала ещё пятнадцать минут назад. Чонгук не спал. Нацепив на себя пижамные шорты, сидел на краю постели, думая присоединиться к сладкому сну своей девочки, но все еще не сделал это. Лишь неотрывно глядел на Мэй. Иногда рука его тянулась к нежной, бархатной коже, но так и не касалась её. Словно теперь он боялся обжечь, несмотря на то, что целый час до этого только и делал, что жёг. До тла. Их обоих. Но сам почему-то до конца так и не сгорел, сон не шёл, а вместо него ползли какие-то странные мысли. Чон старался не концентрироваться на них, фокусируя взор только лишь на своей малышке, но тогда ему стало казаться, что он слышит смех. Такой противный, надрывающийся, словно кто-то там, за пределами тёплой постели, в которой спит его личное солнце, рвёт глотку. Кричит. Чонгук знает, что этот крик посвящается ему. Чонгук знает – это его тёмная сторона. Не мертва. Не сгнила ещё, хотя он от нее отказался, отмахнулся, погнал прочь, решив теперь зализывать раны любовью, а не чужой кровью. Чонгук сам так решил. Он больше не будет убийцей, потому что есть, ради кого им не быть. Появилась надежда, что он может стать нормальным, может дать себе и Мэй того, чего они оба хотят. Но разве может человек, слепо идя одной дорогой восемь лет, так быстро свернуть с неё? Забыть про путь, кровью измазанный, словно его и не было? Этот как наркотик. Эта месть и была наркотиком, и, кажется Чонгуку, он знакомится прямо сейчас с таким понятием, как ломка. Пока одна жажда временно удовлетворена, другая рвётся наружу из последних сил. Чувствует свою кончину, а потому бьётся в разы отчаянее. Сильнее. Клокочет, стучит кулаками изнутри по его грудной клетке и, кажется, принимается уже за кости, ломая их. Вот так просто, Чонгук? Так просто ты отказался от обещания, взамен дав новое. Думаешь, ты сдержишь его? Думаешь, ты способен хоть на что-то, кроме отражения в зеркале монстра? Демоны шепчат. Тебе больно, Чонгук, говорят, но эту боль можно убрать. Уничтожить. Полностью. Давно уже пора положить конец. Этой ночью. Этой ночью нужно со всем покончить и плевать, где сейчас жертва. Её можно найти по запаху будущей крови. Очень быстро, Чонгук. Мэй и не узнает, ты убьёшь двух зайцев сразу или сдохнешь сам, неся в себе эту обглоданную кость, впившуюся в кожу. Лучше воткни её тому ублюдку в глотку. Не отрицай, ты хочешь этого, Чонгук.

***

Датчик красной кнопкой мигает на тускло горящем экране. По месторасположению Тэхён сейчас в одном из самых элитных заведений этого грёбаного города и, кажется, он там очевидно не один. Нет. Этот хвост не поперся бы туда, не будь в этом острой надобности. А какая тут может быть надобность разве что кроме той, что в этом ресторане сейчас сидит толстый полудурок. Вот ведь урод. Как почуял, что личный маньяк его отступил, так сразу рванул на свободу, как из клетки. Лучше бы ты там и сидел, загнанный в угол, затравленными глазами смотрящий и умоляющий не причинять боли. Боль – слово, идеально Чонгука описывающее. Не сказать о нем лучше, как о боли, которую он носит и взращивает в себе годами. Не сказать о нем лучше, как о том, кто эту боль хочет подарить последнему живому, кто являлся причиной её рождения. Чонгук тормозит за поворотом перед заведением, глушит мотор и сидит в машине еще пару минут. Потому что знает, если выйдет – может сюда уже не вернуться. Потому что понимает, если и вернётся – то точно уже не тем, каким является сейчас. Кто-то из них двоих с Джоном должен умереть: или эта жирная тварь или он, живущий ради его смерти. Только ли ради смерти его? Чонгук выходит из машины. Ночной осенний воздух врывается в растерзанные изнутри лёгкие. В кармане чёрного пальто пистолет. Парень принарядился, в конце концов, этой ночью празднуем чью-нибудь погибель, но вот чью? Он выходит из поворота, следует прямо к заведению. Когда проходит мимо фонаря, то кажется, словно тень его отбрасывает рога. Точно. Сам уже превращается в одного из них, что появлялись с каждым приступом агрессии. Но все, что происходит сейчас – один большой приступ. И каждый шаг даётся тяжело: каждый шаг отдается гулким звуком в звенящих ушах. Чонгук перестаёт слышать мир вокруг, тот затихает, в ужасе наблюдая за тем, как крадётся кровожадный зверь. На когтях его запекшаяся кровь, в глазах пелена, в сердце... Сердце не бьётся. Сердце бьётся только в Чон Чонгуке, любящем свою девочку, но никак не в этом чудовище. Куда ты идёшь? Орёт внутренний голос. Демоны зажимают ему рот своими корявыми лапами. Парень решает зайти с заднего хода. Так больше шансев, что его не успеют остановить до того, как он сделает то, что должен. Чонгук знает. Знает даже, в каком углу ресторана его жертва до поздна сидит. Любила сидеть раньше, по крайней мере, пока не поняла, что её свиную тушу хотят пустить на убой. Но вкусы закоренелого мужика не меняются. Гук знает, что Джон там. Он чувствует его. А в подтверждение своим чувствам еще раз бросает взгляд в телефон. Глупый Тэхен... Датчик показывает, что верный хвостик своего босса рядом, и Чон даже догадывается, что тот на стороже. Ждет, придет ли смерть по кормящую его руку или нет? Придет. Чонгук скалится. Он откусит эту руку по самое плечо и потом запихнет её мерзавцу в глотку. Так хотелось бы... Так хотелось бы сделать с ним многое. Страшные вещи. Но чудовище и само понимает, что довольствоваться придётся меньшим – метким выстрелом с расстояния. И, едва ли выстрел состоится, голоса в голове Чона стихнут, он уверен. Наступит мёртвая тишина. Что за ней?.. А за ней... — Что ты здесь делаешь? — слышится в левое ухо, и Чон тормозит. — Стой! Щелчок курка. Монстр окончательно замирает и медленно поворачивает голову. Смешно. Рядом с ним стоит этот самый хвост, у которого коленки трясутся и лицо цвета белого мрамора, вся кровь, видать, от страха покинула тело. Но, что более забавно – это недоразумение тычит в него дулом. Так смело, ровно, прямо. Но ужасом пропитан весь воздух вокруг. Боится сейчас не Джон, нет, этот урод ещё не знает, что по его душу пришёл сам дьявол. — Ты знаешь, за чем я здесь, — щурится, сам себя исправляет. — За кем. В теле недовольно шуршит дискомфорт, порывая продолжить свой путь. У Чонгука нет ни времени, ни желания болтать. Нет сил сейчас бороться с этим придурком, который думает, что остановит его. Да Тэхен – последний, кому это под силу. — Чон Чонгук... — Заткнись, — он вздыхает, на секунду прикрывая веки. — Прости замолчи, — громкий выдох. Как же бесит. Руки сжимаются в кулаки и разжимаются обратно. — Ты всего лишь жалкая шавка толстого урода, ты не знаешь ничего, — говорит спокойно, даже тихо, но ощущение, будто орёт шепотом. У Чонгука действительно ни времени, ни желания болтать. Более того, он знает, что Тэхен не выстрелит. Но он все равно стоит и говорит это ему. Зачем? Пустая трата времени, Чон, иди, куда шёл. Смысл оттягивать то, что все равно случится? — Нет, знаю, — даже голос у юноши дрожит, но он все равно продолжает направлять пистолет. Пустое ощущение контроля над ситуацией. У убийцы сейчас в руках ничего нет, но он все равно вооружён. Тэ видит это по его глазам. Они налиты кровью. Кажется, крышу ему окончательно сорвало, не выдержал, примчал сюда. А ведь Ким говорил Джону не вылезать пока что из норы, и к чему это привело? Сейчас он и сам подохнет от рук монстра. А Тэ всего лишь хотел заработать денег... Почему же никто не предупредил, что у богатых дядь есть кровожадные мстители? — Что ты знаешь? — злая усмешка. — Что... Что ты потерял брата из-за моего босса и его бывших друзей, — отвечает быстро, чётко, боясь, что убийца скоро потеряет интерес и, прикончив его, пойдёт за главной целью. — И ты мстишь. И ты убил уже двоих. Но у Чонгука кредо на убийство тех, кто не причастен к смерти Хосока. Возможно, именно поэтому Тэхен все еще жив. Чон нервно шевелит желваками. — Верно, — поджимая губы, кивает словно ребёнку, отгадавшему загадку. — И я убью и его тоже. Потому что умру сам, если не прибью. — А если и убьёшь, не будет ли тебя ждать тот же конец? Вытянутые руки устали держать пистолет. Но он и только он придает мнимую надежду на то, что прямо сейчас можно все изменить. Вспять не повернуть. Брата разбитого перед ним человека не вернуть, но будущее... Его ведь можно построить так, как угодно, и прямо сейчас Тэ клянётся, что, если выживет – свалит от Джона нахрен. Если выживет. — Чтобы убить его, тебе придётся положить много людей, — констатирует. Чонгук молчит. — Не будет ли такая победа больше похожа на поражение? — Запугать меня пытаешься? — конечно Чон в курсе, что людей Джона внутри много. Именно поэтому он и не рассчитывает, что выйдет оттуда, как ни в чем не бывало, но... Если действительно не доберётся до жертвы, пока будет раскидывать остальных, то что тогда? Это сразу уголовное. Покушение. Из связей у Чонгука – наркодиллер и студент магистратуры. И нет, Чонгук не даёт заднюю, потому что боится. Чонгуку страх неведом давно. Но он вдруг понимает, что черти в голове выбрали неудачный момент. Риск велик, да и... "Я не буду делать этого ради тебя". Чьи-же это слова, Чонгук, не припомнишь? Нет. Кулаки снова сжимаются. Нужен всего один точный выстрел. С расстояния, даже пробиваться сквозь охрану не придётся. Всего один выстрел. И свобода. И Мэй, проснувшаяся утром и не обнаружившая его в кровати. Что будет с ней, когда она узнает? Как будет она смотреть ему в глаза после того, что он сделает, пообещав ей, что остановился? Но всего один выстрел... И тьма. А точнее – тюрьма. Там монстрам и чудищам самое место. Там место для таких, как ты, Чон. Ты же сам это знаешь. Джона не достать, не потеряв при этом себя. Свобода–заключение. — ... Но прошу тебя подумать, — ах, так Тэхен всё это время что-то бормотал. Его слова и сейчас долетали будто сквозь купол. — В последний раз подумать. Ты не вернёшься домой этой ночью, если убьёшь его. Возможно, никогда уже не вернёшься. Кто ждёт тебя дома? — Тэхен знает ответ и все равно спрашивает. Потому что давно понял, стоит лишь заикнуться про ту девчонку – настрой убийцы колеблется. Он колеблется и сейчас. Чонгук вдруг обнимает руками лицо, затем залезая пальцами в чёрные пряди, сжимая их с силой. Взгляд стеклом застыл на тёмном асфальте под ногами. Из приоткрытой двери чёрного хода доносятся голоса. Среди них затерялся и голос его жертвы. Последней. Самой сладкой. Желанной. Такой, что душу всю изворотила. Где же, где же тот горящий этим Чон Чонгук? Почему он не рвётся в бой? Почему вместо него стоит что-то жалкое, слабое, потерянное, лишенное рассудка? Кто ждёт его дома? Какой же он лжец. Он столько всего обещал своим родным людям и не в силах выполнить ни единой клятвы. Слабак. — Ты хоть знаешь, куда тебя эта месть приведёт? — Знаю, — обречённо. — Я туда восемь лет уже иду. Тэ даже растерянно опускает руку с пистолетом. Пару минут назад перед ним стоял готовый рвать и метать, готовый убивать. Сейчас перед ним стоит одна большая обреченность. Чтобы все это по-настоящему закончилось, чтобы наступил тот самый покой, та самая свобода, убить Чонгуку надо явно не Джона. — Возьми... — Тэхен, потянувшись в карман в куртке, вытащил оттуда конверт. — Возьми их, — протянул в сторону увядающего на глазах человека. В глазах Чонгука такая потерянность, словно он только что потерял всё. Может, так и было? Он даже не взглянул в сторону конверта, бездумно развернулся и захромал прочь. Куда-то. Тэхен ещё долго смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за дальним поворотом.

***

Отчаяние. Подходящее ли слово? А какие ещё есть слова, выражающие утрату, разочарование, опустошение и отвращение одновременно? Куда он шёл сейчас, не знал. Зато прекрасно помнил, куда шёл целых восемь лет своей жизни. Он пророчил себе победу, сладкую, отомщение за брата. Он видел себя в конце дороги в крови. Вот только неужто это его собственная кровь? Не хочется даже смотреть на свои руки, парень и так чувствует на них что-то склизкое. А может, это бензин, и сейчас кто-то бросит зажженную спичку и он сгорит к чертям. Огонь. Огня был полон тот семнадцатилетний Чон. Огонь этот сжег давно все, есть лишь дым, который Чонгук по ошибке все еще принимает за огнево. Это убеждение. Привычка. Он словно впервые за восемь лет отводит самого себя за руку в сторону и смотрит на себя. В голове один вопрос: что ты с собой сделал? В кого превратился? В то чудовище, каким Хо пугал в детстве. Что ты сделал, Чонгук? На безлюдной улице слышится только завывающий где-то наверху ветер. Чонгук стоит среди этой пустыни один. Еще и остановился на мосту, откуда-то снизу доносится шум небольшой реки. Только она и луна свидетели его беды, его потери и раны. Он весь в ранах, истекает кровью, пока в голове продолжает гулом звучать голос недовольного брата. Так тошно от его упреков. Хотя, брат ли это? Это демон в голове Чонгука и пора его уже оттуда вытравить. Парень смотрит на пистолет. Там одна пуля – одна жалкая пуля для Джона. Ведь Чон не давал себе даже права на ошибку. Вкус освобождения был бы слаще, застрели он урода единственной пулей. Но что теперь делать с ней? Пустить в воздух или себе в висок? Чонгуку по душе второй вариант. Как глуп он был, когда подумал, что для него есть шанс в этом мире. Да этот мир плюется такими, как он. Так что всё это еще одна большая ложь. Из неё состоит, кажется, вся жизнь Чонгука. Нужно избавить себя от этого – избавить себя от боли. Чонгук медленно прикрывает глаза и подносит пистолет к виску. Таков ведь был конец? Потому что с тем, что он растил в себе восемь лет, не живут. Избавить от этой боли. Встретиться с братом.