Эмпатия

      Собирать себя по частям было ужасно. Отвратительно. Больно.       Саю потребовалось стянуть изувеченную шею Инка корсетом и тесно перебинтовать ошметки его тела: пустую лопатку с выдранной из сустава рукой, раскрошенные глазницы, осколки ребер; позвоночник на их фоне казался кривым штырем, вколоченным в затылок. Санс защищал хранителя от настойчивого внимания коллег, одновременно не позволяя ему отбросить краски и сжаться в углу процедурной, глотая слезы. Пичкал его стимулирующей смесью: красный цвет и с полчашки какой-то гадости, после которой становилось только хуже, зато отчаянными усилиями Инка и Бруми исчезала еще пара-тройка ран: он сжимал зубы и с упертой злостью впивался в изуродованные кости краской.       В среднем во взрослом человеческом скелете около двухсот шести костей — Сай безрадостно пошутил об этом спустя неделю, когда Инк оказался способен ходить, опираясь на недорисованную культю. Это было обозримой целью — излишним максимумом, позволявшим закрывать глаза на ненормальность того состояния, в котором хранитель вывалился в лабораторию впервые. — Эррору тоже было плохо, — заметил он, уже совершенно механически утерев слезы, когда была закончена ступня.       И тем не менее Инк не знал, как относиться к произошедшему. Эррор перемолол хранителя в пыль, выплескивая злость, и обиду, и боль, и — настоящие эмоции тяжело описывать исчерпывающе. И при этом последние его слова превратили почти-убийство в — акт милосердия?       Будто бы разрушитель признал его неживым. Думая об этом, Инк подмешивал к стимуляторам голубой и запивал лечение получившейся грязноватой смесью.       Постепенно он возвращался к обычной жизни, и решительный красный заменяла тоска. Эррор избегал встреч с ним, и хранитель скучал. И много думал. Бессмысленно, на самом деле — потому что папка законченной программы оставалась на полке в лаборатории.

* * *

      Инк не думал, что через месяц абсолютной тишины его позовут. Привычно требовательно, в стоячую тишину Анти-Пустоты. Застигнутый врасплох посреди обхода Poketale, он по-дурацки замер, съежившись в жиденьких кустах; рука нырнула к фиолетовому цвету, но движение прервалось у самого флакончика. Пальцы огладили стекло соседних бутыльков, и, поспешив распрямиться, хранитель наткнулся на колючую ветку — неловко отполз назад и наконец телепортировался, следуя зову.       Эррор ждал его, хмурый и ужасно уставший. Встретившись с силуэтом, собравшимся из темно-зеленой краски, он отшатнулся было, но усилием воли заставил себя остаться на месте.       Инк улыбнулся, уперев носок в железную банку из-под краски, и, прокатив ее под сводом ступни, с внимательным интересом поймал чужой взгляд.       Эррор тряхнул головой, разрывая зрительный контакт. — Докажи мне, что ты кукла, — потребовал он даже прежде, чем хранитель успел вновь запечатлеть в памяти его золотые зрачки. — Что? — Докажи, что ты кукла. Мертвец, живущий за счет эмоций, — повторился Эрр, сделав решительный шаг вперед.       Инк покачал головой, вливаясь в неожиданный разговор — принимая отведенное ему место в созданном соперником диалоге. — Хочешь найти во мне что-то, что сможет любить тебя в ответ?       Разрушитель скривился: — Ты специально выбираешь такие мерзкие формулировки? — его пальцы нервно перетирали растянутые петли шарфа. — Не существует совершенно пустых монстров. Даже Флауи — цветок, обкаченный Решительностью — способен на привязанность. Поэтому не может быть, чтобы в тебе, куске дурной энергии, не было ничего живого, — он улыбнулся со странной вспышкой-уверенностью. — Ты не прав. Что будет, когда ты увидишь, что ошибся? — заспорил хранитель. — Если так — я пиздецки надеюсь, что это поможет мне свыкнуться с тем, что ты просто выдумал себя, — огрызнулся Эрр. Инк вновь сосредоточился на его взгляде, оставляя в памяти глубокие синяки под глазами и смазанные усталостью черты лица. Медленно оглядел Анти-Пустоту: куклы висели недостижимо высоко, теряясь в темноте, будто неопрятно затолканные в шкаф, а возле синего пуфика валялись опустевшие стаканы из-под попкорна. Раньше разрушитель не позволял даже такой беспорядок в своей обители. — И как ты надеешься проверить меня? — Покажи мне, какой ты без красок. Без этого пояса ты будешь просто собой, ведь так? — он сделал новый быстрый шаг вперед: напрягся, будто желая сорвать с Инка органайзер, но хранитель рефлекторно отшатнулся, прикрыв рукой пузырьки. — Тебе не понравится. Настолько же живым, как без красок, я был в конце нашего последнего боя. Оно того не стоит, — эмоции заметались в грудной клетке, стало шумно в голове. — И еще — я боюсь быть пустым.       Эррор однобоко улыбнулся. — Даже сейчас. Куклы не могут бояться. — Не могут, — Инк кивнул, все еще неосознанно готовый защитить органайзер от разрушителя. — И я не могу. Но когда долго притворяешься живым, начинаешь использовать ваши фразы, — он сглотнул, увидев, как угасает чужая болезненная улыбка, и воздух сгустила пауза. Руки крепче сжались на органайзере, и хранитель заставил себя продолжить: толчок двумя ладонями в поясницу, чтобы потерять равновесие и шагнуть вперед с обрыва, метафорически осязаемо. — Ты уверен, что тебе станет лучше? Когда увидишь, что я не настоящий?       Эррор проследил отчаянное движение его пальцев. Отозвался спустя еще пару секунд молчания: — Это будет лучше, чем то, что есть сейчас.       Инку показалось, что он разжимает чужие пальцы, до бледности костяшек вцепившиеся в пояс с красками. Голубой и остатки коричневого скрутились в грудной клетке, и желатиновый воздух Анти-Пустоты стал отвратительно холодным, но хранитель утвердил касание на застежке у левого плеча. — Дай мне несколько часов, — крепление тихо щелкнуло, и он поймал соскользнувший органайзер на фаланги пальцев. — Нужно время, чтобы избавиться от тех эмоций, которые уже находятся внутри меня.       Эррор неверяще принял из чужих рук пояс с краской, беспокойно бьющейся внутри стеклянных флаконов. Его плечи, прежде устало опущенные, распрямились, и он медленно кивнул.       Не позволяя себе задуматься, Инк перенесся прочь из Анти-Пустоты.

* * *

      Без пояса, растянутого поперек груди, он ощущал себя иначе. Будто бы собирался соскользнуть с каменного склона в вязкую морскую глубину и остаться там, под километрами воды. И сейчас его пальцы словно чувствовали, как гранитная крошка этого обрыва впивается в надкостницу.       Оказавшись в Дудл-Сфере, он ощутил горечь чернил у горла и упал на колени, вцепившись руками в одежду. Черное пятно краски, отторгнутой его телом, расплылось на полу.       Так даже лучше. Быстрее, хотя горячее жжение разъедает горло и позвоночник.       Перебираясь на желтый диван со скетчбуком в руках, Инк думает, что не хочет этого. Укладывается среди подушек, старательно воскрешая в памяти все те моменты, которые они с Эррором провели здесь вдвоем. Перелистывает зарисовки, впиваясь мыслями в каждую из них, и постепенно теряется в закрытой программе, отделяясь от нежелания пустеть. Ощущает, как воспоминания сжигают краску под ребрами, будто топливо для слез и смеха.

* * *

      Когда ток магии под надкостницей замедляется, Инк панически быстро тянется к грудной клетке. Отсутствие органайзера выдергивает его из воспоминаний, и, вновь осознавая себя здесь и сейчас, он уже медленнее садится на желтой замше. Выдыхает, прислушиваясь к себе: еще пять-шесть минут, и последние эмоции выцветут, оставив хранителя неподвижным — куклой, раз Эррору так понравилось это слово. С усилием он поднимается на ноги и тратит еще немного энергии из своего жалкого запаса, чтобы вернуться к опрокинутой банке зеленой краски.       Эррор сидит на пуфике вполоборота, и окно перед ним изрыгает истеричные крики на испанском. Нетронутый стакан свежего попкорна стоит под локтем, но обе руки лежат поверх пояса красок, расправленного на коленях. Услышав бурление чернил, разрушитель поворачивается, и Инк даже благопорядочно прибирает за собой, втягивая холостую энергию через кончики пальцев. Он глубоко вдыхает, пытаясь унять новый заряд панического жжения, без вектора и смысла. — Наверное, мне нужно провести инструктаж, да? — Инк сел рядом с жестянкой из-под краски и стянул с шеи исписанный шарф. — Где-то здесь, — Эррор молча встал и подошел ближе, пока хранитель задумчиво вертел кусок ткани перед глазами, — должна быть шпаргалка со значением цветов. Ты сможешь разбудить меня любым из них, — он подмигнул, глядя снизу вверх, и наконец протянул край шарфа с нужным фрагментом. Красно-желтые фаланги подцепили его, и хранитель продолжил: — Без эмоций тебе не нужно беспокоиться о моем здоровье. Ну, знаешь, трупы не едят и не пьют, — кажется, теперь в нем остался один лишь желтый, потому что у языка заклокотал тихий смех. — Прекрати уже, позер. Я сам решу, труп ты или нет. — Да, верно, извини, — он цокнул языком. — Без красок я не способен ни говорить, ни мыслить, ни двигаться. И, — Инк поморщился, — не беспокойся, когда мое тело начнет остывать. Ты сможешь запустить меня вновь в любой момент, даже если я буду казаться мертвецом.       Эррор раздраженно сложил руки на груди: — Пытаешься меня отговорить? Черта с два, даже если пригрозишь, что из тебя начнут вываливаться шестеренки.       Инк слабо улыбнулся. — И не собирался. Наверное, это даже все, о чем я мог бы предупредить, — он скрестил ноги, выпрямил спину и уложил ладони на колени, устраиваясь удобнее. — Еще пара минут — и я опустею.       Эррор заторможенно кивнул, сверля его взглядом, и хранитель не сдержал порыв — отчаянный взрыв искры желтого: — Подержишь меня за руку? Мне действительно очень не по себе, — он дергано улыбнулся, увидев, как нахмурился разрушитель, и спешно исправился: — Ладно, извини. «Не заслужил»? — Не заслужил, — согласился Эрр, и Инк, медленно выдохнув, направил взгляд вперед. Совершенно осознанно — поначалу.       Пока разрушитель ждал, руки хранителя мелко дрожали. В нем больше не было краски, чтобы бояться или плакать, и только желтый оставлял горячие следы на пустеющих костях. Пальцы сжались сильнее в борьбе с желанием вскочить, сделать что-нибудь, чтобы остаться живым, и он крепко сцепил зубы. Искры отчаянно взвились в последний раз, оставляя пылающий след в горле, и — ему стало все равно. Успокоилось напряженное тело, и внимательный прежде взгляд потерял заинтересованность, превратившись в тонкую булавку, случайно пришпиленную к карте.       Все это время Эррор стоял неподвижно. Заметив безразличие, с волной крупной дрожи обесцветившее хранителя, он пару раз щелкнул пальцами перед его глазницами. — Инк?       Не получив ответа, разрушитель нерешительно улыбнулся. Кивнул заторможенно. — Значит, мы можем начать. Думаешь, мне потребуется много времени, чтобы расшевелить тебя? — он фыркнул. С показательной задумчивостью отвел взгляд: — Я даю тебе возможность коснуться меня. Обнять, если захочешь, — и продолжить касаться, пока тебе не надоест, — самодовольно заявил Эррор, выпрямившись, так что его лицо исчезло из зафиксированного поля зрения Инка. — Да-да, пустышка, я помню, — с раздражением продолжил он минуту спустя. — Уж попробуй поискать в себе что-нибудь живое, чтобы просто встать. Можешь быть хоть трижды бездушным, но я знаю, что мои касания важны для тебя, — заявил Эрр, повернувшись к Инку спиной, и намеренно неспешно вернулся к своему пуфику. — Я дам тебе — скажем, десять минут? Даже такому идиоту, как ты, хватит времени, чтобы собраться.       Разрушитель развалился в мягкости синего пуфа. Уголок окна, подвешенного в воздухе, попадал в поле зрения хранителя, и в нем мелькали цвета: тонкий узор древесной коры, белая шерсть, пятна крови, сочные травяные стебельки. Один за другим. Иногда Эррор оглядывался на Инка. Пуфик опоясывала глубокая складка ткани. — Я сбегу от тебя! — женский голос. — Ты не посмеешь, — мужской. — Сбегу! Я заберу наших детей и скроюсь так далеко, как смогу. — Я же знаю, что тебе не может быть все равно. Подойди и коснись меня, придурок. Это не сложно. Давай же! — Думаешь, у меня недостаточно связей, чтобы найти тебя?! Ты остаешься здесь, растишь моего наследника и не открываешь больше свой грязный рот! — Тебе не может быть все равно! Что, неужели даже не пошевелишься? А если я сплету себе петлю — прямо здесь, перед твоими глазами, ты мне не помешаешь? Будешь смотреть этим тупым рыбьим взглядом на мой прах? — Наши дети…       Новую реплику разбило шипение, и яркий уголок картинки поначалу сменился серыми осколками пикселей, а после — исчез вовсе. Эррор вскочил с места и вновь замер перед Инком, сжав пальцы в кулак. Синие нити материализовались на предплечье, стянув его в попытке угомонить дрожь. — Вставай! Подними взгляд и посмотри мне в глаза. Время.       Медленно, рука расслабилась. Мягкие нити скользнули дальше, опутывая ладонь. — Давай, — тихим рычанием из грудной клетки. — Покажи, что ты не мертвый, — разрушитель опустился на пол рядом с банкой краски. Зажмурился, схватил белую ладонь, обдав ее жаром, и дернулся от контрастного холода, источаемого костью. — Я касаюсь тебя. Сам. Тебе не нужно делать ничего сложного, придурь, — прерывисто выдал он и переплел их пальцы, притерев друг к другу лучевые кости. Уперся лбом в острые костяшки, и к касанию добавилось тепло дыхания. И после — крупные горячие капли.       Расцвеченные фаланги панически сжимали чужую руку. Время.       Эррор вновь опустил мокрую, бледную ладонь, согретую касанием, на колено Инка. В зрачках разгоралась злость. — Знаешь, мне все равно, — его мимика искривляется. — Совершенно все равно. Продолжай сидеть здесь. Одной куклой больше, одной — меньше. У меня вас столько, что это не имеет значения, — рука вновь дрожит, и теперь даже нить не может остановить всплеск эмоций. Он рывком поднимает себя с места и телепортируется к пуфику. Две струны подхватывают запястья хранителя, и, повинуясь их движению, он растягивается среди пустотной белизны: череп глухо ударяется о пол, и левая нога нелепо заламывается, будто у марионетки.       Наверху много темноты и примерно столько же — синего. Прах туманом окружает кукол. Вновь звучит шипение. — Я лучший наемник, какого только можно найти, — конечно, я справлюсь с этой работенкой!

* * *

      Мужские и женские голоса появляются и исчезают в ряби звука. Синее плетение наверху непрерывно шевелится, виснут в воздухе крупицы праха, раздаются и затихают шаги, и изредка пространство заполняет шум статики. В очередной раз поступь звучит у самой черепушки Инка, уродливо повернутой набок, и его тело накрывает белая ткань, так что теперь перед глазницами остается лишь мелкое переплетение ниток. Все звуки становятся глуше, и особенно теряются шаги. Сбоку, почти на краю зрения, видно округлое светло-серое пятнышко на накрывшей его простыни. Время.       Иногда шаги возвращаются к нему, почти задушенные простынью. Белизны ткани в мире вокруг намного больше, чем этих звуков. Время.       Звучание шагов вновь пробивается сквозь ткань. Простынь соскальзывает с Инка, едва согревая висок тесным трением. Мягкие синие струны цепляются за отростки его позвонков, запястья, щиколотки, ребра — и усаживают хранителя в прежнюю позу: ноги скрещены и ладони покоятся на коленях; тело легко принимает их движение. Эррор, от стоп и до ключиц, снова в его поле зрения вместе с синим пуфом и месивом струн наверху. Разрушитель садится напротив, подтянув под себя ноги, и в зрачках у него одна лишь грусть; глазницы прикрыты, и снова темнеют синяки под ними. — Я много думал. О том, как ты, комок энергии, работаешь, — он опускает взгляд, рассматривая собственные яркие фаланги. — По всему выходит, что «собраться» для тебя действительно намного сложнее, чем я думал. Еще в моих рассуждениях было много о том, как отвратительно видеть тебя мертвым. Даже если накрыть тряпочкой, — задушенный смех вырвался из его горла. — Зато теперь я понимаю, что может сработать, — Эррор, полный решительности, поворачивает руку Инка и тесно обхватывает его предплечье пальцами, так что ладонь хранителя так же плотно ложится на чужую горячую надкостницу. — Я понимаю, что без эмоций тебе сложно концентрироваться, — его речь теперь медленная, намеренно внятная. — Сосредоточься на моем голосе. Все, что тебе нужно, — хотя бы немного сжать пальцы. Я дам достаточно времени. Только покажи, что в тебе есть что-то живое, — его голос надламывается, но он повторяет: — Сосредоточься. Я знаю, что ты сможешь, — и прикрывает глаза. Время.       Эррор сидит напротив. Постепенно его касание становится теснее, белую надкостницу согревает влажная ладонь. Пальцы Инка лежат на локтевом сгибе разрушителя, храня под подушечками плавную линию сустава. — Еще пару часов. Время.       Эррор позволил чужой руке выскользнуть из касания и упасть, расслабленной, поверх подтяжек комбинезона. Встал молча и вновь возвратился к пуфу: хотя ткани нет, шаги звучат глухо.       С этого момента разрушитель появляется в его поле зрения только лишь печальным. Бывает, садится напротив и подолгу остается перед чужими глазницами. Больше не касается, разве что ощупывает взглядом от и до: от черт лица до недолеченной щербинки на лучевой кости. В один из дней появляется с пластырем и перекрывает этот незаметный скол.       Временами в его руки ложатся спицы, и металлические носики тихо стучат друг о друга, стягивая вместе петли растрепанной бежевой пряжи: ее нить обрамляют тонкие пуховые ворсинки. Еще реже случается, что Эррор кладет к себе на колени перепачканный чернилами шарф; надевает очки, и надолго в воздухе остается тишина. Совсем уж редко в Анти-Пустоте звучит краска, запертая во флаконе между желто-красных фаланг. Время.       Эррор в очередной раз возвращается в поле зрения. В его ладони покачивается пояс с эмоциями, и разрушитель медленно садится напротив хранителя: охватывает органайзер взглядом и выталкивает из петельки пузырек. Глухо хлопает пробка, покинувшая узкое горлышко; Эррор спокоен, пуфик за его спиной скосился набок.       Разрушитель подцепил подбородок Инка на кончики пальцев, запрокинув его голову. Плавное движение вдоль ветви нижней челюсти: рот безвольно приоткрылся, и три капли упали на обеленный пустотой язык. Одна из них оставила красную дорожку у зубов.       Алый вспыхивает. Жжение становится первым, что Инк чувствует, возвращаясь к жизни: невыносимо сильное ощущение крошит ребра, грудину, позвоночник, и он с усилием втягивает воздух в грудную клетку. В уголках глазниц рождаются слезы боли, и мира вокруг внезапно становится так много, будто он очнулся посреди храма и ослепительно яркий свет льется сквозь витражи — эти витражи везде, он стоит на полупрозрачных слюдяных осколках, и восхитительный танец цвета безжалостно топит хранителя в себе.       Инк пытается вскочить на ноги, повинуясь пылкому красному, но его окаменевшее тело не слушается. Грудная клетка ходит поршнем, прокачивая через него воздух, и зрение вычленяет единственное живое существо среди всего этого храмового безумия. — Эррор, — он выдыхает сквозь зубы, — какого черта ты улыбаешься? — звезды, ему нужно больше воздуха. Инк зол, красный клеймит его кости, заставляя ярость клокотать у горла: он позволил разрушителю увидеть себя мертвецом, но тот все еще тут, невероятно спокойный — и ничего не сработало, раз Эррор встречает его пробуждение так. Должно было стать лучше, так почему же…       Органайзер неожиданно утыкается в его грудную клетку: Инк сам не заметил, как подался вперед, опершись на ладони, и как Эррор протянул ему перевязь. Он рефлекторно вырывает пояс из чужих рук. Красный звенит в голове, но хранитель хотя бы вновь владеет своим телом: он жаждет схватить молоток с тяжелым набалдашником и расколотить топящие его витражи — чтобы утонуть в них окончательно, оставшись среди стеклянной крошки. Вдох вплавляется в грудную клетку, и хранитель заправляет себя желтым, так что из глубины груди поднимается смех. О звезды, и витражи, и молоток — все это так восхитительно!       Эррор все еще улыбается. Расслабленно, даже мягко. Инк, приходя в себя после внутреннего взрыва, добирает эмоции голубым. Точно, их идея провалилась. Разрушитель где-то в своих иллюзиях — до сих пор. — Я мертвый, — ураган внутри него скрутился до котелка, перемазанного сажей, питая голодную магию. — А я еще ничего не сказал. — Я вижу, как ты улыбаешься. Будто нашел что-то, чтобы продолжать зазря считать меня настоящим. — Нет. Все, что делает тебя живым, — это краски, — Эррор тихо вздохнул. — Ты пробыл мертвым полтора месяца. Хреновые полтора месяца, на самом деле.       Инк наклонил голову, и желтый омыл стенки его внутреннего котелка: — Значит, тебе стало легче?       …хранитель тщетно пытался понять, как мимика соперника сочетала в себе усталость, печаль и расслабленное счастье. — Да, вполне. Особенно когда ты проснулся. Никогда не думал, что однажды соскучусь по тебе, диабетик.       Инк изобразил невнятный знак рукой, подтолкнув Эрра продолжить, и рассеянно скользнул взглядом по пластырю на кости — наверное, наклеил его у Сая, когда последний раз заходил на лечение. — Ты диабетик. А вот это, — он небрежно кивнул на перевязь с флаконами, — твой инсулин. То, что позволяет тебе жить. Тебе, Инк, — не выдуманному тобой образу, — хранитель вмешался было, но слабый рывок у запястья остановил его прежде: мягкая синяя нить обвилась вокруг руки.       Хорошо. Если Эррор просит. — Если просто залить в мертвый скелет, который провалялся у меня все это время, радость, получится бездумная смеющаяся тушка. Но нет, — он покачал головой, — этот труп — не весь ты. Ты хочешь быть живым, и пузырьки только запускают это желание, но не определяют его. — Возможно. Но любви во мне нет наверняка, — заспорил Инк; его пальцы рассеянно ощупывали нить, обвившую руку. — Уверен? Ты обожаешь свои гадкие аномалии. Ты продолжаешь вступаться за них, даже если я в отместку откручиваю тебе голову. И, черт, согласился опустеть, потому что я этого попросил, — хранитель вздрогнул; спешно нащупал на органайзере нужный флакончик и глотком ошпарил грудную клетку зеленым.       Эррор тяжело замолчал, собираясь с силами; Инк позволил эту паузу, пытаясь найти себя среди кипящей за грудиной краски.       Вздох. Разрушитель продолжил: — Полтора месяца с трупом мне хватило, чтобы перестать искать то, чего в тебе нет. Да, ты диабетик от мира душ — и просто идиот с посредственной эмпатией. Но если в твоей странной системе я встал рядом с желанием быть живым и одержимостью вселенными, меня это устроит.       Желтый в смеси с, чтоб ему икалось, красным давал невероятную бодрость. Инк несколько раз моргнул, пытаясь привести в порядок взболтанные ей мысли. — Значит, — он подался вперед, — я достаточно живой для тебя?       Эрр медленно кивнул. — Ты живой. Просто очень по-своему.       От радости становится тяжело дышать, и нить зазря теснее сжимается на запястье, пытаясь заземлить его. — О звезды, — Инк смеется и наконец вскакивает на ноги, почти незаметно пошатываясь от головокружения, — это невероятно! Меня достаточно — звезды, для тебя! У меня столько идей! Мы очень давно не сидели на нашем диване, и еще я хотел вместе сходить в Outertale, и у меня была пара-тройка скетчей для парных Хеллоуинских костюмов: это такая штука про сладости и переодевания, его празднуют в нескольких Modern!АУ…       Тихо фыркнув, Эррор перебил его: — Придурь, прошло полтора месяца.       Хранитель увлеченно закивал, потерянный в восторге: — Да, я помню! Нам нужно очень многое наверстать, и… — И никто не следил за Арт-Блоками. Я-то уж точно не обходил твои родимые вселенные.       Инк внезапно замолчал. Зеленый взвился внутри, поднимая все эмоции разом, и, спешно зашарив по поясу, он влил в себя фиолетовый — чуть не подавился и закашлялся: — Прошло — полтора — месяца! — Наконец-то дошло. — Мне нужно срочно проверить альтернативы! За полтора месяца могло случиться что угодно, — кое-как застегнув органайзер, хранитель заозирался в поисках Бруми, и струны небрежно подтащили ее, петлями подцепив рукоять за обод. — Даже не представляю, что могло произойти с ними!       Эррор наблюдал за ним с той же расслабленной улыбкой. — Ты можешь позвать меня, когда закончишь.       Инк ощутил, как синяя нить невесомым браслетом стянула его запястье, отделившись от общего плетения. Придя в себя, он ощупал ее кончиками пальцев, и горло обожгло еще двумя глотками счастья. — Спасибо. — Иди уже, придурь.       Опьяненный желтым, хранитель рассмеялся — отсалютовал Эрру и бросил себя навстречу патрулю-марафону.