от колыбели до могилы;

Жизнь — это бесконечная битва, в которой все — проигравшие. «Я ем тишину ложками» Майкл Финкель.

      Мелисса режется бумагой.       И приходит в себя. Как-то слишком отрешенно смотрит на капающую с пальца кровь и реагирует только тогда, когда её за плечо дёргает Илона. Она хватает её за руку и смотрит на порез.       — Мэл, ты как всегда, — суетится, палец заворачивает в платок и мягко улыбается. — Пойдём.       — Куда? Всё нормально, — она дёргает руку, но Илона упрямая. Она ведёт её в туалет университета. Она промывает рану, клеит пластырь. Илона не закатывает глаза, потому что Мелисса её-всё-ещё-подруга. Потому что Илона видела её до траура, они со школы вместе. Она не может её оставить. Рукой убирает выбившуюся прядь со своего лица и говорит:       — За тобой приедут?       — Нет. Я не хочу домой, Ил. Поехали к тебе.       Мелисса избегает тишины. Мелисса почти не остаётся одна, боится собственных мыслей. Они лезут ей в голову, они заползают в самую подкорку, выворачивают-переворачивают наизнанку её нестабильную стабильность.       Мелисса цепляется за Илону, как за спасательный круг. Мелисса цепляется пальцами за её руку и тянет к себе. Она и физически, и морально старается схватиться за друзей, за последний глоток свежего воздуха. Ей требуется хоть что-то нормальное в этой жизни. Хоть что-то из её прошлого. Мелисса спешно складывает тетради в сумку и выходит из университета.       Мелисса почти переезжает к Илоне; в огромном поместье оглушающая тишина, и она сводит с ума. А у подруги квартира. У неё родители и жизнь более менее стабильная. Мелисса стремится к такой стабильности, но продолжает тянуться к бутылке с красным вином.       Здесь, в квартире лучшей подруги, как-то нормально. Отпускает. Ей не надо проходить мимо комнаты родителей и смотреть на пепельницу отца на кухне. И почему Агата до сих пор её себе не забирает? Агата предпочитает в их доме вообще ничего не трогать. Только в библиотеке книги перебирает, кое-что меняет, пыль стирает с гигантских книжных стеллажей.       Мелисса снимает с себя одежду. Из рубашки на пару размеров больше вылезает и надевает пижаму, которую оставила здесь очень давно. Илона приносит ей мятный чай, почти ледяной, и вазочку со сладостями. Илона садится на кровать рядом с ней, пока Мелисса раскладывает тетради с конспектами по разным предметам. Она путается в собственных записях, но потом собирается с мыслями и открывает список домашних работ.       Мелисса старается всё забыть. Старается стереть себе память и начать жизнь сначала. Прошлое не определяет твоё настоящее. Так ей говорил отец. Так она говорит себе. Она пьёт чай и успокаивается. С ней всё хорошо. Будет. Точно будет. Всё наладится.       Илона старается ей помочь держаться на плаву. Она не даёт ей утонуть в своих воспоминаниях и погрязнуть в прошлом. Илона помогает. Она делает для Мелиссы гораздо больше, чем может. Делает больше, чем вообще возможно сделать для человека с посттравматическим расстройством. Илона говорит, что у неё затяжная депрессия, и лишь сжимает руку.       Мелисса делает уроки, пишет истории болезней. Ей тяжело даются задания, но она старается. Сейчас это самое нормальное в её жизни. Самое адекватное. Мелисса делает пометки карандашом и ошибается в дозировке препарата.       — Чёрт, — шипит себе под нос и закатывает глаза.       — Да всё нормально, я тут тоже не всё разобрала. Вот это вот что?       Они разбираются с травматологией. Разбираются, и Мелиссу наконец-то отпускает. Она улыбается подруге и исправляет собственные ошибки. Ошибки этой жизни, к сожалению, исправить гораздо труднее, чем ошибку в истории болезни, но она не думает об этом.

***

      Агата стреляет. Методично чётко, в самый центр. Она не переводит дыхание, не меняет стойку. У неё язык к небу присох, запах пороха щекочет лёгкие, заставляет вдохнуть чуть глубже горячий воздух и закашляться. Агата опускает оружие только тогда, когда патроны в обойме заканчиваются, и роняет руки на стойку. Она смотрит на мишень. У неё перед глазами всё расплывается; смаргивает пелену и восстанавливает дыхание.       В тир заходит Физик. Он ничего ей никогда не говорит. Агата прошивает его тяжелым взглядом и молча меняет магазин. Серёга встаёт рядом. На них давит тишина. Между ними словно электрические разряды проходят. У них всегда так. У них никогда не будет просто. Так думает Агата. Её мысли путаются, и она сухо сглатывает.       — Почему Батя до сих пор нас не собрал? — говорит Кальман.       Физик поворачивает голову в её сторону. Физик смотрит и почти не сводит глаз с её губ. У него взгляд слишком одурманенный, слишком обезумевший. Он на неё по-другому вообще не смотрит. Агату плавит под его взглядом.       — У них нет информации.       — А то, что я принесла вчера утром? — слова давят на горло. Агата прикрывает глаза на пару секунд, не больше трёх, и смотрит на Физика.       У них всё сложно. Потому что он многого от неё хочет. Потому что Физик с ума сходит от её тела. Ублюдок. Думать не может ни о чем больше рядом с ней. Им работать надо. Они чертов спецназ. У них эмоций и отношений по уставу быть не может. Бизон им ненавязчиво напоминает об этом. Вот только Серёга ничего сделать с этим не может.       — Пригову нужны какие-то подробности.       Агате хочется свернуть им всем шею. Хочется заявиться в кабинет к генералу-майору и наорать на него, что они попросту тратят время на поиск этих подробностей. Что они не нужны, что им надо быстрее ловить этих гадов. Для них любое промедление — страшная ошибка. Кажется, всё это понимает только Агата.       — Он издевается, да? Какие к чёрту подробности?       — Агата, — он делает паузу. Она знает, что он сейчас скажет. Что будет читать ей нотации. Что она солдат. В её голове ничего не может быть кроме планов на будущую операцию. Она должна делать то, что прикажут. Физик предпочитает говорить, что они должны действовать по уставу. Обязаны.       — Нет, Серёж, молчи. Ты сейчас не в том положении, чтобы говорить мне об уставе.       — А что поменялось, Ада? — он делает шаг. Агата тяжело вздыхает. Отодвигается почти рефлекторно и опускает глаза. У них всё сложно. Она чувствует себя загнанной. Физик слишком много знает. Слишком много видит. От него уже не получится ничего скрыть. Он вскрывает её старые раны, болезненно так, без всякой анестезии. Агате хочется вколоть себе побольше лидокаина и больше никогда не видеть капитана третьего ранга.       Агата ничего не может сделать. Выставляет стены и баррикадируется. Ей проще спрятаться за новыми ограждениями, чем показаться слабой. Даже в его глазах. Особенно в его глазах. Физику не должно быть дела до её жизни. До её дома, до её семьи. До всех её внутренних ран. Ей больно. У неё как будто рёбра ломаются от тяжести воздуха. Диафрагма едва ли не лопается от этого. Она буквально чувствует, как внутри неё всё трещит.       Агата не справляется. Она не справляется. Это просто факт. Она хочет кричать и крушить всё вокруг, но она молчит. Улыбается Физику так, словно ничего не было. Как всегда. Так проще.       — Агата, нам надо поговорить.       — О чем? — она снимает наушники с шеи, кладёт их на стойку. Её движения слишком резкие, слишком чёткие. Серёжа приближается к ней, а у неё неон перед глазами пляшет. Она тяжело дышит, воздух рядом с ним воспаляется-раскаляется-жжётся. — Мне кажется, нам нечего обсуждать.       Он подходит. Он практически напирает. Агата ломается под тяжестью его слов. Он почти обезумевши прижимает её к себе, губами мажет по шее, по губам, по скуле. Агата не сопротивляется. У неё легкие судорогой сводит, и она цепляется за его шею, ногтями впивается в кожу. Её эта помада по щекам, по подбородку, на его губах отпечатком. Напоминанием, что он сорвался. Опять не смог. У Агаты дыхание слишком загнанное, когда он пальцами впивается в её бёдра. Ладонями проводит по ягодицам, вжимает, чуть ли не вдавливает-впечатывает её в стойку этого блядского тира.       Здесь всё кричит о том, что они должны остановиться. Что её руки слишком шало водят по его телу. Она расстегивает ремень его брюк. Здравый смысл умирает быстро.       Физик уже пальцами за ее бёдра, за задницу цепляется и непроизвольно выдыхает ей куда-то в шею, стоит ей только провести чуть по члену. И хочется её образумить, остановить, но только лишь на пару мгновений.       И всё летит к чертям. Как всегда. Он дышит ей в шею, пока она руками ведёт по телу, пока оставляет поцелуи на челюсти. И ему хочется, чтобы она руки убрала. Но он чувствует близость её тела, аромат духов, что мешается с запахом сигарет. А она почему-то замирает, дыхание всё никак восстановить не может.       Она совершенно одичало на него смотрит, соображать пытается.       — Что же я делаю, — и ей не нужен ответ на этот вопрос. Она его прекрасно знает. Они оба обезумевшие, совершенно съехавшие с катушек. Агата медленно руки убирает, и ему хочется, чтобы она прикоснулась ещё раз. У него стояк слишком болезненный, а она отходит. Физик давит в себе любое желание последний раз зацепиться пальцами за её тело, удержать.       Она уходит, ничего не сказав. Даже не взглянув на него. Ему хочется так по-идиотски остановить её, попросить не уходить. Не так. Не сейчас. Но ей удаётся ускользнуть, испариться.       И она могла бы показаться миражом, галлюцинацией, его сном.       Только он так и остаётся стоять. С расстёгнутыми штанами и ее помадой на губах. Кулаками бьет о стену, до крови сбивает костяшки. И злость возвращается, как будто никуда и не девалась. В отличие от Агаты.       Агата убегает, потому что не знает, что делать. Они постоянно сворачивают не туда. Они взрослые люди и прекрасно всё понимают. Только, блять, понимать с каждым днём становится всё труднее. Они могу списать всё на больной и прогнивший мир, потому что сваливать вину друг на друга и перекладывать ответственность выходит как-то слишком хуево. Но они просто больные. Оба.       Им надо работать. Агата сворачивает в ванную комнату, но не «Смерча», а в ту, что в другой части здания. Помаду смывает с подбородка, с щёк, с губ. И холодной водой брызжет на шею. Её кожа горит там, где были его губы. Она слишком отчётливо чувствует его поцелуи на себе, его руки на себе. Это ненормально нахуй. Им надо завязать, как с самой вредной привычкой. Потому что это до добра никогда не доведёт. Ничего из этого не выйдет. Кто-то из них испортит службу другому. И точка.       Она заходит в кабинет Булатова. Командир смотрит на неё как-то слишком странно, словно хочет что-то сказать. Но слова застревают и в его горле. Она улыбается слишком приторно и садится напротив.       Говорит:       — Что там с Владимиром Викторовичем? — получается спокойно, размеренно. Получается как всегда. У неё, наверное, нервы железные, раз она до сих пор не ворвалась в кабинет генерала-майора и не кинула ту папку ему прямо на стол, прямо перед нос, как обухом по голове. Раз она до сих пор сидит тут и решается сперва поговорить с Батей. С ним как-то попроще. Он ведь ещё не генерал.       — Ты же знаешь, что ему нужны детали, — и она закатывает глаза, слишком откровенно-раздраженно выпускает воздух из лёгких. Секунду назад она обжималась со своим сослуживцем, пока весь их ебучий мир шёл ко дну. Она закидывает ногу на ногу и выпрямляет спину. — Тут появилась новая информация, несколько архивных сводок и вот, досье. В общем, Рита собрала всё, что могла, но…       — Не против, если этим займусь я, а не люди из технического? — она забирает папки: огромную стопку каких-то распечаток и две архивные папки с досье. Нос морщит от запаха пыли. И почему они в век цифровых технологий до сих пор возятся с бумажными документами? Агата возвращает взгляд на Ивана.       — Ты не обязана этим заниматься. Тебе лучше отдохнуть, — и начинает откуда-то издалека, заботливо так, что Агату прошибает.       — Нет, спасибо. Я в порядке, — и повторяет это почти как мантру. С едким привкусом табачного дыма на языке и с кофеиновой зависимостью, это помогает лишь условно. — Я заберу?       — Думаю, ты бы могла взять кого-нибудь себе в помощь. Из наших.       И она все понимает. Дело не в том, что ей одной тяжело. Она прекрасно справляется одна. Она за ночь перелопатила целую гору документов. Здесь банальная математика: вдвоём они справятся быстрее, чем она одна. А времени у них нет.       — Спасибо, Бать, — улыбается и выходит из кабинета. Ей надо Физика выкинуть из головы, забыть о нём, как о дурном сне, но она никому это больше доверить не может. Остальные ничего не знают. А с Физиком хоть и трудно, но уже почти что привычно. Она справится. Как всегда.       Физика находит в комнате отдыха. Мокрые волосы, не застегнутая форменная рубашка поверх футболки. Он был в душе. Агате бы он сейчас тоже не помешал, чтобы немного мысли привести в порядок. Но у неё слишком идеальная укладка, слишком яркий макияж. Фасад безупречности, никто не забыл про него.       Он не смотрит на неё. Он читает книгу и не обращает на неё внимание. Агата набирает воздуха в лёгкие и прикрывает глаза на секунду, на две. Она садится рядом, осторожно так.       Она говорит:       — Нам надо работать.       — Да, я помню. Ты всегда так говоришь, когда сбегаешь, — и получается как-то слишком остервенело, почти злостно и с агрессией. Агата морщится, обиду пьёт залпом.       Она смаргивает грусть.       — Мне нужна твоя помощь. С деталями, — и ждёт. Он не может ей отказать. Как бы он не был зол, он так не поступит с ней.       Почему она так в нем уверена?       Физик кидает на неё взгляд, смотрит на стопку документов и всё понимает. Сейчас ей нужна помощь с бумажной работой. Сейчас она просто не выдержит такой объём.       Физик сбавляет обороты.       — Конечно, я помогу, раз Пригову нужны детали. Но в следующий раз оставь это Багире, — она не кивает. Молча поднимается на ноги и с вещами выходит из комнаты. Он пальцы запускает в волосы и чертыхается под нос. Задеть Кальман бывает так просто. Особенно ему. Особенно тому, кому она доверяет. Книгу бросает на диван и быстрым шагом идёт в сторону парковки.       Агате надо было прикинуть, что звать Мыцика не такая уж и хорошая идея. Она слишком самонадеянная идиотка, которая все держит под контролем, кроме собственной жизни. У неё руки трясутся.       У них целая стопка бумаг. Огромная куча того, что надо проверить и найти хоть что-то ценное. Они начинают разбирать этот завал молча. С кофейником и бутербродами на журнальном столике в кабинете девушки. Она сидит за своим рабочим столом, он на диване.       Через три часа работы они оба сидят на полу и что-то отмечают в бумагах. Агата отодвигает эту макулатуру от себя и пальцами зачёсывает волосы назад. На ней нет макияжа, и теперь можно прикрыть лицо руками, устало потереть глаза и постараться согнать сонливость. Она слишком мало спит, чтобы здраво мыслить. Без задней мысли тянет руку к плечу Сергея, чтобы поправить рубашку.       — Не трогай меня, — и получается слишком серьёзно и резко. — Пожалуйста, — добавляет гораздо мягче. Она отдергивает руку.       — Ладно, — и берет папку с документами, почти прячется за ней от него. И глазами впивается чётко в текст перед собой, губы поджимает. Она всегда так делает, чтобы не разрыдаться. Какой же он мудак. Тянет её на себя, обнимает, прижимает.       — Прости, пожалуйста. У меня из-за этого всего нервы сдают совсем. Прости, — и не задумываясь целует в висок, руками ведёт по спине. Она лишь удобнее голову устраивает на его плече и говорит как-то слишком тихо:       — Мы никогда не перестанем ссориться, да?       Он нервно усмехается. Для них это хотя бы привычно. Буднично. Хоть что-то в состоянии войны, что кажется нормальным. То, что было до этого. В их прошлой, почти что нормальной жизни.       Они продолжают работать. Комната как-то слишком быстро наполняется дымом, когда Агата в очередной раз тянется к пачке сигарет. И Физик собирает разбросанные по полу документы где-то спустя пять часов. Когда наручные часы показывают, что уже раннее утро и им вставать через пару часов. И только когда раскладывает бумаги в ровные стопки на её столе, замечает, что Агата спит. На диване, с папкой в руках.       И Физик не решается её разбудить. Решает выйти из кабинета и спуститься на кухню. Спать нет никакого желания. Если что, вздремнёт в какой-нибудь гостевой комнате. В этом огромном доме их достаточно. Достаточно, чтобы даже его постоянные жильцы чувствовали себя некомфортно и словно в гостях.       Её телефон противно пищит, когда он подходит к двери. Физик думает, что это Батя. Это его первая мысль и последняя. Поднимает смартфон девушки и смотрит на экран. «Фелпс». Отвечает на звонок и выходит из комнаты. Пусть она доспит до утра.       — Агата, слушай, прости за поздний звонок и…       Физик прерывает эту судорожную болтовню. Он говорит:       — Это её друг. Агата спит, — для чего-то уточняет Мыцик и спиной опирается о стену. Усталость давит в себе и ждёт ответа собеседника.       — Илона с Мелиссой в больнице. Я думал, что Агата может приехать.       Физик матерится в своих мыслях через каждое второе слово. В их нестабильной и больной жизни не хватало только того, чтобы эта маленькая девчонка опять куда-то вляпалась.