от колыбели до могилы;

Убийство на войне является рутиной. «Хранительница книг из Аушвица» Антонио Итурбе.

      Мелисса не умеет варить кофе.       Он у неё всё время жжёный-переваренный. Такой, что вкус налётом оседает на языке и дерёт горло. Дело в сахаре. Именно в нём, а не в том, что она теряет концентрацию каждые две минуты.       Любить у неё получается гораздо лучше. Так, что вокруг ничего больше нет, кроме тепла и заботы. Любить не так сложно, если ты умеешь это делать. Дарить свои эмоции, отдаваться другому человеку и держать всё под контролем. У Мелиссы это просто отлично получается. Даже лучше, чем стоять на ногах крепко ранним утром.       На ней пижамные штаны и растянутая футболка. Наверное, она большую часть времени так выглядит. Немного растрёпанно и по-домашнему. В пределах этой трёхкомнатной квартиры ей спокойно. Ей нормально. Она стабильной свою жизнь начинает считать. Чуть лучше, чем в промозглом поместье. Там так холодно, что ни одно одеяло не спасёт. И дело не в системе отопления.       Любить — это талант. Искусство, и им надо владеть. В любви управлять хоть чем-то вообще не получается. Форсировать здесь хотя бы один ход не выйдет. Это не доска с деревянными шахматами. Тут надо уметь чувствовать. И быть чуть живее, чем пластиковая королева белых.       Мелисса живая. Настоящая. У неё бьется сердце и по венам течёт кровь. У неё функционирует всё. И она чувствует. Каждой клеточкой своего тела. На минуточку, как врач, она могла бы назвать вам более точное количество этих клеток, но не сейчас. Не когда за её спиной стоит Фелпс. Не когда в её руках чашка с пережжённым кофе. Она улыбается тепло, обжигает как палящее солнце. Он улыбается снисходительно, с налётом серьёзности. Ей глаза закатить хочется, но она лишь целует его, отстраняется слишком быстро, оставляя привкус вишневого блеска на губах.       — Ты чего так рано встал? — и она звучит абсолютно буднично-просто-нормально. Потому что этой нормальности в последнее время слишком мало. Она в этих стенах успокаивается. Она от другого человека пропитывается спокойствием. И может ещё немного продержаться. Ещё немного чувствовать себя живой.       — Отвезу тебя, — Мелисса улыбается в ответ. Кружку на стол ставит с некоторым раздражением. Она лучше себе чай заварит. В мятном чае переборщить с сахаром почти невозможно. Это ей по душе гораздо больше, чем кофе. Варить кофе — прерогатива сестры. Она его точно никогда не сожжёт. Она его без сахара пьёт.       Разобраться в самой себе с каждым днём всё труднее. В какой-то момент это становится вообще непосильной задачей. Настолько, что у Мелиссы голова идёт кругом. За последние несколько лет всё стало слишком сложным. Пропадает возможность просто улыбнуться и сказать, что завтра будет лучше.       Надо разъяснить: Мелисса скорбит. Боль выпускает-пропускает через себя, не зарывается. Она разрешает эмоциям поглотить её полностью. Вот только скорбь затягивается. Длится лет семь точно. Потому что с каждым годом мест на кладбище всё меньше. Потому что место заканчивается.       Мелисса остаётся одна, поглощённая болью и тоской. В этом огромной доме, с этой отцовской пепельницей на кухне и маминой мастерской. Там, спустя шесть лет, до сих пор стоят не дорисованные холсты и законченные картины, которые она не успела покрыть лаком и показать всем. Всё это до сих пор стоит на своих местах. Мелисса даже не удосужилась накрыть их простынями, поэтому теперь они покрыты слоем пушистой пыли.       Страх цепляется за руки, за горло, за самую грудную клетку. Мелисса думает, что это пройдёт само. Что повторять шёпотом в кромешной ночи «они все мертвы» хоть как-то ей поможет.       Пропускать боль от потери через себя очень трудно. Так трудно, что это практически ломает её. Физически. И потому опять слёзы на глазах. Потому она опять роняет чашку на пол и режет пальцы.       Сегодня быть в поместье одной всё ещё тяжело. Поэтому она здесь. В квартире Эрика, где нет ни одной вещи, которая может напомнить о прошлом. Тут только настоящее, с ощутимостью счастливого будущего.       — Мы сегодня с девочками после университета собираемся в парк, — Мелисса садится на стул и рассматривает узоры дерева на лакированной поверхности стола, — ну, который недалеко от нас, — Эрик кивает, — так что можешь меня не забирать.       — Приходите к нам в кофейню, — он улыбается и делает глоток кофе, который Мелисса посчитала безнадежно сладким-пережжённым. Морщится и Мэл заливается от этого смехом. Он заразительный и оглушающе громкий. Такой, какой был до этой смуты, — ничего смешного.       — Ну конечно. Хорошо, придём. Я вообще планировала закончить эскиз для картины с городским пейзажем. Сколько живу тут, а нет ни одной картины с Петербургом.       — У тебя ещё много времени. Целая жизнь, — он пожимает плечами, и Мелисса кивает. Правда, целая жизнь. У неё есть шанс на это. На нормальность. Несмотря на прошлое.       Мелисса погружается в будничную жизнь. С головой ныряет в учебу, вспоминает про подготовку к свадьбе. Она пытается просто жизнь. С высохшими следами от слёз на щеках и с искусанными губами. Забыть о прошлом не получается. Никогда не получится. Такое уж точно не стереть из памяти. Поэтому проходится просто учиться жить с этим.

***

      Агата возвращается в управление во втором часу ночи после звонка Булатова. Идеальная, выверенным-твёрдым шагом по длинному коридору, с горьким привкусом сигарет на губах. Сломанная внутри до одури, раскуроченная так, что раны кровоточить не перестают. Мельком смотрит на чашку с кофе в руке, улыбку натягивает. Находит в себе силы отстраниться и открывает дверь в комнату отдыха.       Она отливает слишком ярким пятном на фоне остальных. Только Агата может в два часа ночи выглядеть так, словно она знала, что её вызовут. Слишком идеально-приторно. Так, что слепит.       Бизону улыбается, на Физика даже не смотрит. Она сегодня не из его дома приезжает на работу. Сегодня ночью она спала в своей постели. В доме, где столько места, что весь персонал контртеррористического центра мог бы спокойно туда переехать. В доме, где нет места для неё одной. Садится рядом с другом и первая — как всегда — нарушает тишину:       — А, собственно, чего мы тут сидим? — ставит пустую чашку на стол и откидывается на спинку дивана. Тарасов кладёт ей руку на плечо, приобнимает; Кальман упорно игнорирует впивающийся в неё взгляд Сергея.       — Пригова ждём. Ну и Батю, — лениво тянет Риф и зевает. Их всех с постели подняли несправедливо рано. Они из управления уехали только в десятом часу вечера. И вот, они снова тут. Снова ждут чего-то.       Агата закипает слишком быстро. Всю агрессию в себе давить старается, потому что сейчас не время. Агата — порох. И если она рванет, всех заденет точно, ударной волной с ног собьёт. Устало прикрывает глаза, голову кладёт на плечо Бори.       — Доброй ночи, ребята.       Вот кто ещё бодрее Агаты. Пригов. Кажется, генерал-майор вообще никогда не спит. Он и в четыре утра будет в полной боевой готовности, хотя уже давно не воюет на поле.       — Издеваетесь, да? — Кальман выпрямляется, губы кривит в ехидной улыбке, — давайте обойдёмся без прелюдий.       — Появилась достоверная информация о нахождении группы террористов и их лагеря. Окраина Владивостока.       — Когда вылет? — спрашивает Агата в лоб, как обухом по голове. Потому что ей это откровенно надоедает. Прошло больше двух недель после первого появления хоть какой-то информации и больше месяца, как террористы начали эту войну. Мысли, что это правда война, не дают ровно дышать. Они заползают в голову, пробуждают все детские страхи и заставляют отступить. Потому что война — это не шутки. Это не одиночные миссии, которые у них каждый месяц проходят. Это не парочка неудачных подрывов. Это война. И погибнет много гражданских. И погибнет много бойцов. И возможно, кто-то из них так и не выберется. Так и останется под грудой пепла и разрухи. Кто-то точно останется. И Агата нервно кусает внутреннюю часть губы до крови, и костяшки трёт неосознанно.       — Через полчаса, — говорит Батя, давит тревожность в голове. Ему достаётся в последнее время больше всех. Потому что он командир. На нём будет вся ответственность, если миссия провалится. И Агата знает, что он боится больше всех, что кто-то из них не вернётся обратно в управление. Агата хочет верить, что всё обойдётся. Уж кто-кто, а они умеют выбираться из безвыходных ситуаций. Смогут и в этот раз.       — Отлично.       Ничего, блять, отличного. Ничего. У неё руки трясутся. Ей едва удаётся собраться с мыслями и взять в руки форму. Она сейчас не готова ко всем этому. Она это знает. И всё равно упрямо-настойчиво лезет на рожон. Словно если не в самое пекло, то все бессмысленно.       Агата таблетки оставляет в машине. Курит на пути к самолету и дрожь в руках унимает. Взгляд Физика прожигающий на себе ловит, глаза закатывает. Они так ничего и не обсудили. Даже спустя неделю. У них обоих слова в горле застревают. Да и не нужны им эти слова. У них всё должно быть определенно. Особенно сейчас. Им надо спасать мирных жителей, а не в себе копаться. И жить у Мыцика больше недели было большой ошибкой. Откровенно хуёвой идеей. Но уже слишком поздно что-то менять. Остаётся лишь травить сознание приторным «всё в порядке» и разглядывать носки идеально начищенной обуви.       В два часа ночи никто не может трезво соображать.       Риф отрубается чуть ли не сразу после взлёта самолёта, а Бизон шёпотом рассказывает что-то Аде. Физик мечется взглядом по пространству. Скользит, впивается, дробит её своим этим «какого чёрта» взглядом. Она ничего не говорит. Как всегда; лишь отшучивается в ответ на слова Тарасова и ненадолго прикрывает глаза.       От Агаты идеальностью веет, росписью тёмно-синего, шлейфом духов сладких и походкой твёрдой. Улыбается откровенно фальшиво; так, что Физика едва не выворачивает наизнанку. На собственные ноги. И главное, что никто ничего не замечает. Ни Бизон с этой своей проницательностью, ни Риф, с которым у Ады самые однозначные отношения. Кота здесь ещё нет, он на Дальний Восток с другой части прилетит, но Физик уверен, что он тоже ничего не заметит.       У Мыцика всё перестало быть простым и односложным ровно тогда, когда Агата Кальман впервые шагнула по коридору контртеррористического центра. Цокотом каблуков высоких по бетону, по камню, по асфальту. Густым макияжем на глазах и тяжёлым взглядом, она отпечаталась в его сознании. На контрасте ослепительная улыбка и смех оглушающий. Такой, что уши закладывает. Такой, что за ним ни одной трещины никто не заметит.       Сергей пропускает первый удар и падает на пол. Агата улыбается, смотрит несколько насмешливо и тянет ему руку. Легкие жжёт, рёбра болят. Двадцатилетняя девчонка выматывает меньше чем за сорок минут тренировки. Физик усмехается в ответ и встаёт без её помощи.       У них отношения всегда натянутые, всю дорогу. Ещё хуже, чем у Ады с Котом. Потому что Сергей бредит её телом, у него от желания скоро крыша ехать начнёт, а Агата слишком профессионально прячет эмоции так далеко, что ненароком можно подумать, будто у неё их вовсе нет. У Физика злости не хватает, когда она его в очередной раз целует. А потом убегает. Так, будто ничего не было. У Агаты на протяжении двух лет получается упорно игнорировать всё происходящее между ними. Даже после того, как она впервые просыпается в его постели. Даже после того, как это раз за разом повторяется.       У них чёртов устав въедается в самое сознание. У них он отпечатывается на своде черепа и в самую подкорку заползает. У них это до такой степени сидит в голове, что они иначе жить просто не умеют. Потому что уставом прикрываться гораздо проще. Проще и, наверное, выгоднее, чем признать, что они оба больные. Совершенно поехавшие и ненормальные.       И вину сваливать друг на друга уже не получается. Возненавидеть друга друга тоже не выходит. Потому что они каждый день бок о бок на этой своей службе. Потому что Физик вновь стоит в тире и наблюдает за ней. За тем, как она стреляет, методично-чётко превращает мишень в решето. И давит в себе всякое желание. Контролировать эмоции получается слишком хуёво. Ему до Ады далеко.       И вот сейчас, когда группа террористов методично закладывает бомбы в торговых центрах и выходит в сеть с очередными угрозами, им в слишком срочном порядке приходится отключать чувства.       Начинается всё в начале весны, с ложного подрыва склада мясокомбината. Никто не пострадал, так было задумано. Но следующие подрывы уже не кажутся шуткой. Когда проходит полтора месяца, всё начинает казаться настоящей войной. И Агате бы хотелось быть чуть оптимистичнее, но она перестаёт видеть выигрышные комбинации за свою сторону. Всё меньше отходных путей и удачных боевых позиций. Они застывают на месте, словно связанные фигуры на шахматной доске. Противнику удаётся подвязать лёгкие фигуры и заставить отступить. Теперь они теряют темп, и только и делают, что обороняются, без попыток перехватить инициативу атаки.       Когда банда перебирается на Дальний Восток, числа на календаре переваливают за середину апреля. И тогда Ада уже не спит, вливает в себя кофе литрами и курит слишком много. Она уже сложена из работы, бумажной волокиты и кучи ненужных сводок. Выудить хоть какую-то информацию становится непосильной задачей. Воздух в её лёгких спертый, когда она выходит из самолёта на линии военной авиации во Владивостоке.       — Какие предложения? — говорит совершенно буднично и осматривается вокруг. Ничего нового. Кажется, словно она только вчера села на соседнюю линию гражданской авиации и полетела в Петербург за новой жизнью. В старый город за чем-то новым. Даже звучит абсурдно, но уже слишком поздно. Уже пять лет прошло. Теперь не продраться через все эти воспоминания и проблемы. Теперь остаётся задыхаться под натиском угроз и собственного страха.       — Едем на базу КТЦ, ждём Кота, — говорит Бизон. Агата кивает, хотя он даже не смотрит в её сторону. Берет свой рюкзак, улыбается как-то слишком устало.       — Тогда пойдём. Не хочу, чтобы эти ублюдки успели взорвать мой любимый город, пока мы чего-то ждём. — И даже так ей удаётся улыбаться. А ей просто необходимо это делать. Концентрироваться на оболочке, иначе она сорвётся. Иначе её разорвёт с оглушительным треском. Слёзы прячутся где-то за выверенным макияжем и чистой военной формой.       Агата в памяти возвращается туда, где всё началось. Она пытается понять, с чего всё началось. Жизнь совсем не похожа на шахматы. Тут нет чётких комбинаций в дебюте, слаженных миттельшпилей и напряженных эндшпилей. Люди думают, что в шахматах миллион комбинаций, что их невозможно предугадать. Но это неправда. Теоретически, в самом начале партии, когда все фигуры стоят на своих местах, шахматист может сделать один из двадцати ходов. Всего двадцать вариантов того, как игрок начнёт партию. И на каждый ход противника есть ряд комбинаций и только один правильный ход. Но все эти комбинации можно просчитать. Ничего неожиданного. Форсировать события можно чуть ли не на каждой шаге. Вот только для этого требуется время, а оно ограничено. Ограничено в рамках шахматной партии, где часы отмеряют всё время игрока на обдумывание следующего шага; ограничено в рамках мира, где жизнь человека не может быть бесконечной.       У спецназа этого времени и того меньше. Их время отсчитывают не шахматные часы, а террористы, что ставят условия и наблюдают за суетой. Подобно той суете, в которой находится игрок во время цейтнота. Приходится совершать ходы слишком быстро, не просчитав все варианты. И дай Бог, чтобы этот ход не был ошибкой.       Время Агаты пошло не тогда, когда она родилась. Не тогда, когда заинтересовалась патологической анатомией и начала решать дифференциальные уравнения. Не когда её мир складывался из простых и понятных вещей, а в поместье днями напролёт кипела жизнь и играла музыка.       Всё началось с разрушения мира. Своего собственного, в пределах головы одного одарённого ребёнка. И в пределах одной конкретно взятой семьи. Когда династия Кальман начала разбиваться на мелкие осколки, тогда поползло время Агаты. Ребёнка, который хотел всё изменить.       Всё началось со смерти её брата, у которого даже фамилия была другая. Но это уже не имело никакого значения. У этой информации не было практичного применения, когда он умер. Его тело доставили на Родину из Кении. По заключению судебно-медицинского эксперта, его сразила одна из местных бактерий. Организм не адаптироваться так быстро и справиться с инфекцией без помощи антибиотиков. К сожалению.       Агате тогда было четырнадцать. И она помнит, что с того дня траур в их доме не заканчивался ни на день. Не заканчивался до тех пор, пока скорбеть стало просто некому. Никого не осталось, кроме Мелиссы и Агаты. И эти двое уже не могли ничего изменить. Они погрязли в болоте воспоминаний и боли.       Бежать от самой себя Агата пытается долго и упорно. Так долго, что дышать уже становится трудно, а старые раны ноют так, что держаться на ногах невозможно. Её каждую ночь выкручивает в постели от фантомных болей, что дерут изнутри, вскрывая грудную клетку и выворачивая все внутренности наружу.       И всё равно все бестолку. Она возвращается ровно туда, откуда начинала свой путь. Откуда начинала свой путь вся её семья. Все те люди, что сейчас лежат под сырой землёй Санкт-Петербурга. Им бежать уже некуда. Впрочем, Агате тоже.       Агате больше ничего не остаётся, кроме как курить в попытках унять дрожь в руках и улыбаться так, что скоро лицо треснет.

***

      Мелисса ничего не знает.       Ни о шахматах, ни о войне. То, что она сестра одного из бойцов спецназа не делает её обладателем хоть какой-то новой информации. Она знает ровно столько же, сколько и любой житель Санкт-Петербурга. А они знают только то, что прошло цензуру правительства. Потому что народу лучше оставаться в неведении; народ должен мирно спать в своих квартирах и платить налоги. Вот только когда начнётся настоящая война, прятать слона в посудной лавке станет слишком трудно.       Конечно, Мелисса ничего не знает. Она второй день не вылезает из квартиры Эрика, потому что задают слишком много. Так много, что она готова похоронить себя под учебниками. Так много, что в голове вся информация сливается в один сплошной поток бессвязной информации. Голова кругом.       — Это тебе, — мужчина заходит в комнату и ставит чашку с чаем на стол. И вазочку со сладостями. Мелисса улыбается устало, но искренне. Мелисса смотрит на него с обожанием, с восхищением. Она притворятся не умеет, у неё чувства переваливают за края. У Мелиссы тёплые руки, мягкие поцелуи и настоящие эмоции. Волосы волнистые пахнут яблочным шампунем. С ума сводят до одури.       У Мелиссы всё нормально. Она из тех, кто просто живет дальше после длительного периода реабилитации. Жизнь бьёт и калечит, но она просто продолжает быть. И ей даже удаётся улыбаться по-настоящему, любить не притворно, счастливой быть. Она «все ещё» и это не иллюзия.       — Спасибо, — целует в губы, руками шею обвивает. У неё все движения плавные-размеренные, как и должно быть. Она улыбается вдогонку и в сотый раз проходится глазами по тексту лекции, — ой, слушай, — говорит быстро, поспешно. Фелпс улыбается и на край кровати опускается, глаз не сводит, — надо сегодня домой заехать. Завтра клиническая фармакология начнётся, надо тетради с лекциями забрать.       — Хорошо, для тебя я всегда свободен, — находу целует в щёку и прикрывает за собой дверь. Мелисса опускает голову на руку и прикрывает глаза, чтобы сморгнуть песок.       В поместье тихо. Впрочем, ожидать шумной вечеринки было бы глупо. Её сестра не из тех, кто любит громкую музыку. Но тут так тихо, что Мелисса вообще сомневается, что дома кто-то есть.       — Агата, — зовёт ее достаточно громко. Она бы услышала, если бы была в своей комнате, — её дома нет.       — Может на работе. Она всегда там, — говорит Эрик успокаивающим тоном, плечами пожимает. Фелпс может на пальцах одной руки перечитать все те дни, когда старшая из сестёр Кальман была дома. Вечно где-то там. Только сейчас он задумывается, что до сих пор не знает, кем она работает, — позвони.       — Нет,— отрезает Мелисса, когда замечает на тумбочке в гостиной белый лист. Очередная записка и банковская карта. Агата в командировке.       На белом листе короткая надпись — практически брошенная наспех, как всегда делает Агата — ровным почерком:        «Не сломай себе что-нибудь, пока меня нет дома.»       Едко-шутливо; даже через текст Мелисса слышала голос сестры. Этот извечный тон, которым она разговаривала вообще со всеми.       Мелиссе бы невольно глаза закатить, усмехнуться, даже затаить совсем детскую обиду на неё, вот только она знает, в какой командировке её сестра. И за эту командировку не возвращают деньги за дорогу и гостиницы. Там вообще нет гостиниц. Только пустошь военных полигонов и едкий запаха пороха во время боевых действий.       Мелиссу передёргивает. Она нервно смотрит на телефон и пытается подавить в себе всякое желание написать Агате. Мелисса знает, что ей сейчас не до неё. Что она где-то там, со своим отрядом и с автоматом в руках. Так всегда. Мелиссы там нет, но она чувствует гнёт обстановки. В новостях на днях опять говорили о попытке подрыва торгового центра.       — Что такое, Мэл? — Эрик подходит со спины. Мелисса одичало смотрит на него, потом на дебетовую карту. Агата прекрасно знает, что Мелиссе не нужны эти деньги, что неделю без сестры она точно протянет. Она начинает понимать, что сестра оставляет эти карты на тот случай, если её не будет слишком долго. Если она вообще не вернётся, — на тебе лица нет.       Он приобнимает её за плечи и смотрит на те несчастные восемь слов, написанные чёрной ручкой. До него никогда не дойдёт, что сейчас происходит. Потому что Мелиссе запрещено говорить. Потому что Фелпс не её семья. У неё из семьи одна сестра и та сейчас где-то очень далеко.       Мелисса смаргивает слёзы.       — Ну же, скажи что-нибудь.       — Она в командировке, — выдыхает Кальман и снова смотрит на экран телефона,— подожди тут, ладно? Я поднимусь к себе.       Фелпс понятливый. Ему объяснять ничего не приходится. Он кивает и идёт на кухню, пока Мелисса со скоростью света поднимается на второй этаж, задыхаясь от слёз.       Истерика дерёт горло. Мелисса не решается позвонить, не успевает набрать хотя бы СМСку, как ей приходит сообщение от сестры. Я во Владивостоке. Со мной всё хорошо. Вернусь через неделю. Не расшиби себе лоб, Лис, раны обрабатывать некому.       Мелисса медлит. Мелисса знает, что медлить нельзя. В их жизни всё было наперегонки со смертью. Она знает, что прожди она ещё минуту, может стать слишком поздно.

Я люблю тебя.

      Вслух такое говорит редко. Так редко, что пересыхает в горле. Скольким людям вокруг себя она может сказать что-то подобное, но не родной сестре. Не последнему человеку на планете, с кем у неё одна плоть и кровь.       В миг всё становится неважным. Всё вокруг зыбкое и призрачное. И эта её извечная стабильность, и университет, и лучшая подруга. Всё фальшивит и рябит перед глазами. Мелисса несётся по аккордам истерики с бешеной скоростью. Её скрикошетит точно, она разобьётся так, что уже никто помочь не сможет.       Мелисса как-то слишком глупо и по-детски прижимает записку к себе, цепляется за остатки спокойствия. Ей к циклу по клинической фармакологии надо готовиться, а в голове лишь мысли о том, что на кладбище места больше нет.

***

      Агата уже ничего не отвечает на сообщение сестры. Недобрыми взглядом прожигает Кота, что сидит в метре от неё и давит нервную тягу к сигаретам. Сейчас не время. Всегда не время. И эти таблетки в её автомобиле, что остаётся в Санкт-Петербурге. И все эти люди вокруг. Обстановка давит, гнетёт, кости выламывает.       При виде одной винтовки раны старые ныть начинают. Агата дыхание восстанавливает и концентрируется на голосе Бати.       — Значит так, ребятки, — у него интонация такая серьёзная, без привычного налёта веселья. У Агаты скоро нервный тик начнётся, — Шахов сегодня снова вышел на связь. Он грозится взорвать сразу три торговых центра и что в этот раз взрывы точно прогремят.       Агата нервно усмехается. Разумеется, ей не до веселья. У неё это чисто из-за напряженности. На экран даже не смотрит, на командира тоже. Руки свои рассматривает, внутреннюю сторону щеки до крови прокусывает. Снаружи невозмутимой выглядит, словно всё как всегда.       Но уже нет. С самого начала этой истории было понятно, что как всегда не будет. Потому что у террористов цель привлечь внимание любыми способами. Они выходят на федеральные каналы даже без требований, просто демонстративно угрожают мирным жителям и боевому составу контртеррористического центра. Злой оскал, автомат в руках и какая-то пренебрежительность в голосе.       Они все почему-то до самого конца уверены, что непобедимы. Что смерти мирных жителей принесут им какой-то силы, власти. Что бойцы спецподразделений даже не посмеют сунуться к ним.       Демаркационная линия уже переступлена. Даже если нет шансов перехватить инициативу атаки, надо развязывать фигуры. Иначе они рискуют проиграть. Попасть в матовую сеть с такой скоростью, что противнику останется лишь усмехнуться и ещё раз убедиться в своём превосходстве.       В шахматах переход за демаркационную линию не смертелен. Чаще всего нет. Чаще всего это лишь первый шаг к наступлению и есть шансы укрепить свою боевую позицию. На шахматной доске этот переход виден сразу. Так чётко, что игрок поневоле начинает разрабатывать запасные варианты, тактики, стратегии.       В реальной жизни, в рамках реальных боевых действий и одного спецназа контртеррористического центра этот переход не всегда заметен. Потому что на доске это чаще всего конь, что притаился где-то на углу доски. Он ничего не делает, пока что, но в любой момент готов поставить вилку. На шахматной доске демаркационная линия — это лишь условность.       В войне с террористами это тоже условная линия, но более весомая. Демаркационную линию переступают тогда, когда в подрывах начинают погибать десятки гражданских. Когда про теракты говорят без остановки. Линию переступают тогда, когда погибает кто-то из сотрудников спецназа.       И Агата точно знает, что демаркационная линия переступлена. Что поле уже заметно почернело. У белых все меньше и меньше шансов на победу.       Потому что бомбы уже заложены. Потому что на их обезвреживание ни у кого нет времени. Владивосток грозит взлететь на воздух. Агата прикрывает глаза на секунду и сглатывает страх.       — Бать, во Владивостоке двадцать торговых центров, — говорит ровно, злость давит, — почему нам просто не закрыть их?       — Потому что нам нельзя поднимать панику.       Ну конечно. Всё как всегда. Им нельзя пугать гражданских своими закрытиями торговых центров, своей формой и автоматами за спиной. Разумеется.       — А если кто-нибудь погибнет? Если ты забыл, то за полтора месяца они произвели восемь подрывов. Погибло двадцать семь гражданских на месте, ещё двенадцать скончались в реанимации, — Агата знает наизусть все сводки. Она не спит последний месяц. Она нервно пересматривает документы по десять раз. Агата помнит имена всех погибших гражданских, — ты вообще в курсе, что у них боевая взрывчатка нового поколения? Что обезвредить её...       Агата задыхается. Физик едва предпринимает попытки встать с места, как она тормозит его жестом.       — За полтора месяца ровно ничего. Ни одного человека мы не поймали. По нашей вине погибли все эти люди. По нашей вине эта взрывчатка оказалась у них. А теперь ты предлагаешь просто ждать, когда они подорвут три торговых центра, да?       — Ада, ты же всё понимаешь, — она усмехается. Смешок получается нервным, на грани истерии, — у тебя есть предложения? Кроме закрытия торговых центров.       И у Агаты их нет. У неё перед глазами стоит шахматная партия, где белые слишком слабые, чтобы начинает контригру. Где у белых почти нет шансов на победу.       Она партии просчитывает искусно. Все исходы знает наперёд. У Агаты доска плывёт перед глазами, когда она осознаёт, что для белых этот бой проигран. Они не выберутся. Они не смогут.       И она смаргивает пелену перед глазами, на Батю смотрит убийственным взглядом. Агата осознаёт плачевность ситуации и ногтями собственные ладони пропарывает.