Marfud

Сколько Тэхён выкурил сигарет — сбился со счёта. Сидя на кухне Пака в темноте, он облокотился локтями о стол, наклонив голову и подымая её лишь тогда, когда делал затяжку. Через час уже будет рассвет, а он так и не сомкнул глаз ни на секунду. Чимин давно спал — он ушёл в комнату сразу после того, как Ким пошёл в душ. Идти к нему не хотелось, вместе засыпать — тем более. Да и сам Тэхён был уверен, что тот хочет видеть его сейчас меньше всего на свете. Дело было не в том, что Чимин был против того, что произошло. Как раз наоборот, и в этом заключается основная проблема. И он прекрасно понимал Тэхёна, хотя и не понимал совсем в то же время. Они оба запутались, и оба не могут никак друг другу помочь. То, что было, казалось будто единственным вариантом из тех, что можно было предложить для разрешения путаницы. И это совершенно точно никак не сработало. Если не сделало хуже. Поэтому что сейчас Тэхёну как никогда ещё хочется простого «исчезнуть». Смотреть на Пака больно, на себя в зеркало — тоже, не менее. Чонгуку после всего случившегося будет смотреть в глаза просто невыносимо. Он посчитает это своим наказанием, и ни за что на свете не позволит этой «мелочи» всплыть на поверхность. Чонгук не должен об этом узнать. Этот груз Тэхён будет выносить в одиночестве. Ну, с Чимином, если быть точнее. — Давно тут сидишь? — послышалось за спиной. Тэхён кинул взгляд через плечо — Пак стоял в проёме, потирая глаза. На шее и ключицах красовались яркие багровые круги, волосы взлохмачены, будто неделю не видали расчёски, а глаза на мокром месте (он только что плакал?) — наверное, сонный. Сев напротив младшего, Чимин потянулся к пачке его сигарет. Открыв, он покачал головой, посмотрев в пепельницу, которая доверху была заполнена окурками, и взял одну, вставляя меж пухлых бледных губ. Закурив, Пак прикрыл глаза и откинулся на спинку стула. Тэхён в это время смотрел в одну точку поверхности стола, медленно моргая. — Прости, Чим, — шмыгнув носом, Тэхён сделал затяжку, поморщив нос. От сигарет уже изрядно тошнило. — Тэхён, — облокачиваясь руками о стол, — забудь, ладно? Я не держу ни зла, ни обиды. Ким кивнул, хотя было заметно, что его слова ничуть не утешили. Губа дрогнула — Тэхён опустил глаза, чувствуя, как щиплет в носу, и, часто проморгав, снова сделал затяжку. — Эй, ты чего? — Чимин наклонился ближе к столу, вглядываясь в лицо Кима. — Тэхён, ты что, плачешь? — он был не на шутку перепуган. Пак и не вспомнит даже, когда видел младшего за таким занятием, как плачь. И видел ли вообще. — Тэ… — он встал со стула, быстро потушил сигарету, обошёл стол и, забрав и проделав то же самое с сигаретой Кима, обнял его, крепко прижимая к себе, перебирая в руках спутанные пряди. — Тише, ты чего? Ты не сделал ничего ужасного. — Сделал, Чим, — всхлипывая. — Сделал. Я предал и самого себя — хотя на это мне, по большей степени, похуй, — и тебя, и Чонгука. — Он не узнает. — За то я знаю. Ты знаешь. — Это будет наш секрет, — шёпотом куда-то в затылок. — Ужасный секрет. — Тэхён, — Пак отстранился, усаживаясь на стул рядом с ним, взяв его лицо в ладони и внимательно заглядывая в глаза. — Вы с Чонгуком не вместе. Я говорю это не чтобы сделать тебе больно, а чтобы ты понял, что не сделал ничего ужасного. Ты никому ничего не обязан, ты никого не предал, понимаешь? — Мне так жаль, Чимин. — Всё в порядке. — Нет, не в порядке, — Тэхён смотрел тому в глаза, а по щеке выкатилась слеза, которую Пак быстро стёр пальцем. — Я ведь… представлял его. На твоём месте, понимаешь? — Чим вымучено поджал губы в улыбке и кивнул. — Почему я это делаю? Почему так поступаю? Я не могу понять себя и свои поступки. Что мной движет? Неужели я такой отвратительный, что готов вот так делать людям вокруг меня плохо, просто чтобы что-то себе доказать? — Пак молчал. — Я просто хочу спокойствия. Я хочу, чтобы мои мысли перестали терзать меня и оставили меня в покое. Мной будто что-то управляет и отключает мозг. А внутри в этот момент что-то так кричит — так сильно, надрываясь, — я слышу этот вопль ужаса, но на лице только ухмылка, будто это доставляет в момент мне удовольствие. Но потом — я же страдаю. Тогда зачем всё это? Что я за человек? — Тэхён откинулся на спинку стула, вырываясь из рук старшего, и стал тереть лицо ладонями. — Я бы помог, Тэ. Если бы я только мог, то сделал бы всё возможное, ты же знаешь. — Знаю. Спасибо за это. Повисла десятиминутная тишина, которую позже Тэхён прервал неожиданным вопросом: — Зачем я ему солгал? Чимин поднял глаза, недоумевающе хмурясь. — Чонгуку. Я выходил к нему тогда, — Пак понимающе кивнул, не став задавать лишних вопросов. — Я солгал, что ничего не чувствую. Почему? — Испугался? — Испугался, — Тэхён повторил, будто пробуя это слово на вкус. — Это точно конец. Я не смогу сказать ему, что солгал. Да и если даже смогу, то кто бы принял это? Чонгук пошлёт меня куда подальше и правильно сделает. Я бы себе больше никогда не доверял. — Ну и дурак. — М? — не расслышав. — Дурак, говорю. Люди совершают ошибки, это нормально. Не нормально, когда ты не делаешь выводы и всю жизнь живёшь по одному и тому же сценарию, не пытаясь что-либо поменять. — Что ты предлагаешь мне делать? — Сказать правду. — Нет. Я не смогу, Чимин, нет. — Не сможешь, или тебе просто стыдно, поэтому ты не хочешь? — Мне ужасно стыдно, именно поэтому я не могу. — Тогда это недопонимание никогда не разрешиться. — Как ты вообще себе это представляешь? — возмущаясь. — Чонгук, знаешь, я солгал тебе, сказав, что ничего не чувствую. Так вот — я, кажется, влюблён в тебя, давай попробуем всё сначала и забудем всё, что было до? — Именно так. — Шутишь что ли? — Ничуть. Тэхён нахмурился, отводя взгляд. — Скажи ему правду, Тэ. Он её, как минимум, заслуживает. Так будет честно и по отношению к нему, и по отношению к себе, хоть ты себя и мало волнуешь. Ким скептически хмыкнул. — Ничего не обещаю, но я рискну. Если Чонгука я всё же потерял, то терять мне уже больше точно нечего, — вздох. — Он не захочет меня слушать. — Ты ведь захотел выслушать его. Тэхён задумчиво кивнул, закусив губу. За окном снова лил дождь вперемешку с мокрым снегом, противно облепливая окна. Голова налилась свинцом и клонило в сон; глаза опухли и покраснели. Чимин обеспокоено посмотрел на Кима, положив руку ему на плечо. — Пойди поспи. Потом всё решишь, просто отдохни. — Нет. Я не хочу спать, я встречусь с ним сейчас, — Тэхён встал, немного пошатнувшись, а от натиска Чимина на плечо и вовсе грохнулся обратно на стул, устало прикрыв веки. — Тэхён, ты точно не поведёшь машину. — Значит вызову такси, — снова вставая, но уже с бóльшим успехом. — Я поеду к нему домой. — Звучало бы очень героически, если бы не было так глупо, — Чим был раздражён и пытался ухватить младшего за руки, но тот сопротивлялся и шатаясь шёл в сторону ванны, где валялись его вещи. — Оденься хотя бы во что-то другое, — морщась. — Возьми из моего. Тэхён кивнул и, похлопав Пака по спине, вышел из ванны. Чимин вздохнул и поднял глаза на зеркало, медленно моргая своему отражению. — Какой дурак, — усмехнувшись, подразумевая Тэхёна. А, может, и не только его.

* * * * *

В такси Тэхён ехал как никогда беспокойно: пальцы постукивали по колену; глаза бегали по мимо проезжающим улицам; комок, стоящий в горле с начала поездки, так и не удалось прокашлять, а музыка, выбранная водителем, изрядно подбешивала и не на шутку раскачивала и без того шаткие нервы. Поездка казалась вечностью и в то же время — одной минутой. Вечные пробки и дождь давили на голову, вызывая приступ тошноты от раздражения, а головная боль разламывала череп на две части. Тэхён бы придержал, да вот только надежда на то, что от этого раскола все мысли выветрятся, теплилась где-то на закромах. Тэхёну было страшно. Ещё страшнее, чем в прошлый раз. Сейчас его психика явно оставляла желать лучшего, а недосып только подталкивал весь этот снежный ком, который вот-вот грозился скатиться с горы и раздавить всех на своём пути. Обратной дороги нет, а если бы и была, Тэхён ни за что её не выбрал. Поступить так с Чонгуком было жестоко. Убивать людей, по его мнению, казалось не так жестоко, как то, что он ему наговорил. Сейчас только оставалось не упасть в обморок и не забыть все слова, которые он собирается сказать, собрав в их в что-то похожее на предложения. Желательно, с каким-то смыслом. Последнего он не обещает. Просто попытаться. Выполнить эту непосильную задачу, чтоб отлегло. Возможно, это что-то изменит. А может и нет. — Приехали, — грубо вырвав из мыслей, таксист смотрел на него через зеркало заднего вида, хмуря густые брови. Тэхён глубоко и тяжко вздохнул, полез за кошельком, доставая купюры, и протянул их водителю. — Подождите меня, я ненадолго. Таксист забрал деньги и что-то пробубнел себе под нос, но Ким не слышал, вываливаясь из машины. Достав из кармана телефон, он дрожащей рукой стал листать контакты, в поиске нужного номера. Не заваливаться же к нему в квартиру? И вдруг он вообще не дома? Ситуация вызывала неприятный приступ дежавю. Обернувшись к машине, проверяя, не уехало ли такси, он повернулся в сторону дома, поднимая голову вверх: капли дождя мочили лицо, а ветер путал волосы. Набрав нужный номер и приложив телефон к уху, он слушал гудки и чувствовал, как сильно бьётся его сердце, пробивая грудную клетку и отдавая глухой болью в рёбра. Дождавшись, пока звонок сам сбросится, он набирал снова. А потом снова и снова. — Чонгук-а, пожалуйста, — шёпотом, оглядываясь вокруг. Гудки продолжались, затем, когда сбрасывались, он набирал снова. Ещё трижды, прежде чем… — Алло? Чонгук, не бросай трубку! — на том проводе послышался тихий уставший вздох. Тэхён прикрыл глаза, выдыхая. — Чонгук, надо поговорить. Пожалуйста, — едва слышно. — Мне не надо, — повторяя интонацию Кима из их последнего разговора. — Это важно. Мне нужно объясниться. — Мне это не нужно, Тэхён. — Чонгук, — сглотнув, Ким потёр переносицу, снова поднимая голову в сторону предполагаемых окон Чона. — Наблюдаешь? Младший громко и показательно хмыкнул, но отрицать не стал. Тэхён улыбнулся. — Смотрел всё время, пока я звонил, да? — продолжая улыбаться. — Ещё чего. Я вообще не дома. — Какая ты врушка, Чон Чонгук. — Ты хотел поговорить. Говори. Тэхён улыбался, всматриваясь в окна Чонгука. Он, конечно же, не видел младшего, но явно ощущал, что тот и правда смотрит. — Не хочешь выйти? — щурясь, будто Чон увидит его лицо. — Нет. — Ладно. Попытка не пытка, — Тэхён прокашлялся, затих на несколько секунд, и всё же начал: — Чонгук, мне жаль, — на том конце у того даже замерло дыхание. — Я солгал тебе. Ты был прав — я чувствую то же, — повисла гнетущая тишина. — Какой бред, — шёпотом, опуская голову и жмуря глаза. — Стою тут, как Ромео. Извиняться я не умею, Чонгук-а, ты уж прости, — младший молчал, и Тэхён даже проверил, на проводе ли он. — Скажешь что-нибудь? — снова подняв голову, от чего в глазах на секунду потемнело, а сам он пошатнулся, часто моргая. — Ты в порядке? — обеспокоено. Ким был уверен — тот сейчас хмурится. — Всё таки смотришь, — удовлетворённо улыбаясь. — Что с тобой? — Влюбился я, Чонгук-а, — в ушах послышался какой-то звон, голова начала раскалываться с двойной силой, а в глазах снова потемнело. — Я не об этом, — на том конце зашумело. — Правда? Вот так вот просто вытянул из меня признание. Знаешь, мне не жаль, я… — Стой на месте, ради всего святого. — Я в порядке, — Тэхён часто моргал и жмурился, похлопав себя по щекам, пытаясь медленно дышать и унять бешенное сердцебиение. — Ты что, решил… Он не закончил, как Чонгук выбежал из подъезда, быстро шагая в сторону Кима, пряча телефон в карман куртки. Тэхён оторвал телефон от уха, начав улыбаться. — О, Чонгук, — ноги подкосились, и последнее, что он помнит, как хватается руками за плечи Чонгука, утыкаясь лбом в грудь.

* * * * *

Открыть веки было непосильной задачей. Хмуря брови от головной боли, Тэхён всё же справился с ней и приподнял веки, лениво оглядывая место, в котором он находиться. Взгляд зацепился за спящего Чонгука, сидящего в кресле напротив кровати, на которой лежал Ким. Его рот был приоткрыл, а волосы немного взъерошены, что придавало ему ну очень милый детский вид. Только слюны, свисающей к подбородку, не хватало. Тэхён беззвучно прокряхтел, усаживаясь на край кровати, начав лениво оглядывать комнату. Очевидно, это спальня Чонгука. Младший, услышав шевеление, открыл глаза, несколько раз проморгал, и приподнялся со спинки кресла, молча устремляя в Тэхёна какой-то непонятный взгляд. Стыдно. Тэхёну очень сильно стыдно. За то, что наговорил тогда, за то, что извинялся, потому что никогда этого не делает. Стыдно за то, что потерял сознания, свалившись на руки Чонгуку, и тому пришлось волочить его к себе домой. Хотя он был не обязан. Рядом стояло его такси и он мог спокойно отправить его домой, запихнув в машину. Но он этого не сделал. Поэтому сейчас Тэхёну ещё и очень неловко. Смотреть на Чонгука страшно. Страшно увидеть его взгляд, в котором могло быть разочарование, отвращение, презрение, или даже боль. Что-угодно — но только не безразличие. Этого Тэхён бы просто не вынес. Пусть Чонгук покрывает его трёхэтажным матом, пусть выпихнет из квартиры и толкнёт с лестницы, пусть ударит — да всё, что ему будет угодно, но только не пустота в чёрных смолянистых глазах. Глубокий вздох, и Ким открывает рот, начав говорить прежде, чем успевает обдумать, что именно он хочет Чонгуку сказать. — Мне жаль. — Это мы уже проходили, — звучит не безразлично, а скорее как-то беспокойно. Тэхён всё так же не поднимает глаз, теребя свои же пальцы и смотря в пол. — Мне сложно извиняться, — снова глубокий вздох. Чонгук молчал, не смея перебивать. — Я просто не смог так поступить с тобой. Не смог не сказать правду. Я не знаю, что мне сделать, что бы вернуть всё, как было раньше. — А как было раньше? — почти беззвучно. Тэхён поднимает на него взгляд, полный сожаления. — Прекрати так смотреть, — хмурится Чонгук. — Раньше мы ненавидели друг друга, — Тэхён будто не услышал его просьбу. — Заваливали друг друга колкостями, даже дрались, но только не безразличие. Чонгук нахмурился ещё сильнее, опуская задумчивый взгляд. — Если мы не можем друг друга… — Тэхён сглотнул, не в силах произнести это вслух, и только поморщился от такой непривычной ему откровенности, — тогда лучше будем друг друга ненавидеть. Ненависть — тоже чувство. А безразличие — это ничего. Пустота. Я не хочу этой пустоты, Чонгук, — смотря на хмурого Чона, Тэхён скопировал его выражение лица, и теперь это выглядело так, будто ему физически от чего-то больно. — Она слишком долго была тут, — он поднял руку, кладя ладонь себе на грудь, от чего Чонгук опустил глаза, устремляя их на место, которое показывает Ким. — Мне противно чувствовать. Пустота меня устраивала, мне давно не было от чего-либо больно. Но потом явился ты, — Тэхён слабо поджал губы, пытаясь улыбнуться, а Чонгук в этот момент поднял на него глаза. — Ты заполнил там что-то. И каждый раз, когда ты уходишь, ты забираешь это что-то вместе с собой. И с каждым разом это всё больнее, как-будто ты вырываешь из меня что-то моё, тебе не принадлежащее. И теперь я не могу жить с этой пустотой. К хорошему привыкают быстро, — улыбнувшись. — С чего ты взял, что я перестал тебя ненавидеть? — Чонгук продолжал смотреть каким-то непонятным взглядом. Тэхёну казалось, он видит там сомнение. Ким усмехнулся, опуская глаза и пожав плечами. Не знает. — Ты всё так же меня бесишь. — Спасибо. У меня отлегло, — на губах заиграла лёгкая улыбка. — Всё так же действуешь на нервы своим эгоизмом и тупостью. — Вот как, — поджав губы, будто обиделся. — Да. Именно так, — Чонгук встал с кресла и подошёл к Киму, садясь рядом. — А ещё меня ужасно бесит то, что ты абсолютно не следишь за своим грёбаным здоровьем. Тэхён в удивлении вскинул брови, поворачиваясь к Чонгуку. Их лица оказались так близко, что Тэхён чувствовал его дыхание у себя на губах. — Тебя беспокоит моё здоровье? — сойдя почти на шёпот. — Да. — С каких это пор? — кинув секундный взгляд на губы. — С тех самым, как я понял, что ты не в состоянии о себе позаботиться, — проделав то же самое. — Вот оно что. Считаешь, что обо мне можешь позаботиться ты? — скептически выгнув бровь, Тэхён снова опустил взгляд на губы, больше не поднимая его в глаза. — Да, считаю. Но я не буду этим заниматься. Я не нянька, и мне за это не платят. — Значит, придётся тебе заплатить. Чонгук не успевает ответить. За то успевает прикрыть глаза, когда его губы оказываются в плену губ Тэхёна. Старший целует нежно, боязно, впервые так неуверенно. За всю жизнь, пожалуй, ему не было так страшно получить отказ, как сейчас. Никогда он не боялся быть отвергнутым, как в эту секунду, пока его губы мягко сминают губы Чонгука, пока его ладонь путается в его чёрных волосах. Пока Чонгук так же неуверенно ему отвечает, зарываясь своей рукой в волосы на затылке, немного сминая в руке и прижимая Тэхёна ещё ближе. Им друг друга мало. Катастрофически мало. Мало касаться, мало заполучить друг друга, мало даже открытой и вывернутой наизнанку перед друг другом души. Всего мало. Пусто внутри было слишком долго, и теперь эта пустота заполняется медленно и нерешительно, наполняясь нежностью, внезапно хлещущей из них обоих, будто так было всегда. Будто они были друг у друга всегда, но в то же время — никогда, ведь это «ничего» внутри так ни разу и не было чем-то заполнено. До этого момента. И с каждым новым напором, с каждым поцелуем или касанием, с каждым взглядом всё больше и больше внутри что-то наполнялось. Эта чаша не заполниться через верх. Не польётся через край, потому что та бездна из пустоты кажется такой глубокой, что нежности в целую бесконечность будет мало. Мало, но при этом достаточно. И сейчас, целуя Чонгука, Тэхён не сомневается, что у них эта вечность вполне могла бы быть. И уверен, что Чонгук, который с таким теплом отдаёт в поцелуе всего себя и даже больше, думает точно так же. Тэхёну не нужны обещания всегда быть рядом, никогда не бросать и прочее. Он не нуждается в словах, которые ничем нельзя подкрепить. Ему тяжело доверять и он слабо может довериться пустым обещанием. А если быть честным, то очень нужны. Просто он никогда об этом не скажет. Говорить о своих чувствах — унизительно. Так он думает и всегда думал. Говорить о своих желаниях, страхах — всё это низко, стыдно и проявление слабости. Он не может позволить себе быть слабым. Потому что думает, что так он уязвим. Только «уязвимость» и «слабость» это совсем разные вещи. Когда в тебе живёт чувство — ты самый сильный человек на свете. Ты готов сделать всё что-угодно ради того, кого любишь. Но именно из-за этого ты и уязвим. Чонгуку в голову он залезть не может, а спросить напрямую — безумно страшно. Он не знает ни с чего начать, ни как точно сформулировать мысль правильно. Да ни то что бы правильно — хоть как-нибудь. А Чонгук не телепат и догадаться, что в голове, не может. И что, собственно, Тэхён собрался у него спрашивать? Да он и сам не знает, вообще-то. Возможно (лишь возможно), Тэхёну всё-таки нужно это обещание — не бросать, быть всегда рядом. Чтобы просто быть спокойным, убеждая себя в том, что Чонгук это обещание исполнит. Так было бы спокойней. Но Тэхён не попросит. Поэтому просит Чонгук. — Не бросай меня, — оторвавшись от губ, пытаясь перевести дыхание и сделать хоть маленький вдох, Чонгук крепко держит лицо Кима в своих ладонях, не смотря старшему в глаза. — Не уходи, не бросай, — он часто дышал, а Тэхён хмурился, не в состоянии поверить в услышанное. Будто мысли прочёл. Страшно. — Если и правда ничего не выйдет, давай вернём как было. — А как было? — Тэхён улыбнулся, так же кладя ладони Чонгуку на щёки. — Мы будем друг друга дразнить, обкидывать колкостями, даже будем драться, только не пустота. Я не вынесу этого снова, — Чонгук поднял глаза, встречая обеспокоенный взгляд Кима — тот нежно водил большими пальцами по скулам младшего, тепло смотря на Чона, мысленно передавая: «ни за что не брошу, Чонгук». Только вот Чонгук мысли читать не умеет, и в этом взгляде лишь пытается отыскать своё успокоение, надеясь, что не придумал ничего. По спине пробежали мурашки. То ли от близости, то ли от долгожданного касания и поцелуя, то ли от слов Чонгука, которые словно сняли у него самого с языка, прочитав мысли. От всего сразу, пожалуй. Тело бьёт мелкая дрожь, будто пропитывая тебя изнутри чем-то вязким и терпко-сладким. Приторным, оседая на языке после поцелуя, дурманя голову и щекоча в носу. Пальцы, лежащие на щеках Чонгука, слегка подрагивают, когда Тэхён невесомо пытается провести по чонгуковой скуле. Странное волнение не получается унять даже тогда, когда он снова его целует — у Чонгука дрожат ресницы на прикрытых веках, а губы расслаблены, принимая поцелуй теперь уже больше с жадностью, чем с нежностью. И это совершенно точно не помогает Тэхёну совладать с его волнением, если не делает только хуже. Чонгук в его руках такой ранимый, такой оголённый душой, уязвимый и беспомощный, что Тэхёну дышать страшно, не то что касаться. Он не разрешает целовать его более настойчиво, словно тот от этого растворится прямо у него на глазах. А Чон ведёт себя более смело — запускает руку обратно в волосы на затылке, оттягивая назад, молча заставляя Тэхёна подставить свою шею. Не успевая издать и звука, как Чонгук проводит носом от подбородка ниже к шее, затем невесомо целует где-то сбоку, ощущая опаляющее дыхание, от чего рот открывается в немом стоне. Он только крепко цепляется одной рукой за чоново запястье, второй — за грудки его чёрной водолазки, прикрыв глаза. Чонгук нежно выцеловывает его шею, не делая ничего более. Ждёт разрешения? Тэхён вздохнуть не может, ни то что сказать хоть слово. Ничего членораздельного он сейчас не произнесёт, а если попытается — не уверен, что изо рта не выйдет тихий стон, который он так усердно подавляет, крепче цепляясь за запястье. И какое только разрешение? Он и так подставляется под ласки Чонгука, буквально тая в его руках. А, может, ждёт инициативы? Или не хочет продолжения? Тэхён определённо стоит перестать так много думать. Хотя бы сейчас. — Чонгук, — шепчет Тэхён, продолжая сидеть с запрокинутой головой и закрытыми глазами. — М? — Чон отстраняется, заглядывая в лицо. — Что-то не так? — Только не останавливайся. Умоляю, просто продолжай, иначе я точно сойду с ума. — Я уже сошёл, — едва слышно. Тэхёну этого достаточно. Он шумно выдыхает через нос, ловя губы Чонгука своими, и утягивает в поцелуй. Уже жадный и напористый. Неизвестно, чего он ждал и зачем, но сейчас его тормоз слетел, и остановить его не сможет даже конец света. Хотя лучше бы он наступил, иначе Тэхён просто задохнётся от переизбытка — он буквально задыхается, его тело бьёт дрожь, мысли путаются в что-то кашеобразное, в висках пульсирует кровь, а сердце сильно стучит, норовя пробить собой грудную клетку. Он жарко выдыхает Чонгуку в губы, проводя языком по нижней губе — и тот тоже задыхается, жадно хватая носом воздух и цепляясь за предплечья Тэхёна, как за спасательную соломинку посреди океана. Он так и чувствует себя — будто тонет, а назад выбираться и не хочет. Что-то страшное, вокруг никого, только ты. Над головой — бескрайнее чистое небо, а под тобой — глубокая бездна, в которой ты утопаешь без остатка. Тонешь, наслаждаясь, и тянешь за собой и его — второго такого же безумного. Безумного и абсолютно потерянного. Оба такие — одинокие, нашедшие отдушину в друг друге. И тонете тоже друг в друге. И так сладко, что хочется выть с непривычки. Так хорошо, что внутри всё разрывается от удовольствия. Эта бездна другая. Она не глушит тебя своей звенящей тишиной, она не закрывает тебе рот, не давая вырваться крику о помощи, она не топит в тебе всё живое, не убивает изнутри тебя. Она тебя находит. Будто легонько толкает в спину, идя сзади, направляет, подсказывая правильный путь. Помогает отыскать то давно забытое, потерянное, исчезнувшее без следа твоё. Шепчет на ухо, что ты не одинок, заполняет в груди пустоту, по-доброму улыбаясь прямо в лицо — так светло и тепло, что тебе неловко. Откуда столько всего? Чем заслужил? Что такого сделал, что сейчас так хорошо? А она только тихо смеётся, качая головой. Смотрит и поправляет прядь за ухо — бережно и ласково, будто ты — самое прекрасное, что есть в этом мире. Эта бездна — твоё бесконечное пристанище спокойствия. Твоя Вселенная покоя и умиротворения. То, чего ты так долго искал. Это отлично от одиночества — ты ведь уже и не один вовсе. А в голове только так и звучит надоедливый вопрос, на который на самом деле вовсе и не хочется знать ответа — чем заслужил? Да ничем. Разве нужно? Получил — и радуйся. Будь благодарен и береги. Живи себе тихо-мирно, держи под боком, не показывай злым глазам и треплющим языкам. Зачем знать для чего дали? Разве важно? Вот и Тэхёну совсем не важно. Только немного разве что. И всё-таки — чем заслужил то? Он в своей жизни не сделал ничего такого, за что его можно было бы полюбить — вот так просто, от чистого сердца. Просто за то, что он — это он. А это, как раз таки, и ответ на вопрос. Чонгук дрожит, кажется, сильнее прежнего. Тэхён отстраняется, давая обоим отдышаться. Младший дышит рвано, почти бесшумно, держа глаза прикрытыми, Тэхён же — глубоко и часто. Проведя пальцами по лбу, убирая пряди с чонгукового лица, он медленно моргает, смотря на него в упор. Он так близко. Прямо в руках, в голове, в сердце. Под кожей, в крови, во всём. Чонгук давно живёт во всём Тэхёне. Живёт себе там спокойно, даже за аренду не платит. Было бы очень смешно, если бы не было так страшно. Страшно от того, что он не знает, что должен с этим делать. Чонгук уязвим. Тронь — и рассыплется, как самая хрупкая хрустальная ваза. Самая дорогая. Он для Тэхёна — самое дорогое. И ему страшно это потерять. Страшно сделать что-то не так, совершить ошибку, которая в последствии нанесёт Чонгуку вред. У Тэхёна и в мыслях не было его обижать или делать больно, но он не знает как вести себя, если Чонгуку будет плохо. Что делать? Как помочь? Да никак. Это больнее всего — когда никак помочь не можешь. Быть рядом — достаточно. Некоторые и с этим справиться не могут. Тэхён не позволит Чонгуку рассыпаться. Не позволит этого сделать и себе. Так и будут клеить друг друга. Для разнообразия — во всех смыслах. — Чонгук, — снова шепчет старший, облизывая пересохшие губы. Глаза застилает дымка, и Чонгук расплывается перед глазами, потому Тэхён крепче сжимает его запястье, фокусируясь на бездонно-чёрных глазах. Тот выжидающе смотрит. — Мы… сможем ли мы… — Сможем, — отвечает Чонгук, сразу целуя. Тэхён задыхается. Воздух выбивают из лёгких, и он забывает как дышать. Он перед Чонгуком такой разнеженный, такой непривычно слабый. Ему страшно. До смерти страшно чувствовать то, что он чувствует. Тэхён гордый, никогда не скажет об этом, никогда не озвучит того, что внутри. Этот вечер был исключением. А Чонгук — израненный душой, покалеченный, истощённый, — готов говорить такие вещи, что Тэхёну тяжело его слушать, ведь сам он бы никогда не решился такое сказать. Чонгук же — может. И говорит. Шепчет, опаляя ухо разгорячённым дыханием, что у Кима подкашиваются ноги. Благо он сидит. Сколько раз Тэхён наступал на грабли, связанные с Чоном — он не сосчитает. Уже запутался. Столько раз, что сейчас уже не боится наступить на них снова. Этот раз будет последним. Он устал ловить эти грабли своим лбом. А душа выглядывает из тёмного закоулка — забитая, изнемождённая, раненная, — поджимает губы в какой-то надежде. Тэхёну от этой надежды дурно. Он бы затоптал её, не моргнув и глазом. Она каждую ночь скребётся слева, калеча и без того изувеченное сердце. От этой надежды хочется выть и лезть на стены, сцарапывая ногти в кровь, лишь бы не чувствовать её. А душа стоит и смотрит: как ты нежишься под ласками, как открываешь душу, как без слов рассказываешь свою историю человеку, доверяя её ему. Она и не против вовсе — даже улыбается. А ты хрипишь от беззвучных стонов, наслаждаясь тем, что готов отдаться кому-то вот так просто, не думая о плохом. Ведь тебя не обидят. Ты веришь, что не обидят. И ты не обидишь. Это у вас обоюдно. Две покалеченные, одинокие души, готовые открыть друг другу всё то, что внутри. Страшно ли? Безумно. Так страшно, что ты задыхаешься от комка в горле, который никак не сглатывается. Но страх слабее желания быть кому-то нужным. И ты открываешься. А тебя принимают. Тэхён шумно выдыхает, открыв рот в немом стоне, когда слышит шёпот Чонгука прямо в ухо: — Какой же ты дурак, — и Чонгук снова целует его куда-то в шею. Тэхён не понимает, к чему он сказал это. Надеется, что не читает его мысли. Было бы совсем неловко. Таким голым он никогда себя не ощущал, как сейчас, хотя сидит полностью одетый. — Ты не лучше, — шепчет в ответ, ловя губами чонгуковы — тот так часто дышит, как у него ещё не закончился в комнате кислород? Он, кажется, весь уже высосал. И из Тэхёна тоже. — Кто ж спорит, — Чонгук улыбается, отстраняясь, и заглядывает Тэхёну прямо в глаза. Старший нервно сглатывает — Чон словно смотрит в его душу. Неприятно. Точнее, приятно, но всё ещё страшно. Когда тебя читают, как открытую книгу, смотря в каждый закоулок — это страшно. Ты, вроде, и не против совсем, но так непривычно. А Чонгук ничего не говорит, только смотрит. Молчит, поднимая руку, и гладит тыльной стороной ладони его щёку. Тэхён замирает, переставая даже дышать, смотрит на Чонгука, как зашуганный зверь, загнанный в клетку, и выгибает брови. Будто просит о чём-то. Не касаться? Не делать больно? — О чём думаешь? — внезапно и очень тихо спрашивает Чонгук, внимательно рассматривая его лицо, будто впервые. Тэхён от неожиданности часто моргает, сглатывая, оторопело смотря на изучающее лицо. — Ни о чём, — растерянно. Чонгук беззлобно хмыкает, возвращая взгляд к глазам Кима — долго-долго смотрит, а потом снова тянется целовать. — Не бросай, — шёпотом в губы. Чон замирает. Сглатывает, медленно отстраняется, и снова взгляд в душу.

Can you help the hopeless?

Тэхён едва заметно морщится, будто ему стыдно, неловко, больно и очень-очень страшно.

Well, I'm begging on my knees.

Младший чуть наклоняет голову в бок, гладя большим пальцем скулу.

Can you save my bastard soul?

Ким прикрывает глаза.

Will you wait for me?

Чонгук снова целует. Нежно, неторопливо, а Тэхёну хочется взвыть. Как один человек может заставлять тебя так чувствовать? Как может давать ощущение нужности?

I'm scared to get close and I hate being alone, I long for that feeling to not feel at all. The higher I get, the lower I'll sink, I can't drown my demons, they know how to swim.

Чонгука хочется забрать себе и никогда-никогда больше не отпускать. И целовать-целовать-целовать, пока оба не задохнётесь. Нежность убивает в Тэхёне его гордость. А она пустила когти в самое нутро — достаточно глубоко, чтобы было невозможно от неё избавиться, но недостаточно для того, чтобы не иметь возможности её контролировать, — и не отпускает, шипит, рвёт и мечет, грозно и злобно смотря жёлтыми сверкающими глазами. А та бережность, которая внезапно просыпается, тихо зевая и потягиваясь — будто пробудили от вечного сна, — обходит с другой стороны души и смотрит. Просто стоит и смотрит, а вы с гордостью смотрите на неё в ответ, и ты руки отпускаешь, подходя к этой нежности, прося «нельзя ли быть ближе?». К Чонгуку — нельзя ли? А она молча улыбается, качая головой, говоря, мол, «дурак ты, Тэхён». — Дурак ты, Чонгук, — вторит за ней Тэхён вслух, шепча младшему в губы. Тот отстраняется, расфокусировано ловя его взгляд. А в глазах самого Чона отражается полное недоумение. Почему дурак? — Потому что решил, что влюбиться в меня будет хорошей идеей. — Сам то не лучше. Ким хмыкнул, опуская взгляд, и тепло улыбнулся, теребя пальцами ворот чонгуковой водолазки. — Я серьёзно, — по лицу — не слишком. — Ты правда не понимаешь? — Не понимаю что? — Что меня нельзя любить. — Почему? — односложные вопросы, как у ребёнка. На большее не хватает воздуха — его в лёгкие пока ещё не вернули. — Потому что будет больно. Тебе уже больно, Чонгук, а мы даже не вместе. Чон хмурится, явно обдумывая сказанное и явно продумывая абсолютно не односложный ответ. — Ты уже поранился об меня, — продолжает Тэхён. — Зачем ты влюбился? — шёпотом. — Зачем? — снова дурацкое переспрашивание. — Может, потому что я не выбирал? — он хмурится и откровенно негодует, не пытаясь это хоть как-то скрыть. — А даже если бы и можно было, я неизменно выбрал тебя, Тэхён, — Ким отрицательно кивает головой, хмурит брови и сжимает в кулаки несчастную ткань чёрной водолазки. — Не веришь? Или чересчур слащаво для тебя? Тэхён усмехнулся, слабо выдавив подобие улыбки, и легонько пнул Чонгука кулаком в плечо. — Чересчур слащаво. — Вот как, — растягивая гласные. — Тогда объясню на твоём языке. Ты, Тэхён, свалился мне на голову, как мешок с ебанутостью — придавил меня к асфальту, лепечешь какой-то бред, я лежу и нихрена не понимаю чего тебе надо. А ты будто в своём мире и плевать на всех хотел. На всех, кроме меня. — Почувствовал себя нужным? — самодовольно хмыкает Ким. — Заткнись и дослушай, — Тэхён на это поджимает губы и замолкает. — Всё не оставлял меня в покое, как бы я не брыкался — ты крепко придавил. — Да, во мне много этой, как ты сказал, ебанутости. Чонгук накрывает его рот ладонью и продолжает: — Я смотрю на тебя и думаю: ну вот и нахрена оно мне надо то, а? А вот надо, как оказалось. И знаешь, если бы мне предложили, чтобы меня придавил как-то другой мешок, с каким-то другим содержимым, или не придавливал бы вообще, — я бы отказался, Тэхён. Отказался, не стал ничего менять, ты это понимаешь? — Ну, какие-то отголоски всё-таки сумели дойти, но всё ещё слабовато, — неразборчиво мычит сквозь ладонь. — Этот язык мне тоже не особо понятен. — На каком же тебе тогда вталдычить? — щурясь — А на каком ты можешь? Чонгук убирает ладонь и резко целует, наваливаясь на Тэхёна всем телом, заставляя лечь на спину, и нависает над ним, не прекращая попыток истерзать уже напрочь онемевшие и покрасневшие губы. — Такой язык тебе нравится? — шумно выдыхая. — Мне больше нравится тот, что у тебя во рту, — и тянет на себя за чёрный, уже знатно растянутый, ворот. — Люди причиняют друг другу боль, Тэхён, — не успокаивается Чонгук, продолжая свою речь в перерывах на короткие поцелуи. — Не потому что не любят, просто им больно, они не могут направить свою боль в другое русло, не могут совершить сублимацию, понимаешь? — Нет, но звучит чертовски сексуально. Чонгук игнорирует, продолжая: — Их ранили, они ранят. Это жизнь. Это не значит, что они плохие. Просто по другому им сложно, — снова поцелуй. — «Бей или беги». И они бьют. Всё дело в том, что от кого-то ты готов терпеть такие выходки, а от кого-то — нет. — Значит от меня готов? — Как видишь. — Я вижу только то, что ты чертовски горячий, когда сверху. — Ты не изменим. — А ещё во мне восемьдесят килограмм ебанутости, забыл? — Не так уж и много, как оказалось. Тэхён снова тянет ворот на себя и целует. — Значит, не собираешься послушать меня? — не успокаивается Ким. — Не уйдешь, да? — Да. — Мазохист. — Посмотрим ещё, кто из нас. — И что это ты имеешь ввиду? — щурясь. — Думаешь, я не человек? Думаешь, я не смогу случайно тебя ранить? — Я так не думал. Я говорю не о «случайно», а о «специально». — Защитная реакция. Я уже говорил, «бей или беги». Я понял, что ты всегда бьёшь первый, чтобы не ударили тебя и не пришлось трусливо сбегать. — Всё то ты понимаешь, — щурится глаза Тэхён, смотря на Чонгука исподлобья. — Всё то я понимаю. — Что ещё мне расскажешь? — А что ты хочешь услышать? — Чонгук-а, тебя не учили, что отвечать вопросом на вопрос не вежливо? — кусает губу и смотрит на губы младшего, искривлённые в ухмылке. — Нет, не учили. Может, ты справишься с этой задачей? — Чон опускает голову, пробираясь носом за ухо и трётся, как ласковый кот, тихо, но часто дыша. — Она кажется мне непосильной. Я могу научить только владеть оружием, всё остальное не по моей части. — Правда? Я то думал, что в твоём мешке с придурью найдётся и завалявшийся учебник по нравоучениям. — Он, может, и валяется, но я им никогда не пользовался, — прикрывая глаза, чувствуя горячее дыхание у себя на виске. — Оно и видно, — шепча в ухо. — Без колкостей и острот жить не можешь, да? — Я тебе именно таким и понравился, — утверждая. — Возможно. — Возможно? — Тэхён ведёт головой, заставляя Чонгука оторваться от виска и посмотреть в глаза. — Это что значит? — То и значит. Мне в тебе не только это нравится. Тэхён щурится, ухмыляясь. — Что же ещё? — Хочешь, чтобы я залил лести тебе в уши? — А кто не хочет? — А ты заслужил? — Снова невежливо, Чонгук-и. Придётся тебе проучить. — Да что ты? И что же ты сделаешь? Накажешь меня? Тэхён сверкнул глазами, в которых заиграл тот дикий огонёк, который был в момент их кровавого поцелуя в туалете — безумие, вперемешку с похотью и невыносимым желанием. Чонгук выжидающе смотрит. Взгляд Тэхёна давит, и кажется, будто он глазами вдавливает тебя в матрац, хотя на деле это Чонгук его вдавливает. Тишина окутывает комнату — слышаться лишь капли дождя, не известно когда начавшие тарабанить по стеклу. Эту тишину прерывает телефонный звонок, заставляющий их обоих вздрогнуть и одновременно повернуть голову на звук. Виновник — телефон — лежит в кресле, в котором прежде спал Чонгук. Лежит, противно звеня, вынуждая закатить глаза — их, кажется, от важного разговора оторвали. Или что там у них было? Наказание? Чонгук нехотя слезает с Тэхёна, выпрямляется и шагает к креслу, доставая из складок мобильник и отвечая на звонок. Тэхён облокотился на локти и внимательно смотрит на Чона. А ещё с раздражением. — Да? — немного нервно. Он смотрит на Тэхёна, хмурится, будто не понимает с кем говорит, потом отворачивается к окну всем телом и засовывает одну руку в карман. — Кто это? — судя по голосу — Чонгук недоволен, при чём довольно сильно. А ещё в замешательстве. Молчит около целой минуты и даже не шевелится. Если бы не его плечи, которые время от времени равномерно вздымаются вверх, Тэхён бы подумал, что перед ним статуя, но никак не живой человек. Спустя какое-то время молчания, он просто отрывает телефон от уха и бросает его обратно в кресло, трёт переносицу и, судя по эмоции, застывшей на его лице, отчаянно борется с мыслью, которая, кажется, готовится разорвать его изнутри. Он ещё долго думает, просто стоя вполоборота, прежде чем повернуться к Тэхёну лицом, посмотреть в глаза и произнести: — Меня хотят убить? Тэхён сглатывает, давясь его словами, и скользит глазами по лицу в поиске малейшего намёка на глупую шутку, или хотя бы объяснение, но Чонгук просто молчит и смотрит прямо в глаза, а на лице — смесь принятия и какой-то тошнотворной печали. Чонгук задал вопрос и, наверное, ждёт на него ответ, но Тэхён судорожно пытается понять, кто ему звонил, что именно сказал и зачем, и как он теперь должен объяснить Чонгуку то, что узнал об этом раньше. — Чонгук, я не… — Знал? — Что? — Ты знал? — с лёгким упрёком, но больше задумчиво. — Да, — Тэхён устало выдыхает, садится на постель и теперь его очередь тереть переносицу, будто этот жест каким-то образом соберёт и выбросит из организма всю усталость. На деле же — просто повод подольше не смотреть Чонгуку в глаза. Стыдно? О, ещё как. Выбора нет, придётся отвечать. — И как давно? — Чонгук садится в кресло, запрокидывая голову, но продолжая смотреть на Кима из-под приоткрытых век. — Вчера. Или позавчера. Не помню. — Не помнишь? — раздражённо. Тэхён кивает, смотря в пол. — И сказать мне ты, конечно же, не собирался? Снова согласный кивок. А Чонгук шумно выдыхает через нос и прикрывает глаза, давая Тэхёну возможность посмотреть на него и найти там ответы. Он не успевает начать поиск, Чонгук заговаривает сам: — Я не знаю, кто звонил, — отвечая на самый интересующий вопрос. — Голос незнакомый, не слишком взрослый, на слух лет, примерно, двадцать пять-шесть. Не уверен. Я не слышал его раньше, — Чонгук держит глаза прикрытыми, и только иногда шевелит головой, будто жестикулируя. — Он не представился, и всю ту минуту, что я молчал и слушал его, он говорил о том, чтобы я прекратил совать нос туда, куда не следует, потому что на меня и без того ведётся охота. И что если ты не перестанешь лезть в это со мной, то они убьют и тебя, — Чон открывает глаза, устремляя в Тэхёна взгляд, сродни кинжалу — в них жалость, будто Чонгук в этом виноват. Тэхёну от этого взгляда тошно. — Ты же понимаешь, что не при чём, — тот только молча смотрит. — Ты не виноват, Чонгук, — Тэхён хмурится и встаёт с кровати, подходя к младшему и садясь на одно быльце сбоку. Чон провожает его взглядом, и когда старший оказывает совсем рядом, стаскивает его за запястье с подлокотника к себе на колени, продолжая смотреть и слушать. — Ответишь? — Я понимаю. — И в том, что они убили твоих родителей — ты тоже не виноват, Чонгук. Тот несколько раз задумчиво кивает и отводит взгляд. Тэхён цепляет его за подбородок, не давая отвести глаз, и продолжает: — И в том, что меня хотят убить — тем более. Снова кивок, а затем Тэхён его целует, после чего утыкается лбом в лоб Чона, и, прикрыв глаза, снова говорит: — Мы разберёмся с этим, Гук-и. На последнем слове Чонгук заметно напрягается всем телом, а Тэхён не отстраняется, только запуская ладонь в волосы на его затылке и тихо шепчет: — Почему тебе не нравится это обращение? По-моему, оно довольно милое. — Меня так называл только отец. Тэхён замирает и перестаёт дышать. Отстраняется от Чонгука, заглядывая в глаза, и внимательно смотрит. Взгляд у Чонгука обессиленный и виноватый. — Вот почему, — шёпотом выдыхает младший, не отводя от Кима глаз. — Прости, я не… я не знал. — Теперь знаешь. Тэхён убирает прядь с его лба, оглаживая большим пальцем бровь, затем скулу, останавливаясь на подбородке. — Это обращение из твоих уст звучало таким напоминанием о нём, что я не мог перестать злиться, — Тэхён понимающе кивает. — Ты меня раздражал невыносимо, и был мне абсолютно никем, я просто не мог вынести того, что ты обращаешься ко мне так. Так, как он. Я считал, ты не достоин. — А сейчас считаешь иначе? — спокойно, гладя щёку пальцем. — Да. Тэхён возвращает беглый взгляд к глазам. Почудилось? С чего бы? — Да, Тэхён, теперь считаю иначе. Не спрашивай «с каких пор», с давних. Просто называй меня так, потому что теперь я не могу перестать вспоминать это, озвученное твоим голосом, произнесённое твоими губами. Капли гулко тарабанили по стеклу с большей силой, норовя пробить окно и впустить в комнату прохладу. Было бы замечательно, потому что находиться с Чонгуком в одном помещении до одури жарко. Кровь приливает к щекам, пульсируя в висках, когда он встречает глазами взгляд младшего. Позорная реакция организма на один только взгляд, не говоря уже о касаниях и поцелуях, от которых Тэхён готов возбудиться по щелчку пальца, как стыдливый подросток. Да и плевать. Тэхён утыкается лбом куда-то в макушку Чонгука, пока тот задумчиво сверлит стену напротив; думает. Слышно, как тикают часы на прикроватной тумбочке — наверное, будильник, Тэхён не смотрит и хочет, чтобы время остановилось. Чтобы им не надо было никого искать, убивать, мстить. Чтобы Чонгука не хотели стереть с этой планеты, чтобы Тэхёна тоже оставили в покое. Впервые в жизни он подумал: а что, если бы он жил по-другому? Что, если они с Чонгуком жили бы по-другому? Вместе. Тряхнув головой, сбрасывая собственные мысли, он встаёт с колен Чона и взъерошивает чёрные волосы. — Надо встретиться с Чимином и Юнги, — избегая взгляда младшего. — Зачем? — Нам нужна помощь. И хоть что-то, похожее на план. — Мы справимся и без них, — хмурится. — Я оценил твою смелость и самоуверенность, Чонгук, но у меня осталась ещё капля здравого смысла. — И что же он тебе говорит? — Что нам нужна подмога. Если не сейчас, то потом. Если не помощь, то хотя бы поддержка, запасной вариант. Планы имеют свойство меняться и ещё идти не так, как тебе хочется, а у нас нет права на ошибку, понимаешь? Это будет стоить жизни не только нам двоим. Мы едем к Чимину, — он срывается с места, хлопая себя по карманам в поиске телефона, а не найдя, резко поворачивается на все сто восемьдесят, хмуро смотря на Чона. — На тумбочке, — кивая головой позади Тэхёна. Тот оборачивается, облегчённо вздыхая — боялся, что потерял? — и набирает номер, слушая долгие гудки. — Алло, Чим? Нужно поговорить. Очень срочно. Возьми Юнги, встретимся у тебя, — на том проводе громко возмущаются, но Тэхён сбрасывает. Знает, что ему не откажут в помощи и сделают так, как он велел. Так изначально повелось. Так всегда было и будет. — Собирайся. — Я собран. — Тогда поехали, — он выходит из комнаты и скрывается за дверью. Чонгук встаёт и медленно идёт за ним, наблюдая, как тот обувается в коридоре, наспех завязывая шнурки на лаковых ботинках. — Чего стоишь истуканом? Мы торопимся. — Моя машина в ремонте, забыл? Я вызову такси, — и набирает номер, уходя в кухню, чтобы через пять минут вернуться и кивнуть на выход, скрываясь вместе с Тэхёном в пелене декабрьского дождя.

* * * * *

Вечер проходил неловко: Чимин грел руки о чашку; Тэхён, закинув ногу на ногу и беззвучно тарабаня пальцами по столу, смотрел в стол, изредка бросая поочерёдные взгляды на всех присутствующих; Чонгук сидел рядом с Кимом, держа руки в замке и смотря на них же; Юнги, положив локти на стол, медленно и раздражённо моргал, с вывешенной на лбу табличкой «мы знакомы всего пять минут, но ты уже мне не нравишься». Они, к слову, видятся с Чонгуком первый раз, но их встреча заочно была обречена на провал. Потому что Юнги заочно невзлюбил Чонгука, хотя тот ничего ему не сделал. Даже приветствием не обмолвились. Поразительная грубость, думает Тэхён. Хотя чья бы корова мычала. В целом, это было не удивительно — Юнги редко кто может понравится, он ко всем относится заранее со скептическим недоверием и презрением, будто все люди — олухи, а он один такой разбирающийся и что-то смыслящий в жизни. Да все уже и привыкли, что Юнги такой. Все, кроме Чонгука. Его жизнь к такому не готовила, поэтому сейчас выглядит так, будто он — провинившийся ребёнок, ожидающий выговор от разъярённых родителей. Его ведь никто не предупредил, что Мин может быть таким. Потому сидит, боясь пошевелиться, и дышит через раз. — Вам не напряжно? — не выдерживает Тэхён. — Слушать эту гнетущую тишину? — уточняя. На него взглянул только Чимин. Глубокий вздох: — Слушайте, если вы, — показывает рукой на Пака и Юнги, — не можете находиться в одном помещении вместе, то кто-то из вас может уйти, — он намекает на Юнги, потому что они находятся в квартире Чимина. Мин на это тяжело вздыхает и язвительно хмыкает, показательно дёрнув бровью и откидываясь на спинку стула, наконец поднимая на Тэхёна взгляд. — Мы собрались обсудить дело, а вы, как дети малые, дышать друг при друге не можете. У меня от напряжения голова сейчас лопнет. Нет, я серьёзно, — заверяет Тэхён, смотря на одного, потому на другого. Третьего невзначай пропускает. Ему и так тяжело. — Это важно, нам нужна помощь. — Вещай, — первое, что сказал Юнги за весь вечер. — Чонгука хотят убить, нам нужно, чтобы вы… — Он знал? — Мин кивает головой на Чонгука, голова которого от неловкости скоро исчезнет за широкими плечами. — Он не… — Знал, — перебивает Чонгук, продолжая сверлить взглядом свои руки. — Что? — поворачивается к нему Ким. — Что значит знал? — То и значит, — бурчит Мин, закатывая глаза. — Почему ты не сказал сразу? — не обращая внимание на бубнёж Юнги, обращаясь к Чонгуку. — Я догадывался. Глупо было думать, что мне сойдёт такое с рук. Я ведь посягнул на них, вряд ли они не узнали бы об этом, — Чон пожал плечами, будто речь идёт вовсе не о его жизни. — Ты шутишь? — говоря громче, заметно возмущаясь. — Какого чёрта, Чонгук?! — Не ори, — говорит Юнги, недовольно косясь на Тэхёна. — Заткнись, иначе попадёшь и ты под раздачу. Я говорю не с тобой, — рычит Ким. — Чонгук, — он тянет гласные, запрокидывая голову к потолку, будто только что проиграл самый важный спор в его жизни. — Я не буду извиняться. Ты ничем не смог бы мне помочь. И вообще вряд ли сможешь. — Даже не думай сдаваться, — Тэхён закипает. — Мы не оставим эту идею. — Для чего, Тэхён? — поднимая на него глаза. — Так ты подставишь и себя, они уже хотят убрать и тебя тоже. Так зачем? — А как же месть? — хмурится. Чонгук усмехнулся. — Я её свершу. А ты не лезь. — Ещё чего. С каких это делов? Мы договаривались не делать ничего порознь. Какого чёрта, Чонгук? Я не собираюсь пускать всё на самотёк! — Ты не бросаешь. Я буду сам. — Ну конечно, — хлопнув в ладоши. Чимин с Юнги молча наблюдали. — Нихрена подобного. Я не позволю. Говори что-угодно, но нет, Чонгук, ты не будешь разбираться с этим один. Считай это одним из пунктов нашего контракта. — Но там это не прописано. — А ты включи фантазию и представь, что прописано. — Вы долго будете орать? — раздражённо спросил Мин. — Как две собаки сцепились. Разбирайтесь в этом потом, а сейчас объясните, чего вам от нас конкретно надо. — Как вы уже имели возможность заметить, — начал Тэхён, — задница нашего Чонгук-и в опасности. Про мою сейчас речь не идёт, с этим разберёмся позже. — Когда позже? — почти кричит Чон. — Заткнись и дай мне закончить. Так вот, Чонгук хочет отомстить за смерть его родителей. Прости, Гук-и, они должны знать, чтобы мочь оказать нам помощь, — Тэхён поджал губы, извиняясь подбадривающей улыбкой. — Думаю, они просто учуяли, что Гук-и не оставит всё это просто так, и решили начать на него охоту. — Что вы собираетесь сделать? — спросил Чимин, подав, наконец, голос. — Убить первыми. Как говорится: бьёшь ты, или бьют тебя. — Ну и дичь, — Юнги трёт переносицу, скептически хмыкнув. План его явно не устраивает. — Тебе что-то не нравится? — закипает Ким. — Да. — И что же? — скрипя зубами. — Это бред, Тэхён. Вы не успеете даже узнать их имена, а они уже вас грохнут. Это заранее провал. — Предлагаешь смириться, сложить ручки и ждать своего часа? Юнги молчит. — Ну, ответь же! Чего ты молчишь?! Что ты предлагаешь делать?! — Тэхён резко встал, толкая стул — тот с грохотом падает позади него. Цепляясь руками в стол по онемения в пальцах, он испепеляюще смотрел на Мина, пытаясь не разгромить тут всё к чертям. — А ты не ори! — Юнги встал так же резко, наклоняясь над столом и яростно дыша Тэхёну в лицо. — Ты, блять, вообще хоть понимаешь, во что вы ввязались?! Два идиота, мать твою! — он размахивал руками, тяжело дыша, а его щёки покраснели от злости. И только Тэхёну было ясно — он чертовски переживает. — Вас убьют, чёрт возьми, а вы даже моргнуть не успеете, сука! — громко хлопнув по столу, от чего притихший Чонгук вздрогнул и перестал дышать, Юнги резко выдохнул, прикрыв глаза. — Конечно мы поможем, Тэхён. Просто, блять, это полный пиздец. Просто полнейший, — он сел на стул, запрокинув голову. Тэхён облегчённо выдохнул, поставил стул и сел, облокотив локти на стол, опуская голову. — Спасибо, — тихо сказал Ким. — Заткнись. Поблагодаришь, когда мы станцуем у них на костях, придурок. Тэхён усмехнулся. Юнги готов порвать за них всех кого-угодно. А его ярость — сильнейшее беспокойство, которое от отчаяния и ужаса застилает ему глаза. Мин всегда был таким — готовым прийти на помощь в любой момент, сделать всё, что может, и даже больше. И всегда говорит то, что думает, благодаря чему Тэхён ни раз избегал неприятностей. Он всегда будет благодарен хёну и не будет обижаться на него за порывы злости, в которые он иногда может получить кулаком в лицо. Юнги никогда не славился сдержанностью, но за то благодаря ему многие всё ещё ходят по этой земле. И Тэхён в их числе. — У вас есть какой-нибудь план? — с надеждой спросил Юнги, но Ким только отрицательно покачал головой, вызывая у первого вздох отчаяния. — И что вы собрались вообще делать, идиоты? — Хватит нас обзывать, — по-детски выпятив губу, Тэхён сложил руки на груди. — Потом спасибо за это скажешь. Ну так и? — Сначала я собирался убить того, кто подстрелил Намджуна. Я не оставлю его ходить по Земле просто так. Это не обсуждается. — Как скажешь, — Юнги поднял руки в сдающемся жесте. — А дальше? Убьёте, дальше что? — Дальше — мы нашли одного человечка, который, как оказалось, крышует над нами всеми уже очень давно, а мы и не знали об этом. — Да, припоминаю, я слышал что-то об этом. — Чон Дже Чан. Так его зовут. Мы не знаем ни сколько ему лет, ни где его офис, или с кем он работает, ни кто его знает — ничего. — Это даже меньше, чем ничего, Тэхён. Вы буквально знаете только его грёбаное имя. Серьёзно? И что нам с этим делать? — Нужно узнать, вдруг его всё-таки хоть кто-то когда-нибудь видел или слышал. — Мы не знаем, как он выглядит, даже примерно. Может, кто-то из нас уже встречался с ним, а мы даже не догадывались об этом. Если он не такая простая шишка, то это вполне могло бы быть. Повисла тишина, затянувшаяся так надолго, что за окном начало темнеть. Дождь то начинался, то прекращался, и так по бесконечно замкнутому кругу, что на него уже никто давно не обращал внимание. На кухне свет никто не включил, а единственным источником был экран телефона, в котором Юнги что-то кому-то печатал. Чимин положил голову на ладонь, рисуя пальцем одному ему известные узоры на столе. Ему было то ли скучно, то ли сонно. Он, казалось, мало участвовал в их разговоре, и за всё время сказал от силы реплик пять. Тэхён хмурился — ему хотелось залезть в его голову и понять, о чём тот думает. Связан ли он сам как-то с его мыслями? Потому что Тэхён часто думает о том, что между ними вчера произошло. Чонгук дёргал ногой под столом, иногда бросая на Тэхёна какой-то странный взгляд. Ким от него хмурился, первым отворачиваясь. Хотелось залезть в голову ещё и к Чонгуку. Ему, наверное, страшно. А кому бы не было? Тэхён сам внутри весь скукоживается, когда думает о том, что Чонгука и правда могут убить. — Хосок поможет, — вдруг прервал тишину Юнги, блокируя телефон и погружая кухню в полнейший мрак. Чимин на эти слова резко поднял голову и долго смотрел на Юнги, кажется, даже хмурясь. — Намджуну ни слова, — сразу отчеканил Ким. — Он не должен знать, пусть поправляется спокойно, а потом разберёмся. — Что, прости? Как ты себе это представляешь? — Юнги снова начинал злиться. Это у него в крови. — Обычно, хён. Он не должен знать. — Объяснишь? — Он запретит в это лезть. — А когда это тебя останавливали его запреты? — он почти засмеялся, хлопнув ладоши. Тэхён хмыкнул, потирая ладонями глаза. Вечер обещает быть весёлым.

* * * * *

— Объяснишь? — Что? — Чонгук повернулся к Киму, сидящему за рулём, и хлопал глазами. Тэхён крепко держал руль, смотря на дорогу впереди себя. Красный свет светофора отражался в лужах, бросая рисунки на лицо старшего, играя причудливой тенью на его ресницах. Чонгук залип, игнорируя заданный вопрос. — Как давно ты знал и почему не собирался ничего с этим делать? — злится, играя желваками, всё не в силах успокоиться. — Собирался пасть смертью покорных? Чонгук только продолжал рассматривать его профиль. Казалось, будто Чона вовсе не заботит то, что его жизнь под угрозой. — Ответишь? — Тэхён повернулся, встречаясь глазами с чоновыми. Старший хмурится, незаметно сглатывает, не без усилий оставляя свой взгляд на глазах Чонгука, не разрешая опуститься ниже. — Я не собирался ничего делать. Тэхён отвернулся, подняв в раздражённой улыбке уголок губ. — Ясно. — Хотел убить тех, кто забрал жизнь родителей, на всё остальное мне было плевать. — Было? — снова поворачиваясь. Чонгук заметно стушевался, отводя взгляд к лобовому стеклу. — Да. Было. — Сейчас, значит, не всё равно, — утверждая. — Значит, нет. — Вот как. Но ты по прежнему не собирался ничего предпринимать, да? — Тэхён, — Чон повернулся, поджав губы, — в чём дело? Что ты хочешь от меня услышать? Что я дурак, не ценящий свою жизнь? Я не буду этого говорить, потому что это и так очевидно. Я не буду оправдывать ничем своё бездействие. Мне не для чего было жить, я существовал ради мести, а после должно было быть то, что должно. — И что же это? — скрипя зубами. — Смерть, очевидно? Я не знаю. Глупо было бы надеяться, что меня оставят в живых. Я и не надеялся, мне было всё равно. Сейчас не всё равно, но это ничего не меняет, понимаешь? — Чонгук поворачивается к Тэхёну, вздыхая. — Если мы не справимся, обещай не винить себя, ладно? — Что, прости? — Ким резко поворачивается и хмурится так, что складка меж его бровей становится равна по размерам с Гранд Каньоном. — Не понял. — Всё ты понял. — Ты что, допускаешь мысль о том, что тебя грохнут? Ты хоть понимаешь, что одна такая мысль уже равна полному поражению? Принять мысль о поражении это полный провал, Чонгук, — Тэхён часто дышит и шипит от переполняющей его злости, сжимая руль в руках до противного скрипа. — Глупо не думать об этом, Тэхён. Это здравый смысл. И разумная оценка наших шансов. — Заткнись. Ради бога, заткнись, иначе я прибью тебя здесь, прямо сейчас. Придурок. Умирать он собрался. Чонгук усмехнулся, опуская взгляд на пальцы, нервно теребящие застёжку его куртки. Тэхён волнуется, и от этого приятно щекочет где-то в груди. Только вот волнение Чонгука за Тэхёна ни черта не приятное. Оно вязко заполняет грудную клетку липкой патокой, горько оседая на языке, будто пепел после пожара, который успел лечь на всё живое, что внутри, оставляя после себя мерзкие чёрные разводы. Чонгуку не под силу всё это стереть, но он знает, что в случае чего, Тэхён ему поможет. А тот сидит рядом, стиснув зубы от злости и страха, пытаясь на закричать в голос от глупости младшего. Чонгук ведь прав. Шансов мало, но и сидеть сложа руки никто из них не будет. Так что Тэхён берёт тряпку, помогая Чонгуку отмывать весь тот пепел, что покоится там неизвестно сколько. И Чонгук обязательно скажет спасибо, но только на другом, известном лишь им двоим, языке.