Мальчишки

— Герцог, где вы успели понахвататься подобных манер? — Ричард оглядывает Рамиро с ног до головы. Он расхристан, весел и зол, и улыбка такая, что невольно хочется прикрыть горло. — А что, называть дерьмо дерьмом слишком некуртуазно для тебя? — он фыркает. — Напомни, кто из нас вырос во дворце? Ричард морщится, на миг, воспоминания слишком неприятны. В комнате пахнет не просто алкоголем — самой ядреной надорский брагой, так что глаза слезиться начинают. Рамиро сидит на столе и скалится, его славный потомок растекся по стулу медузой и бессмысленно смотрит в потолок. — Надеюсь, вы пили не натощак, — Ричард прикрывает глаза ладонью, отчётливо представляя, что скажет на все это маршал. -…и надеюсь, что вы, герцог не подливали это в вино. — Ну что ты, мы чередовали, — Рамиро ржёт как мерин-линарец, чуть заваливаясь на спину. Ричард давит все те разнообразные крепкие слова, что лезут на язык, и ловит его за шкирку. Помогает выпрямиться. — Объясните мне, герцог, чего вы старались добиться? — Юноша, вы точно военный? — а вот медуза восстала, уронила голову на бок и впилась в Ричарда насмешливым взглядом. — Или в свободное время протираете паркет во дворце? — Не понимаю, к чему вы клоните, — равнодушно отзывается Ричард. — Ваш первый вопрос можно сформулировать в три раза короче, — с ласковой доброжелательностью сообщает Рокэ. — Научить? — Да он просто выделывается, — ржёт Рамиро. — Слепит сиянием начищенных доспехов и держит каменную морду, но… — Герцог. — Ой, да ладно, ещё отправь меня этим языком ясли вылизывать! — тот и не думает прекращать веселится. — Или он только для маршальского ночного горшка сгодится? — Вы окончательно пропили свои манеры? — Ричард хмурится. — Где вы всего этого… — он не выдерживает и обводит картину попойки рукой, — понабрались? Рамиро счастливо жмурится. — От своего дорогого кровника. — Не помню, чтобы позволял себе… — начал было Ричард, но споткнулся об озорную ухмылку Рамиро. Дурное предчувствие, терзавшее его с начала разговора, набрало силу. — Ну, учётом твоего состояния, не удивительно, что ты не помнишь, — тянет Рамиро. — Хотя отповедь сударю Теодору про ночной горшок… — Ты за мной что, следил, паршивец? — чувствуя, как отчаянно краснеют уши, спросил Ричард. — Вы смотрите, оно начинает говорить как живой человек, — восхищается Рокэ. — А вы бы вообще засунули себе язык в зад, пока не прилетело, — в сердцах огрызнулся Ричард. Алвы заржали дуэтом. Воронья стая, кошки их драли. — Лучше выпейте с нами, Ричард, — улыбается Рокэ с недобрым предвкушением. — Вам не помешает расслабиться. — Не думаю, что мне место в столь высоком обществе, — цедит он в ответ. Рамиро склоняет голову на бок, щурится так, словно примеряется для удара к щелям в доспехе. Ричард видел уже, как он вскрывал дриксенских рыцарей, имевших глупость встретится с ним в бою. Но поединка не случается. — Какого Леворукого здесь происходит? — О, — Рокэ поднимает палец, — учитесь, юноша, у старших и мудрых. Куртуазно и ёмко… — Я тебе сейчас очень куртуазно оторву уши, — обещает дядюшка. — Ричард, возьми моего оруженосца и прополощи ему голову. Купание в бочке, похоже, пришлось ему по вкусу. Шарль смотрит на мальчишек и чувствует, как покалывает кончики пальцев. Ему не нравится ни закаменевшее лицо Ричарда, ни злой острый взгляд Рамиро. Он прекрасно знает — есть только один человек, от которого его племянник не будет закрываться ни в бою, ни в словесной перепалке, как бы больно ему не было. Шарль видит, и отчаянная злость в голову не хуже браги. Поэтому захлопывает дверь за двумя мальчишками и сгребает за ворот третьего, разомлевшего и довольного. С силой встряхивает. — А вы не знаете ни меры, ни границ чужого терпения, — цедит сквозь зубы. — Позвольте, маршал, что я на этот раз сделал не так? — Рокэ Алва смеется одними глазами. — Это ваш оруженосец находит чудные способы меня разговорить. — А вы и рады ему подыграть, — Шарль разжимает руку, позволяя мальчишке рухнуть на стул, и вытирает ладонь о бриджи. — Вставайте. Вам бочки точно не хватит, вы воняете как свинья, обожравшаяся перебродивших ягод. …Рокэ Алва — камень, попавший под колесо телеги на повороте, и не угадаешь, получится ли удержаться в колее или все полетит под откос. Рокэ Алва закидывает руку за голову, небрежный и расслабленный. — Скажите, господин Первый маршал, чего вы на самом деле так отчаянно не можете мне простить? — тянет с улыбкой. Мальчишка, но мальчишка, кошки бы его побрали, умный. Самое опасное сочетание — для него в первую очередь. Защиту выстроить не выйдет, удар уже прошел, но искренность всегда лучшее нападение. — Что вы Алва. Вставайте, юноша, а то наутро слуги рискуют обнаружить здесь не самую приятную для обоняния и зрения картину. Мальчишка щурится, пристально, расчётливо, но заявляет со смехом: — Недооценивать противника опасно, маршал. Я прекрасно знаю, сколько могу выпить. — Вы сами тут просчитались, — хмыкает Шарль. …когда он первый раз приехал к сестре, Алан угостил его этим суровым северным пойлом. К его чести, на втором стакане он пытался убедить Шарля остановиться, но когда останавливался разошедшийся иноходец? И брага казалась не такой уж ядреной. Такого сокрушительного и стыдного похмелья у Шарля не было ни до, ни после. А Женевьев потом неделю игнорировала обоих тогда ещё графов за недостойное поведение… Память бьёт молнией, быстро и безжалостно. «Старею», — думает Шарль, подхватывая под локоть Рокэ Алву. Тот попытался гордо прошествовать к двери, но надорская брага коварна не в пример больше надорских владетелей, и его повело на первом же шаге так, что он едва не лег лицом в стол. — Я не знал, что вам не по душе мой род, — а вот вежливо-равнодушный тон мальчишка держит несмотря ни на что, наследство Рамиро во всей красоте. Тот может насадить врага на копьё и рассадить себе голову в процессе, а после этого завести куртуазную беседу о красоте заката не моргнув и глазом. — Ваш род меня вполне устраивает, а вот ваше желание его пресечь, чего бы вам это не стоило — нет, — отрезает Шарль, выталкивая его в ванную. Горячей воды, конечно, нет, но это вовсе не беда. Шарль берет ближайшую кадушку и с размаху выплескивает ее на Рокэ. Тот как раз собирался что-то ответить, но вместо слов издает только череду отфыркиваний. — А теперь вы раздеваетесь, опрокиньте на себя всю оставшуюся воду и ждите меня, — распоряжается Шарль. — Уяснили? — Вы с каждым разом всё настойчивей порываетесь меня раздеть, — сверкает он улыбкой. — Не переоценивайте себя, юноша. Такими шутками можете попытаться смутить Ричарда, но сомневаюсь, что даже его проймет. Выполняйте. Настолько пьяным Ричард видит Рамиро впервые. Другому это было бы незаметно, но он слышит и непривычные паузы между слов, и проглоченные звуки, видит как с трудом фокусируется взгляд синих глаз, как они потемнели, чувствует, как стали резче движения шагающего рядом. — Что на вас нашло? — вздыхает тяжко. Рамиро смеётся отрывисто, каркающе, того и гляди глаза выклюет. — А что нашло на вас, Ричард? — голос взвивается, слова, их официальный тон бьёт наотмашь. — Вы же умеете говорить по-человечески, я слышал. — То есть для вас «по-человечески» это исключительно ругань? Я учту, — Ричард помогает ему спустится по ступеням во двор — на лестнице Рамиро уже откровенно ведёт. — Вы сами умоетесь или мне исполнить приказ маршала? — А разве ты не всегда слушаешься приказов? — Как пожелаете. Ричард на миг замирает, прежде чем положить руку на чернявый затылок. Дядя обычно делает это за шею и рывком, но так с Рамиро поступать не хочется. Он даже силу особо не применяет, Рамиро послушно следует за его рукой, набирает воздуха и практически добровольно ныряет в бочку до плеч. Ричард ждёт, считая до двадцати, потом мягко тянет за черные волосы. Рамиро выпрямляется резко, подняв тучу брызг, глубоко вздыхает, запрокинув голову — уложив ее на ладонь Ричарда. Сверкает улыбкой. — Ещё? — А поможет? Сомневаюсь, что ты станешь трезвее, даже если полностью туда залезешь. — А тебе не понравилось? — Рамиро не смеётся — ржёт, и ведёт острыми плечами. Кружевной ворот камизы промок, с него и с волос течет вода, пропитывающая белую ткань. А ночи на севере прохладные даже летом. Ричард со вздохом снимает коту: — Завернись. — Угу, — Рамиро приплясывает на месте, отжимая волосы. Потом решительно берется за подол камизы и стремительно стаскивает с себя. — Иначе все вообще промокнет, — поясняет весело, делает шаг, протягивая руку за котой. Ричард замирает, удивленный и зачарованный. Рамиро тонкий и гибкий, как плющ, и такой же обманчивый. Ричард знает, как легко эти плечи держат вес доспехов, а эти руки обращаются с мечом. И все равно такой он, открытый, зябко ведущий плечами, кажется хрупким. Рамиро касается пальцев, сжимающих коту, а потом шагает ещё ближе, почти вплотную, и ладонь скользит выше, пока не накрывает шею. Если какие-то слова и остаются в этот миг в голове Ричарда, то исключительно некуртуазные. Рамиро прячет лицо на его плече, спина дрожит от едва слышного смеха. Ричард почти уткнулся носом в его мокрые волосы, дышит медленно, размеренно. Близко, так невозможно близко, и при этом нельзя коснуться, обнять в ответ. Нельзя. Рамиро поворачивает голову смотрит ему в глаза. Подаётся вперёд целует легко, без какого-либо напора, и тут же хохочет, не отстраняясь. — Ричард, — шепчет в губы, и тонкие пальцы скользят по щекам. — Невозможная ты, гребанная скала! Поднимает его руку, касается губами запястья, скользит языком к пальцам, прослеживая линию жизни. — Что мне сделать, чтобы ты хоть немного ожил? — Вы пьяны, герцог, — голос низкий, хриплый, неправильный. Да осталось в этом вечере хоть что-то правильное? Рамиро кривится, словно от боли. — Пьян, — соглашается. — А ты вечно возмутительно трезв рядом со мной. Смотреть ему в глаза невыносимо, на горле словно ошейник затянули, душащий рычание, не дающий рвануться вперед и… — Герцог, вы замёрзнете, — Ричард словно со стороны смотрят, как шевелятся его губы. — Прошу, оденьтесь. Глаза Рамиро на миг вспыхивают яростным синим огнем, в котором, кажется, так легко сгореть, — и тухнут. — Вы правы, Ричард, — он отступает, небрежно накидывает коту на плечи. — Ночью действительно зябко. Его лицо — непроницаемая вежливая маска. В груди что-то нестерпимо болит. Рокэ торчит посередь ванной, как столб на плацу. С черных волос струйками стекает вода. Он бы казался трезвым, если бы не покачивался едва заметно. Усмехается по-прежнему нагло. Паршивец знает, что красив. «Породу не спрячешь», — думает Шарль, швыряя ему грубое полотенце. Мальчишка ловит, но смотрит так, будто первый раз видит. — Забыл, как пользоваться? — фыркает Шарль. — Может тебе ещё и помощь нужна? — А если нужна? — хитро сверкает глазами этот идиот. — Сейчас няньку младшего племянника разбужу, — хмыкает Шарль. — Смотри не замерзни, пока хожу. …когда он так смеётся, искренне, без подтекстов, чуть запрокинув голову, Шарль чувствует, как трескается мир. Как в тот, самый первый миг знакомства, когда он сдергивал подшлемник и улыбался широко и нагло. В этот момент словно воскресал Рамиро, таким, как Шарль его запомнил. Но у Рамиро никогда не бывало таких загнанных, отчаянных и больных глаз. Эта двойственность злит. Эта двойственность будит давно отгоревшую, казалось, боль, и Шарль встаёт на дыбы, рычит, трясет этого невозможного мальчишку. Хотя хочет совсем другого. И когда Рокэ все-таки справляется с полотенцем и укутывается в поданое одеяло, Шарль всё-таки даёт себе волю. Треплет черные волосы и спрашивает: — Как я могу тебе помочь?.. Улыбка стекает с острого лица, Рокэ обречённо закрывает глаза. — Не знаю. …какого ответа он ещё ждал? Возможно, привычно язвительного, или дерзкого. Но сейчас, в этот миг Шарль впервые видит не заносчивого и отчаянного юнца, а усталого и почти отчаявшегося мужчину. Сжимает его плечо, накрывает ладонью затылок и притягивает к себе. Обнимает, как обнимал Ричарда после первого боя, как Рамиро, когда пришла новость о болезни Октавия. Как обнимал друга перед тем, как они разошлись делать то, что никому не нравилось, но было должным. Как обнимал зятя в последний раз, не сказав, не намекнув, не объяснив… Есть вещи, которые ты не сможешь изменить, как бы не бился, как бы не хотел. Но что-то можно сделать всегда. Напоить горячим отваром, горьким, как смерть, но уменьшающим утренние муки. Уложить спать. Подкинуть дров в камин. Ты не изменишь прошлое, Шарль. И не дотянешься до будущего. В комнате ещё остался стакан надорский браги. Хватит, чтобы уснуть. За завтраком Ричард делает всё, чтобы матушка как можно реже смотрела на кэналлийских гостей, а когда он выдыхается, разговор подхватывает дядюшка. Рокэ сидит, обеими руками облокотившись на стол и уронив голову на ладони. Рамиро смотрит в стену невидящим взглядом и ничего не выражающим голосом подаёт затверженные фразы, поддерживая беседу с сестрами Ричарда. Роберт украдкой, со странным пониманием косится на гостей, и Ричард делает пометку в голове поговорить с ним. Уж лучше научить сводного брата выбирать вино, чем лечить его от похмелья. Когда герцогиня и девочки удаляются, Рамиро позволяет себе расслабить безукоризненно прямую спину и сползти по стулу с тихим стоном. — Первый маршал не должен недооценивать противника, — усмехается дядюшка, косясь на Рокэ Алву. — Издеваться над поверженным врагом недостойно, — огрызается тот. — Поверженным своей же глупостью, — дядюшка подмигивает Ричарду. — Я просил кухарку сделать отвар. Сходи, попроси подать его. — Вы столь милосердны, — тянет Рокэ Алва иронично. — Оставить вас страдать в постели было бы куда менее милосердно, вы бы тогда до ночи не очухались, — хмыкает дядя. Рамиро встает одновременно с Ричардом, но смотрит в сторону. Сообщает самым светским своим тоном: — Я буду у себя. Надеюсь, слуг не затруднит подать отвар туда. Дядюшка подозрительно смотрит ему в спину, а потом — на застывшего Ричарда. Торопливо поклонившись, он спешит прочь. Расслабить судорожно сжавшиеся кулаки удается только у дверей кухни, сколько бы Ричард не повторял, что ничего не произошло.