Ласточка из Рая

      Я никогда не думал, что такое понятие, как «смерть», коснётся меня снова.       Неважно, как.       Я надеялся, что, отужинав моими родителями и опекуном, она успокоится. Отвернёт от меня свою отвратительную морду и больше никогда не придёт — разве что по мою собственную душонку, и то, когда-нибудь очень нескоро, когда я сам буду звать её сиплым от старости голосом, уставший от жизни и готовый к холодным объятиям…       Но нет…       Она снова не оставила мне выбора, не обошла стороной и протянула руку.       О, не ко мне…       Хотя лучше бы коснулась она именно меня.       Почему всё произошло именно так.? Я до сих пор не могу понять, чем же мы это заслужили. Почему это всё случилось именно с нами, почему именно наши сердца обязаны пройти через всё это дерьмо.       Я не понимаю, Саске, я не понимаю…       Как так.?       Господи, почему всё не сложилось иначе…       Хотя нет, не отвечай, тварь ты такая. Не хочу даже думать о тебе, представлять себе твой насмехающийся лик на небесах… Ведь это ты виноват. Да, ты… Ведь это ты творишь своими дрожащими от старости дряхлыми руками наши судьбы, вот они и сплелись… так. Старый ты уёбок, как ты мог?! Я не понимаю, какими грехами мы заслужили такое наказание?! Почему ты сделал это с нами…       С того момента прошло не так уж и много времени… Даже неделя ещё не завершила свой цикл. Хотя мне кажется, будто прошла целая вечность, полная боли. Я сижу за партой на лекции, но не слышу ни звука. В пальцах лежит ручка, но на бумаге не выведено ни одной буквы, хотя обычно я записываю каждое слово лектора. Теперь же мне всё равно, о, как же мне всё равно, абсолютно плевать…       Глупое сердце всё ещё надеется, что я встречусь с тобой после пар, как обычно.       Что как только закончатся проклятые сорок пять минут, я выйду из университета, и ты будешь ждать меня на входе, потому что в этот день занятия у тебя заканчиваются раньше моих… Как мне объяснить этому глупому органу, что ни там, ни дома, ни где-либо ещё ты меня ждать не будешь, если я сам до сих пор не могу в это поверить?       Как же это странно… Чувствовать теперь себя. Без тебя.       Ахах, а есть-ли теперь я вообще? Неужто это моё тело — с костьми, мясом, нервами, кровью, вау, что за необычное ощущение — сейчас движется? Дышит, ходит, спит, существует? Правда?       Даже не верится… Ведь это всё теперь так бессмысленно, Боже, как же это теперь бессмысленно…       Даже моя страсть — наука, все её причудливые финты и мозгоплавительные дороги, о, что за чудная вещь! — теперь для меня утеряла смысл. Она — не ты… Она ничего не исправит.       Хаааах, я тут подумал…       Знаешь, Саске… Мне вдруг стало так смешно и тошно от всех этих придурков, что ходят в церкви и молятся какому-то дядьке, чтобы тот решил все их проблемы, сказал Смерти «нет» и защитил их от любых невзгод. Ты тоже слышишь, как это смешно звучит? Ведь если даже наука — факты, работающие практики, л-о-г-и-к-а, которую можно использовать в реальности — не способна на это… то неужто какие-то пустые лепетания смогут сделать что-то? Люди сами себя уверяют в чём-то, этими молитвами сами дают себе пинка — или же наоборот, топят в бездействии.       Это как развилка для личности. Проверка на идиотизм — скинет ли человек свои трудности на «Бога», или пойдёт и добьётся своего сам?       Однако даже так. Есть вещи, которые мы не сможем изменить, исправить, переписать на свой лад, по своим хотелкам и сожалениям. Как бы мне ни было… больно признавать этого, ведь я такой же трус, я тоже хочу попросить чего-то несбыточного… Это правда. Одна из вещей, которую нам никак не укротить — это Смерть. Её прихода невозможно подгадать. Можно быть осторожным, бдительным… даже находясь на грани — всё ещё можно спастись и отсрочить свой приговор. Но едва ты перешагнёшь эту черту… Её порог — и ничего уже не исправить. Это просто невозможно. Смерть — конец. Это словно завершение сеанса — ты не сможешь пройти в зал на кино повторно. Только. Один. Раз.       И всё.       И я… Мы… Мы упустили шанс.       Я до сих пор не могу понять, за что… Ведь мы были счастливы.       Просто счастливы.       Неужели это мешало кому-то, портило жизнь до такой степени, что произошло это?       Саске…       Саске…       Ты не представляешь, как же я хочу вернуть время вспять и оказаться там вместо тебя. Или вместе с тобой… Успеть спасти, да хоть вырвать собственное сердце и заменить им твоё, подвёдшее тебя… Или это было не оно? Даже так, это уже неважно…       Потому что, к сожалению, это тоже одна из вещей серии «невозможно».       Прости меня, милый…       Прости.       Прости…       Я так скучаю…       Почему ты ушёл.?       Я знаю, что ты не ответишь.       Я даже не могу сказать, слышишь ли ты меня…       Хотя нет, лучше бы не слышал.       Сомневаюсь, что тебе понравился бы такой я.       Я словно… Нет. Я сошёл с ума.       Мне кажется, что ещё чуть-чуть, ещё хоть какой-нибудь, даже самый милипиздрический спусковой крючок — и я сорвусь. На ком-нибудь, или на себе, перережу вены и вскрою собственный череп, потому что это уже невозможно выносить. Я вою по ночам в подушку от душераздирающей боли, я шатаюсь по земле, словно призрак, для меня всё, абсолютно всё потеряло своё значение, даже моя собственная жизнь.       Прости, Саске, прости, я знаю… Я знаю, что ты не хотел бы видеть меня таким, что ты хотел бы, чтобы я жил дальше…       Но я не могу, Саске.       Я не могу.       Прости.       Я сошёл с ума…

***

      Они были простой счастливой парой. С трудным путём к этим отношениям, ссорами и заключёнными мирами. Они были совершенно разные, но оттого их тянуло друг к другу. Отрицание, сомнение, пробы, неуверенное начало и страстное продолжение… О, что это были за времена. Юность сумасшедшим круговоротом пронеслась перед глазами. По факту она даже не закончилась — они всё ещё учатся в институте… Нет. Не они. Он.       Больше не будет «их». Не будет. Потому что из мёртвых не возвращаются…       Казалось бы… Солнцу, небу, земле, траве и ветру — им всем нет дела до людских проблем. Смерть — просто часть круговорота жизни. Она постигнет всех рано или поздно, она всегда тенью витает где-то за спиной и смотрит. Ждёт. Без неё никак.       И всё-таки мы всё равно бегаем от неё. С отчаянием вгрызаемся в данное нам время, пытаемся отхватить ещё немного, изо всех сил стараемся ускользнуть из её лап. Зачем? Неизвестно. Просто так надо. Просто нам хочется жить. Мы должны. Ведь если всегда смиренно идти на Её зов, то какой смысл? Какой смысл ради чего-нибудь стараться, если мы не ценим жизни? Не ценим подаренное время и без вопросов готовы умереть.       Жизнь на то и жизнь, что она одна. И упустить её — значит упустить себя. Потерять единственный шанс.       Единственный шанс прожить в этом жестоком и прекрасном мире ещё хотя бы мгновение. Появиться на свет. Сделать первый вздох, первый шаг, сказать первое слово, обрести первого друга, влюбиться, пойти в школу, закончить её, потерять много друзей и разочароваться в любви, заново её познать, подхватить первую язву от кофе из-за безжалостного режима университета, прогулять хотя бы одну пару, оказаться на первой пьянке, напиться, снова влюбиться, с облегчением закончить институт и потом с ностальгией вспоминать его на встрече однокурсников, провалить первое собеседование, расстроиться и воспрянуть духом, устроиться на работу и жениться, развестись, жениться снова, но не любить и посвятить себя чему-то, в чём ты видишь себя… умереть… Даже если не в таком порядке или вообще не так — смысл тот же. Мы живём, чтобы жить. Узнать что-то, взять что-то и дать что-то взамен. Если мы родились — это уже что-то да значит, даже если это было ошибкой, случайностью… Мы есть. Значит это не ошибка. Миллионы видов были «ошибкой» в эволюции и в итоге стали её венцом.       Познавать мир. Хотя бы ради этого стоит жить…       Хах.       Кто бы это сказал Наруто…       Вернее, многие говорили. Все, кто мог хоть что-то сказать, видя парня… словно умершего. Там. Вместе с его второй половинкой, под искорёженными обломками металла, дымящимися и скрипящими под напором штормового ветра…       Это было всё бесполезно. Бесполезно и неприятно.       Узумаки тошнило от этих слов, словно бы они были пропитаны ядом. Они ничего не понимают. Вообще ничего не понимают, так же они могут это всё говорить?! Словно бы это они лишились… всего. Своего сердца. Бесполезный кусок мяса, да пропади всё пропадом…!       Наруто теперь жил словно на автомате. Прошло всего лишь пару дней… Холода заставляли одеваться потеплее, чтобы не замёрзнуть, аномальный лёд подло подлавливал студентов прямо на выходе из института.       Подошва скользнула по гладкой поверхности, и Наруто смачно упал на асфальт спиной, весом всего тела придавив полупустой рюкзак.       Безразлично смотря на голубое небо, парень подумал, а может и не вставать вовсе.?       Раскинув руки в стороны, он равнодушно смотрел на плывущие облака, качающиеся полуголые ветки, кусочек здания института… Шарф мятой лентой расстелился на асфальте, чуть прикрывая широкий подбородок, полы ярко-оранжевой куртки, в которой Наруто теперь тоже не видел смысла или красоты, раскинулись вместе с руками, ноги в тонких для такой погоды джинсах и кедах так и остались на ступеньках.       Несколько минут прошли в полной тишине — поток учащихся рассосался ещё минут двадцать назад, пара началась десять минут назад. А Наруто было попросту плевать. Вообще. Ему и так неплохо. Смотреть на небо, слушать ветер, застужать себе почки и поддаваться чёрной депрессии…       Мда, всегда о таком мечтал.       Казалось, так и должен был бы пройти весь оставшийся день — перед ступеньками института на корке льда, с пустым взглядом куда-то наверх, где, возможно, мог бы быть конец всем его страданиям… Но внезапно над ним склонилась фигура.       — Наруто?       Узумаки моргнул, переводя более осознанный взгляд на склонившегося к нему человека, и тихо пробормотал:       — А, Какаши-сенсей… Снова опаздываете.       Наруто заметил это чисто машинально, ибо, как мы уже поняли, ему было плевать. Он снова перевёл взгляд на небо и прикрыл глаза. Какаши же нахмурился, проигнорировав замечание, но не состояние ученика.       — И давно ты так лежишь?       — Не знаю… Да и какая разница?       Подросток ответил не слишком разборчиво, с полным безразличием. Как же он устал…       — Не «какая разница», а давай вставай. Застудишь себе что-нибудь.       — Не хочу.       — В смысле?       — В прямом. Я никуда не хочу. Оставьте меня в покое.       Наруто отвернулся, теперь сверля взглядом бордюр, за которым колыхался ещё оставшийся газон.       Хатаке шумно вздохнул, произнеся вместе с этим что-то на подобии «ой-йоо», и решил взять ситуацию в свои руки.       — Ну уж нет, Наруто. Давай, поднимайся.       Узумаки отрицательно помотал головой, но преподаватель не обратил на протест внимания и просто поднял его с земли за шкирку. Тот чуть не навернулся во второй раз, однако Какаши удержал его и тут же повёл, всё так же за шкирку, по ступеням здания ко входу. Наруто не сопротивлялся, но всё же немного недовольно нахмурился. Даже полежать не дали спокойно, просто отрешиться нахрен от этого грёбаного мира… Внезапно пробрала злость.       Он упёрся ногами в гранит подножия и отцепил от себя руку учителя, зарычав:       — Да оставьте вы меня уже все в покое! Хватит уже, я заебался! Что вам всем от меня надо?!       — Наруто, успокойся. — Какаши обернулся, пристально смотря на вдруг разгневавшегося юношу.       — Как вы все достали! Какой? Какой смысл в этом во всём?! Его нету, не-ту! Мне уже похер на всё, так отвалите от меня! Не нужен мне ваш грёбаный институт, не нужны эти грёбаные знания, грёбаная жизнь! Мне нужен Саске… Но…       — Наруто.       — Да что «Наруто»?!       — Успокойся.       Какаши медленно подошёл к ученику, осторожно кладя руку на его плечо. Наруто дрожал, его губы были сжаты в тонкую полоску и тоже подрагивали, в глазах бессильная злость и отчаяние.       — Я всё понимаю, Наруто… Терять близких — невыносимо больно. Кажется, будто мир остановился, и не существует ничего, кроме этой боли, что разъедает сердце. Не знаешь, что с ней делать, и она никуда не девается. И от этого хочется выть и кричать, словно бы это могло вернуть нам умерших… Но это не может. Мёртвых не вернуть. И это не только потому, что не позволяют законы природы. Просто так происходит. И с этим надо мириться. Сжиться с этой мыслью, даже если она сжигает душу. Потому что те, кто умер, никогда бы не хотели нам той боли, что причинили. Они смотрят на нас, и страдая сами, мы делаем этим больно и им, заставляем их винить себя…       Какаши вздохнул. Его сердце дрогнуло — от воспоминаний, пережитой боли, понимания, через что приходиться перейти мальчишке, у которого умерла единственная на всём свете любовь, единственный дорогой во всём мире человек…       Наруто слушал, замерев.       — И поэтому мы должны продолжать жить дальше. Чтобы те, кто умер, не умерли напрасно и не страдали после смерти. Живым всегда тяжелее, чем мёртвым… Поэтому мы не должны сокрушаться, Наруто. Всё равно уже ничего не изменить.       Очень захотелось плакать. В глазах зажгло, и Наруто не смог справиться с колящей болью — слова учителя били в самое сердце, всей правдой, этой грёбаной правдой, от которой становилось ещё горше. Хотелось, чтобы кто-нибудь обнял и спрятал его от всей этой жестокой жизни, от всех страданий и мыслей…       Какаши, почувствовав, что парень едва сдерживается, прижал его к себе, гладя по голове и шепча:       — Не сдерживайся…       И Наруто заплакал.       Глухие рыдания отражались от гранитных колон и пола, улетали вместе с ветром и резали сердце. Наруто вцепился в чужую куртку руками, как за последнюю соломинку в этом жестоком и несправедливом мире, мял её пальцами и прижимался со всей силы, наконец-то чувствуя хоть какую-то опору и тепло… Он так скучает, Господи, он так скучает…       Разрывающееся сердце так не хочет принимать истину, но оно должно, оно обязано, если не хочет остановиться от боли…       Помогите кто-нибудь, спасите его…       — Почему… Почему именно он, Какаши-сенсей.?       Хатаке, поглаживая спину и волосы, не знал, что ответить.       Судьба Саске действительно оказалась печальна. Его жизнь оборвалась, едва успев начаться. Вот тебе ни счастливого начала, ни счастливого конца… Знай он, что приходится переживать его единственному утешению — любимому человеку, то и на том свете не сыскалось бы ему покоя…       — Не знаю, Наруто. Не знаю.       Но он знал. Где-то в душе вертелся простой и жестокий ответ:       «Не повезло…»       «Просто… не повезло.»

***

      После такого яркого всплеска эмоций, выплеснув их, Узумаки почувствовал опустошённость. Словно чувства просто напросто выкачали, оставив лишь безразличие, и он, обладатель этих чувств, послушной сомнамбулой поплёлся вслед за преподавателем на пару, на которую они оба уже опоздали.       И теперь он сидел, слушая равномерный голос Какаши-сенсея, далёкий мыслями от мира сего… Словно бродил где-то. То ли в воспоминаниях, то ли в мечтах. Они тёрлись о него пушистыми кошками, но когда он осмеливался их погладить, они царапались, будто говоря: «ни то, ни то тебе уже не суждено. Ты потерял своё прошлое и не обретёшь будущего, которого хотел бы». И они были… правы или неправы. Никто не мог бы сказать на тот момент, особенно сам Наруто. Но тогда он был с ними согласен — прошлое не вернуть, а будущее, которого он желал, отныне закрыто и не подлежит апелляции.       Мысли текли и не задерживались в лежащей на парте голове. Как и говорилось ранее, Наруто очень любил науку. Очень. С самого детства она давалась ему с лёгкостью и желанием, словно влюблённая девчонка, а он брал и брал, с неистовым усердием грыз её гранит.       Многие завидовали ему, не понимали, как у него так здорово получаются такие сложные предметы. Даже однокурсники, которые, по сути, тоже должны понимать преподносимый материал и то, что было в школе. А секрет был прост — он просто любил это дело и понимал его. Искал закономерности, способы решения и непременно находил. Для него сам процесс был увлекателен. То приятное чувство, когда переменные складываются, кусочки картинки медленно склеиваются, ход за ходом, и вскоре ты получаешь складный результат, радующий глаз. Он был зависим от этого, как наркоман искал новой дозы, новых задачек, чтобы заинтересовать себя, познать ещё немножечко той страны, что называется «наука». Физика, математика, даже химия и биология… Они были прекрасны. И Наруто обожал их.       Но всё же потом он стал больше обожать Учиху. Этого высокомерного чувствительного ублюдка, эталон равнодушия и в это же время бог чувственности… Его рисунки были прекрасны. Но он так стеснялся их в школе, не показывал, что когда они случайно попались Наруто на глаза — он даже не поверил. И потом, много позже… Он понял, каким может быть Саске рядом с ним. Эмоциональным, язвительным, нежным, страстным… Пару их ссор кажется запомнил весь институт, настолько они были фееричны и ярки. Были…       Всё это «было». А теперь нет ничего.       -… Таким образом, если воздействовать на тело током…       Наруто машинально скользнул взглядом на кафедру, заметив, что все студенты подтянулись на своих местах, как впечатлительные школьники.       Какаши склонился над тарелкой с мёртвой лягушкой, цепляя к её лапкам прищепки от аккумулятора. Выпрямившись и позволив ученикам рассмотреть происходящее, Хатаке хмыкнул и потянулся к блоку. Стрелка на датчике стала ползти вправо, показывая возрастание напряжения, и в конце резко дёрнулась. Студенты ахнули.       Лапки в судорогах то подскакивали, то шлёпались обратно на тарелку. Казалось, было слышно, как ток бежит по мышцам, поджаривая их.       — То мышцы будут сокращаться.       Он удовлетворённо хмыкнул на быстро строчащих что-то в конспектах студентов и накрыл лягушку платком, попутно отключая её от аккумулятора.       Наруто же, не отрываясь, смотрел на спрятанное под тканью тельце. Смотрел, смотрел, не моргая и вообще не шевелясь, таким взглядом, словно только что увидел второе пришествие.       Медленно, но верно теория в его голове обрастала мясом.       Она, подобно возрождающемуся чудовищу, скалилась, обхватываемая всё новыми и новыми кусками плоти, разумом и злобным смехом, хваталась когтистыми лапами за затрепетавшее в надежде сердце.       Никогда ещё его мозг с таким рвением и скоростью не обрабатывал всевозможные уравнения в поисках верного, никогда ещё для него не было так важно его решение, словно бы от этого зависела судьба целого мира.       Едва дождавшись окончания пар, Наруто пулей вылетел из института, сопровождаемый странным задумчивым взглядом Хатаке.       Он знал что делать.       Да.       Теперь он не совершит ошибки, о нет, не совершит…       Больше нет.       Несколько раз чуть не навернувшись всё на том же льду, Узумаки бежал домой. Холодный ветер проникал под расхлябисто накинутый шарф и незастёгнутую куртку, кое-где холодная полу-снежная слякоть попадали в кроссовки, но студент не обращал на это внимания. Оставшиеся две пары он сидел и строчил в тетради решение, и теперь рюкзак словно жёг спину, пробираясь по позвоночнику тонкими нитями тока и кипятка в самое сердце. Он встряхнул его, с трепетом слушая перестук пластиковых контейнеров…       Хотелось кричать и кидаться на прохожих в радости, надежда окрыляла измученное сердце, наконец-то нашедшее выход. Было ощущение, словно ему в минералку подсыпали дури, но Наруто знал, что это не так — в конце концов, кому это нужно?       Он буквально влетел в дом, даже не утруждаясь разуться или хотя бы скинуть куртку, хотя знал, что потом Саске обязательно будет ругаться за это… Сердце дрогнуло от этих мыслей, и Наруто с ещё большим остервенением потащил на чердак — а по совместительству своё рабочее место — всё, что могло пригодиться в действии… эксперимента.       Нет.       Это не эксперимент.       Нельзя таким… Маниакальным словом называть столь отчаянное действие, которое не было проверкой чего-то.       Это было нечто, чему невозможно дать названия… В этом была вера, надежда, мольба, безумие…       Нечто, благодаря чему… возможно…       Нет, нельзя спугнуть удачу. Нельзя произносить это, даже в мыслях. Надо просто делать.       Узумаки, чуть не грохнувшись с лестницы, оказался на чердаке.       Пыльное помещение встретило хозяина тишиной и духотой, давно не навещаемое и почти забытое — последние месяцы Наруто предпочитал работать в комнате, чтобы быть рядом с Учихой. Половицы обиженно заскрипели, но парень не обратил на это внимания, сдирая со стола простыню и взваливая всё принесённое на него. Лязг и грохот металла показался непозволительно громким в загустевшей гробовой тишине. Оперевшись о края стола вытянутыми руками, Наруто громко задышал и опустил голову, словно только сейчас осознавая, что он собирается сделать. Взгляд метался по покрытому блёклым слоем пыли полу и столу, и в конце концов наткнулся на ремешок от лямки рюкзака.       Нельзя.       Нельзя отступать.       Наруто почти с маниакальным блеском в глазах содрал с себя рюкзак и достал из него два непрозрачных контейнера и тетрадь. Простая, ничем не примечательная девяностошестилистовая тетрадка с лисой и наклейкой рамена на обложке… И это в ней впервые выведена формула воскрешения? Формула, о которой мечтали и которой боялись многие поколения, к чему стремились и гробили долгие годы жизни? Ахах… До смешного нелепо.       Не так должны были прийти в мир врата За Грань.       Но именно так и пришли.       В любом случае, это всё важно только для одного человека. И пусть никто его не осудит, ибо навряд-ли в мире есть тот, кто хотя бы раз не желал вернуть своих мертвецов обратно…       Наруто, глубоко вздохнув почти отсутствующий в духоте воздух, разжал кулаки и принялся задело, равномерно и на удивление хладнокровно создавая нужный механизм…

***

      Закончил он глубокой ночью.       Руки испачкались в пыли и копоти от некоторых деталей, в пальцах алели места нескольких заноз, но он… закончил.       К городу приближалась гроза, свинцовыми горами зарождаясь где-то над лесом. Вспышки молний разрезали небо на пару секунд и снова утихали. Узумаки стоял у своего детища, и далёкий блеск с ещё еле слышимым громом очерчивал его фигуру со спины, зловещими мазками касаясь странной металлической конструкции. В мраке было почти не разглядеть чужих эмоций, но в атмосфере так и чувствовалось напряжение…       Наруто повернул голову, скосив взгляд на лежащие в углу ткань и лопату. Сиплый шёпот развеял тишину.       — Пора.       Дорога к кладбищу казалась одновременно невыносимо долгой и вместе с тем чересчур короткой, словно бы на этот период парня просто выбили из четвёртого измерения под названием «время». Клоки туч уже висели над городом, грохот грома становился ближе, поднимался сухой холодный ветер. Последние грозы этого года обещали быть безжалостными…       Кованые ворота мрачными стражниками всего мёртвого с укором взирали на Наруто, словно бы зная, зачем он пришёл, надпись «CEMETERY» терялась где-то наверху…       Скрип чугуна потонул в очередном грохоте небесной стихии, и Наруто, словно бы тоже… мёртвый, невзрачной тенью пошёл вперёд, по тропинке, которую прошёл один раз, но никогда бы не забыл. Вспышки холодным белым светом очерчивали безжизненные камни надгробий, ветер казался шёпотом — или плачем? — погребённых под землёй мертвецов… Ледяной воздух колол лицо, и приходилось жмуриться, чтобы не сильно слезились глаза. Хотя что стало этому причиной, всё же было спорно…       Словно в беспамятстве добравшись до края кладбища, Наруто замедлил шаг, постепенно останавливаясь. Он знал этот камень, хотя хотел бы никогда в жизни не видеть его.       Луч фонарика белым кругом осветил надпись:       Учиха Саске       **03-**21       Покойся с миром…       Пластик рукояти фонарика затрещал, и Наруто с силой сцепил зубы, шумно выдыхая. Зверь внутри заскулил и прижал уши к голове, сворачиваясь в комок.       Наруто положил лопату и ткань на землю, а сам лёг у плиты, прижимаясь виском к холодной почве и камню, с болезненной нежностью погладил ладонью не до конца утромбовавшуюся горку, под которой лежал Саске… Сердце закололо, жгучий комок слёз надавил на переносицу. Ногти впились в заледеневшую от холода траву, и парень уткнулся в землю лбом, сдавленно шепча:       — Всё будет хорошо, теме… Я всё исправлю…       И встал, делая пару шагов назад, чтобы подобрать лопату.       Молнии сверкали вокруг да около, и гром, заглушая чавканье пронзаемой пластом железа земли, то-ли подбадривал свихнувшегося, то-ли просил одуматься и прекратить немедленно…       С каждым взмахом лопаты почвы, разделявшей их, оставалось всё меньше и меньше. Она кусками летела куда-то в сторону, может даже на чью-то могилу, копилась несуразной горкой… Чем меньше Наруто оставалось до его погребённого счастья, чем глубже он оказывался в земле, тем сильнее отчаянная надежда охватывала его и рвала сердце на куски. А вместе с ней и злоба… Злоба на всё и всех, кроме него, и в первую очередь на того идиота, из-за которого всё произошло, который в пьянстве своём зашёл так далеко, что сел за руль большегруза… Ярость, застелившая глаза вместе со слезами, тогда заставила его подняться из-под обломков покорёженного железа несмотря на боль и, подойдя к стонущему невредимому пьянице, врезать ему со всей силы, повалить на асфальт и бить и душить, бить и душить… Он не помнит, кричал ли тогда, плакал ли. Всё как в тумане… Но он помнит, как было больно. Словно тебе вспороли грудь и прям так переломали рёбра, облили кислотой и хорошенько потоптались, со злым смехом и такой ненавистью…       Почему это произошло именно с ними.?       Ничего этого не должно было быть… Они ведь только неделю назад… Хотели навестить Итачи и сходить в кино, прогуляться и поморозить себе задницы, пока Учиха будет рисовать этюды, ругаясь сквозь зубы на окоченевшие руки и густеющую от холода краску и воду… Неделю назад, всего несколько дней… Как же так?! Как же… так…?       Тук.       От этого звука Наруто вздрогнул.       Металл лопаты слишком звонко ударился о крышку гроба, и лишь на секунду в груди появилось чувство неправильности происходящего, что нужно просто смириться и остановить это сумасшествие немедленно… Но Безумие быстро набросилось на эти мысли и разорвало их на куски, кромсая челюстями и утробно рыча: «не останавливайся».       Откинув лопату в сторону, парень буквально упал на колени и стал отгребать землю уже руками, аккуратно очерчивая тёмное дерево. Сердце замерло.       Наруто вскинул голову, надеясь, что так слёзы отступят и тело перестанет дрожать, и посмотрел на небо, похожее на упавшую в тёмно-серую краску вату — драную, свисающую клоками к самой земле. Глубоко вздохнул и зажмурившись, он запустил пальцы в щель между крышкой и основной частью. Последний шанс остановиться. Господи, что он делает…       Неважно.       Это всё неважно, пока есть вероятность, что Саске можно вернуть.       Крышка гроба поддалась неохотно, морозила истёртые в свежих мозолях пальцы, и в первые же пару секунд была откинута куда-то в сторону. Дыхание спёрло где-то в груди болючим комом…       Наруто осторожно, словно в трансе, коснулся чужой неестественно бледной щеки…       Тело хорошо сохранилось благодаря холодам. Его едва тронуло гниение, и если не знать, что произошло… то можно было подумать, что он просто спит. И не было ничего. Никакой аварии. Никакой пустоты. Боли. Смерти… Что это всё просто было самым жутким и страшным, но тем не менее всего лишь кошмаром, который должен раствориться, едва солнечный луч прорежет воздух…       Но прошло три дня, а солнце до сих пор его не сожгло, словно утеряв свою волшебную силу. И если коснуться чужой кожи, то можно было бы понять, что она чересчур холодна для живого человека, а тонкая ниточка пульса и вовсе исчезла…       Наруто обхватил подушечками пальцев угольную прядь и убрал её с щеки, бережно заправляя за ухо и приказывая рукам не дрожать. Он склонился над самым телом, обхватывая то за плечи и утыкаясь лбом в чужой, выдыхая горячий воздух в синюшные губы, словно бы надеясь поймать ответный с них… Слёзы жгли глаза, но Узумаки не мог позволить хотя бы одной из них коснуться бледной кожи. Он не хотел огорчать Учиху…       — Саске… Саске… Саске-Саске-Саске… — шептал Наруто исступленно, зарываясь пальцами в замёрзшие волосы и порхая влажными от соли губами по чужим щекам, скулам, носу и лбу… Остановившись в конце концов на губах и легко-легко целуя их.       «Успокойся» — зашипело на ухо Безумие. «Мы хотим его, мы любим его, но сейчас надо успокоиться и сделать всё правильно. Мы обязаны сделать всё правильно, моя прелесть, и мы сделаем…»       Наруто глухо всхлипнул и закивал. Они должны, они сделают…       Он поднял Саске, осторожно вынимая из ямы и кладя его на разложенную ткань. Чужое тело было подобно кукле с обрезанными нитками, чучелу, куску мяса… которым и являлось. Мысль о том, что в нём не было души, убивала. Пробивала грудь насквозь, прожигала, била с ювелирной точностью и чудовищной силой чётко в сердце…       Наруто замотал тело в ткань и вылез из развороченной могилы. Ветер резким рывком забрался под одежду и хлестнул по лицу, словно тоже осуждал его и пытался его самого кинуть в могилу — жизнь за жизнь. Непоколебимый закон, который никогда не применялся — потому что черта не пересекалась и не должна была ни при каких условиях… Впервые кто-то всерьёз покусится на запретный плод, впервые природа склонит голову и отдаст из своих недр одно единственное, что этот безумец желал…       Узумаки торопливо спихнул комки земли обратно в яму и, подхватив Саске под колени и спину, быстрыми шагами направился к выходу с кладбища, толкаемый в спину вспышками молний и толчками разъярённого ветра.

***

      Входная дверь хлопнула, погрузив небольшой коридор во мрак.       Наруто, даже не потрудившись снять ботинки, чуть ли не бегом направился на чердак. Ступени лестницы скрипели под подошвами обуви и весом вдвое больше, чем нужно было, окошко дверной рамы стремительно приближалось. Когда парень оказался уже у самого входа на чердак, он остановился.       Успокоиться.       Нужно успокоиться.       В это место нельзя входить в таком состоянии — оно не простит и не позволит сделать задуманное, прожуёт молитвы об успехе и выплюнет их в форточку на растерзание грозе. Это место должно быть сосредоточием хладнокровности и науки. Горячее разодранное сердце не должно помешать и стать причиной хотя бы малейшей ошибки…       Наруто глубоко вздохнул и спокойно перешагнул порог.       Он подошёл к абсолютно чистому столу и положил на него Саске, аккуратно выпрямляя чужие ноги и просунув руку под ткань, гладя чёрные волосы… На секунду отойдя, Узумаки снова оказался перед телом, только теперь с медицинскими чёрными нитками и загнутой иглой. Из-под ткани к полу свешивалась рука с развороченной кистью — в бюро не стали заморачиваться над внешним видом подростка, чьи похороны не было кому оплатить. Однако и над этим Наруто позаботился…       Настал звёздный час принесённых контейнеров. Узумаки положил пластиковые коробки на стол. Внутри что-то гулко стукнулось о стенки пластиковых коробочек. Лёгкий хлопок проникающего в открывшуюся полость воздуха, и парень сжал побелевшие пальцы.       Человеческие кисти.       Из плоти и крови.       Замёрзшие, из холодильника, в котором держат покойников до вскрытия. Дальняя родственница работала в больнице, и это оказалось очень удобно…       Наруто, борясь с подступившим комком тошноты, взял замершую податливую плоть с костями. Кисти были отрезаны аккуратно, хотя студенту ещё нескоро забудется, как его чуть не вывернуло прям там, едва он добрался инструментом до кости… Сначала он взял одну. С тонкими пальцами и бледной кожей… Она была похожа на руку Саске. Даже тот парень, что был в морге, сам по себе был похож на него. И всё же где-то в глубине души мелькнула мысль, что эти руки не могут рисовать так же прекрасно, как могли руки самого Учихи. Его родные, с которыми он родился и какие разрабатывал в течении всей жизни. Наруто помнит, как выцеловывал тонкие сети вен на узких ладонях. Как сплетал свои пальцы с чужими, длинными и тонкими, подобно лапкам паука. Как прижимался щекой к подушечкам этих пальцев и проходился по ним языком. Эти руки могли делать совершенство. От шедевров на клочках бумаги, до умопомрачительного удовольствия в теле… Иногда Саске делал маленькие представления, от которых в пах словно лили кипятком, и эти пальцы вытворяли невероятные вещи.       Эти пальцы…       Их раздавило и раздробило металлом искорёженной машины, что размазала мышцы и кусочки костей по асфальту, разодрала юноше бок, вспорола шею с сонной артерией и переломала ключицу, заставив обломки торчать наружу белыми палками с острыми краями-щепками.       Наруто не верит, что это произошло… он не верит, что выжил сам. Почему.? Почему он выжил, а Саске погиб…?       Было ли ему больно.?       Неприятный, тошнотворный звук проколовшей кожу и мясо иглы.       Наруто раскопал толстенную книгу по хирургии, оставшуюся в его имуществе волей судьбы, сделавшей его давно умерших родителей врачами. Хирургом и психологом. Кожа чужой кисти и раздробленное мясо запястья…       Он обязан сделать всё как надо.       Методичные движения иглы и нити, сопровождаемые этими самыми звуками, продолжались ещё долго. Долго и упорно. Наруто горбился над каждой ранкой, пронизывая сдвинутую краями кожу и соединяя её грубым чёрным кацелоном*, частыми стежками штопая плоть. Сначала он пришил кисти рук. После — разодранную шею. Порванную бочину — рана переходила по пояснице на спину — и изрезанные ноги. Тонкая царапина на щеке, рассечённый затылок и губы…       Когда Наруто разогнулся, спина отозвалась протяжной тупой болью и пульсацией в шее, но парень не обращал внимания на подобные мелочи. Гроза ещё громыхала за окном, и это было хорошо. Отлично. То, что нужно для его плана…       Наверное, увидь родители его работу, они бы гордились им.       Наруто вновь склонился над Саске. Тот выглядел безмятежным. Спокойным. Таким, каким редко был при жизни. Его многие называли мрачной нелюдимой ледышкой, но на самом деле он не был таковым даже близко. Эмоции были яркие, самого широкого спектра… просто в глазах, которые он обычно прикрывал. В мимолётном сходе бровей на переносице, недовольном или злобном прищуре, приподнятых уголках губ, раздувавшихся крыльях носа, трепетании ресниц… Он много злился и ворчал — на преподавателя истории искусств, на повёрнутую не в ту сторону зубную щётку в стаканчике, кофейный налёт в чашке и слякоть на улице… И вместе с тем много улыбался. Скрыто, но крайне очаровательно. Когда смотрел на очередной захвативший дух пейзаж с божественным небом, когда ел мелко нарезанные помидорки черри — хотя казалось бы, куда ещё меньше? -, слушал музыку и смотрел с ним, с Наруто, фильмы в обнимку под пледом. Это всё было…       …И словно исчезло с чужого лица. Привычная, хотя бы малейшая эмоция, что всегда добавляла какую-нибудь чёрточку к чужому профилю… Её не было, и это делало Саске слишком спокойным. Слишком… слишком…       Наруто достал из ящика два крупных болта и, нащупав местечко за ухом, осторожно ввинтил их в плоть, морщась от прикосновения пальцев к развороченному мясу. Он прицепил к шапкам болтов прищепки со знаками плюс и минус, закрыл тело тканью и перенёс на подвешенную на цепях доску. Молния вспыхнула ярким росчерком белил в банке с чернилами, и он открыл широкое окно в крыше. Прицепил на цепи ветвистый громоотвод, надел резиновые перчатки, чтобы самому не превратиться в обуглившееся мясо. Ветер бил по стеклу и свистел в черепичной крыше, негодовал, рвал и метал, и тем не менее это было на руку учёному.       Узумаки в последний раз прижался лбом к чужой груди, пробежался пальцами по пришитым рукам…       — Всё будет хорошо, теме…       Мимолётно провёл губами по лбу через ткань и отошёл, рывками дёргая цепь и поднимая доску наверх, к ревущему ветру и разрядам электричества.       Механизм, распростёрший свои пружинистые щупальца по всему чердаку, искрился и шипел. Наруто не сводил взгляда с болтавшейся простыни и свешивающейся оттуда ладони. Только туда. Нельзя отвлекаться.       Если он отвлечётся, его рвение не сочтут достаточным. Если он отведёт взгляд хотя бы на мгновение, его цель примут за недостаточно важную, и всё будет зря… И Саске… Не вернётся.       В лазурной радужке словно в зеркале отражались штрихи молний и клочья туч, искры пружин и фарфоровых фигурок у окна, обвитых медной проволокой. Пару минут природная мощь била вхолостую, ревя и воя, зарываясь пальцами в кроны деревьев и стёкла окон, но вот — яркая светло-голубая молния тончайшим изломанным клинком вонзилась в громоотвод и цепи зажужжали, покрываясь синеватыми вспышками и трещинками разрядов. Наруто отскочил и закрыл голову рукам от полетевших вниз искр, обжёгших спину.       Пару секунд Наруто стоял вприсядку, зажмурившись от покалывания в спине и оглушающего треска. Вздох застрял где-то в глотке, и почти минуту Узумаки не мог вздохнуть от удушающего чувства страха — страха обернуться, опустить доску и заглянуть под простыню… И вместе с тем хотелось сделать это как можно скорее… А то что подумает Саске, когда очнётся на крыше чердака под какой-то тканью во время грозы?       Эта мысль отрезвила и словно сорвала с горла удавку — Наруто глубоко вздохнул и резко подошёл к удерживаемым ручником цепям, срывая тот и позволяя доске опуститься вниз…       Простыня дымилась, нос защекотал запах жжёной ткани. Саске не двигался. Наруто замер, каменным изваянием, проклятой тенью нависая над ним пару секунд, а потом наклонился, прижимаясь ухом к чужой груди через ткань.       …тихо…       Желанное «тук-тук» не сотрясало сердце, и грудь не вздымалась при вздохах.       «Не вышло…»       «Не вышло» — вторило ему скулящее Безумие, прижимая уши к остроносой голове и глотая зубастой пастью влагу.       Наруто просунул руку под ткань, зарываясь в чужие волосы и бережно массируя их корни… Свистящий выдох сорвался с губ и капли сорвавшихся с ресниц слёз пятнами впитались в грубую ткань. Наруто зажмурился, поглаживая чужую голову и сжимая второй ладонью простыню над молчавшим сердцем.       — Прости, теме…       «Мы не смогли. У нас не вышло. У меня не получилось.»       Наруто гулко всхлипнул и зарылся носом в грубую простыню. То, что холодное тело под ней больше не пошевелится… Надежда, что он сможет это исправить… Реальность, убившая её… словно бы убила и его. Оставила без единственной опоры, выбила землю из-под ног и обняла своими холодными когтистыми лапами, запуская в сердце яд и страх.       Он не смог.       Не смог.       Нарушил обещание…       Глаза распахнулись и Наруто замер, лишь соскользнула очередная слеза. Тонкая кисть зарылась в его волосы и осторожно, успокаивающе поглаживала. Тонкие пальцы трепали белокурые пряди, постепенно переходя на плечи, а потом простыня зашевелилась, складываясь пополам и соскальзывая с чужого корпуса.       Узумаки вскинул голову, и Саске сонно моргнул, фокусируя взгляд на чужом зарёванном лице и рассеянно дёргая уголками губ. Мышцы лица непривычно тянуло… они поддавались словно с неохотой.       Рвано вздохнув, Наруто зарыдал, вскакивая на качающуюся доску и обнимая Учиху, судорожно прижимая его к себе и вдыхая, подобно одичавшему хищнику, запах чужих волос. Осыпал поцелуями ничего не понимающего Учиху и с силой проходился ладонями по шее, затылку, спине, словно не зная, как его всего закрыть собой, как его окружить теплом разом, не оставляя воздуху ни единого клочка кожи.       Саске растерянно зажмурился от такого напора нежности и прижался к чужой груди, успокаивающе проводя по ней рукой… Пусть и не зная, от чего успокаивал.       Наруто с прорывающимся из самой груди безумным смехом впился губами в чужие.       Счастье, когтями раздирающее душу на клочки, крыльями продирало спину, и Наруто казалось, что он сам… воскрес.       Нет.       Они.