Эмпатия

      Звон стекла. Приглашение, явное и требовательное.       Инк ощущает эмоции отвратительно горькими, но переплавляет себя в краску мгновенно, даже не двигаясь с места: мимика Сая, сидевшего напротив, смазывается, и портал переносит хранителя в Анти-Пустоту. Черты лица Эррора, встретившего его, полны решительности, а потому привычно резки. — Придурь, у меня к тебе важный разговор, — жестко, будто ток, запертый в проводе.       Инк смахивает с одежды капли краски и прислушивается к отчаянным разрядам радости в собственной грудной клетке. Они все еще греют, и он использует эту теплоту, чтобы отозваться быстро, с неизменной прямотой: — У меня тоже! Я понял, что готов признаться тебе кое в чем очень важном, поэтому… — Стоп, придурок, заткнулся, — Эррор спешно поднял руки, фыркнул удивленно, и серая рамка эмоции затормозила Инка. — Ну уж нет, — улыбка расплылась на лице разрушителя. — Я столько нервничал, трясся перед этими пустоголовыми куклами, круги по Анти-Пустоте нарезал вовсе не для того, чтобы ты отнял у меня право высказаться. Я говорю — ты слушаешь, — он вдохнул поглубже, фиксируя твердую уверенность в голосе. Задержал воздух в грудной клетке, собрался с силами. — Одна вещь. Я люблю тебя.       Желтые искры жгли кости, растворяясь в густой грязи, и тухли одна за другой. — Я знаю, — он не позволил чужую насмешку, готовую перебить его, — и я не могу любить в ответ.       Эррор подавился словами, нахмурился. Улыбка неуверенно исказилась. — Что за ерунда? Только из-за вселенных? Можешь поверить, необходимость временами бить друг другу рожи не особенно помешает. — Нет, — единственная капля голубого на кончике языка, — я действительно не могу любить. Все время, что мы сражаемся, ты не мог захватить мою душу не потому, что я скрывал ее, а потому, что у меня действительно нет души. Краски — это несовершенная замена эмоций, а не защитная магия.       На этот раз удивление одержало победу над решительностью. Эррор смотрел с явным недоумением: — Почему ты решил перейти на эти унизительные байки? Не был бы уверен, что и я тебе не безразличен, подумал бы, что ты пытаешься мягко мне отказать.       Инк вздохнул, задумчиво растирая в пальцах голубой флакончик, будто гладкий, блестящий патрон. Ладонь, разогретая током эмоций, передавала стеклу свой жар. — Я не шучу, — правая его рука потянулась к грязновато-белой майке. Подцепила за край и потянула ее вверх, оголяя изящный контур пустой грудной клетки. В первую секунду разрушитель рефлекторно отвел глаза, дернувшись от неожиданности, но хранитель не дал ему возможности говорить: — Я пустой, Эррор. Как машина, работающая на топливе из красок. Учусь казаться настоящим, насколько это возможно, но в конечном итоге способен лишь притворяться, заправляясь однобокими эмоциями. Наша программа была одной из лучших, какие я только помню, и мне жаль, что я недостаточно живой для тебя.       Синие нити, скрывавшие белизну Анти-Пустоты над ними, беспокойно зашевелились. — Бред. Твои розыгрыши — ужаснейшие из всех, какие только можно представить, — он мотнул головой, бессмысленно сверля взглядом знакомую пустоту за белизной ребер. — Я видел твой взгляд, направленный на меня. Видел азарт, когда мы сражались, — Эррор с усилием выдохнул. — Я чувствовал, как ты касался меня. Такое невозможно подделать.       Инк смотрел на разрушителя молча — целую пару секунд: внимательно, почти с грустью. И в следующий момент вздрогнул, беспомощно пошатнувшись: потерял равновесие и упал, едва успев выставить назад локти. Взгляд его сосредоточился на чем-то за спиной соперника, и лицо исказилось в ужасе: зрачки сжались до двух горячих капель краски, распахнулись глаза, замер воздух в грудной клетке, и оцепенение сковало тело. Эррор обернулся тут же, поймав этот чистый страх, сделал рефлекторный шаг назад. Нити с готовностью обвили его предплечье, и он застыл, ища опасность, — но столкнулся лишь с привычным домашним уютом. Осмотрел чистое полотно Анти-Пустоты уже с недоумением и через плечо взглянул на Инка.       Его лицо разгладилось, и ужас исчез из расслабленных черт. Выпитая грусть едко разливалась по магии. — Ты бы сказал, что и испуг был настоящим, верно? Даже без краски и сколько-нибудь настоящих ощущений во мне.       Короткая, паническая пауза. Теперь страх разгорался в Эрроре: со звоном лопнули несколько нитей над их головами, и пара-тройка кукол, одна за другой, глухо ударились о землю, взбивая облака пыли. Инк выцепил глазами первую из них и с усилием толкнул свою демонстрацию дальше. Насколько это было дозволено ему без красок-эмоций, он наполнил взгляд нежностью, мучительно обеспокоенной заботой — лишь повторяя те мельчайшие изменения мимики, которые испробовал прежде. Перевел блуждающе-влюбленный взгляд на соперника, глядя снизу вверх.       Эррор отшатнулся. Его дыхание быстрое, поверхностное, и зрачки скользят по Инку беспокойно спешно. Шаг, шаг назад, прочь, взгляд фиксирован на поясе красок. — Это не по-настоящему. Я не живой.       Шаг. Разрушитель сбегает — портал уносит его из Анти-Пустоты.       Хранитель смотрит на кусок белого пластика. Патрон-склянка в его пальцах лишается колпачка, и горло топит в себе голубой.

* * *

      Пока пиксели не вгрызаются в листки альтернативных вселенных, Инк продолжает учиться. Он не удивился бы, окажись, что Эррор все это время провел в перезагрузке, но сам он неделями тонет в голубом и еще — в зеленых таблеточках пустырника. Единственный раз Сай предлагает ему новую комбинацию красок, обозвав ту «Ностальгией», но хранитель лишь травится новинкой. Противоречиво: становится таким живым, что не может этого вынести. Новое ощущение, невнятно бурое в прозрачной склянке, о том, что уже происходило и что не произойдет больше никогда, — и о том, как Инку плохо думать об этом. Он улыбается и плачет одновременно и больше не трогает эту смесь. Сайнс зовет его «очень живым» и обещает, что время ностальгии придет позже. Папка с протоколом законченной программы остается в лаборатории.       Возвращаясь к желтому дивану с замшей в мелкую незабудку, Инк привычно забирается на его спинку и молча рассматривает подлокотники и пару капель крови, оставшихся от последнего лечения. Пьет желтый и смеется, вспоминая, как Эррор привычно дремал здесь. Пичкает себя голубым и перебирается на холодные подушки.       А потом рваная рана раздирает страничку SixBones. Инк взволнован и испуган: фиолетовый и коричневый, один к одному, по глотку из обоих флаконов. Наверное, при встрече ему должно стать хуже, потому хранитель про запас смачивает язык голубым и наконец телепортируется в Вотерфолл.       Вселенная пострадала пугающе сильно. Каменные глыбы рассыпаются на пиксели, пронизанные синими нитями, и хранитель стоит будто посреди огромной паутины. Эррор тут же, неподалеку: ярость кипит в нем, и он выбрасывает все силы и эмоции в ослепительные вспышки магии. Разрушитель тяжело дышит, струны шинкуют вселенную на строчки кода, и Инк вступает в сражение, рассекая их плетение блестящей чернильной костью.       Эррор разворачивается к нему мгновенно. Черты его лица искажены невероятной злостью, и душа сияет столь ярко, что ее синий свет почти виден сквозь одежду. Хранителю не хватает времени, чтобы прочесть выражение чужих глаз, потому что разделяющие их с соперником нити опадают, и в последний момент Инк принимает атаку на древко кисти. Несколько секунд он успевает держать удары, и, даже когда к нападению присоединяются струны, еще пару мгновений парирует выпады. Но не потом, когда первый глубокий порез ошпаривает предплечье. И не тогда, когда два из пяти ударов достигают его тела.       Хранитель переносится на десяток шагов назад и кутается в блестящий чернильный кокон, желая дать себе передышку и попытаться войти в ритм чужой злости, но волна магии сотрясает черный купол, и тот звенит битым стеклом. Инк замечает, что струны оставили локацию, но больше времени мыслить нет. Эррор не жалеет энергии — хранитель закрывается и уходит из-под удара. Поясничные позвонки прошивает новая кость. Он успевает даже ответить, так что теперь от темного провала сияющей яростью глазницы идет глубокая трещина.       Злость соперника перемалывала его беспощадными железными винтами: ускользая от одной атаки, он ощущал жжение боли от другой, но продолжал, защищался, парировал. Вздымал щиты, марал темные кости краской, чтобы замедлить, обездвижить, ранить. Вскинул новый чернильный купол, не зная, где мешает в нем магию, а где — собственную кровь. Ему нужно наполнить грудную клетку воздухом, еще один гребаный стакан залпом: такое невероятное наслаждение, что от остатков желтого на глаза наворачиваются слезы.       Волна удара проходит по гладкой полупрозрачной поверхности. Инк перехватывает кисть, кривясь от боли, и его зрачки бегают по локации. Задыхаясь и сглатывая кровь, одновременно с треском изломанного купола он понимает.       Сегодня в опасности не вселенная. Это он — главная груша для битья. В конце концов, теперь можно позволить себе раствориться в этом.       Отражать атаки сложно, потому что каждый раз Эррор выбрасывает все, что у него есть, каждый удар — будто последний. В золотых кольцах зрачков остается только ярость, и Инк чувствует, как новый кровавый след ложится на грудину. Его тело совершенно не в порядке, и боль пульсирует в голове.       Струна, скользнувшая под новый шаг хранителя, вспарывает кость, и он спотыкается. Телепортируется прежде, чем Эррор останавливает его. Ниже колена ноги больше нет, но Инк спешно создает для культи бесформенную опору из краски. Это позволяет продержаться в бою еще целых тридцать секунд, прежде чем очередная атака наконец роняет его на землю. Затылок впечатывается в камень, боль взвивается у правого плеча: нить небрежно вырвала кость из сустава; Инк выгибается в позвоночнике, сжав зубы.       Эррор тоже дышит тяжело. Хранитель сумел снести ему крыло таза, часть ступни — и едва горит зрачок в расколотой правой глазнице, но разрушитель стоит решительно прямо. Подходит ближе уже неспешно, видя, что в сопернике не осталось сил, чтобы двигаться, и опускается рядом с ним на колени. У Инка двоится в глазах, едкий чернильный ком подкатывает к горлу, но он пытается поймать чужой взгляд. В нем царствуют сводящая с ума злость — и сдавленная горечь.       В правой руке Эррора материализуется кость, — ее острые края покрыты щербинками — а левая ладонь медленно, всей поверхностью ложится на грудную клетку, отодвинув органайзер с красками. Горечь становится сильнее. — Ответь, — ему тяжело говорить, но Эррор старается дышать медленно и глубоко. Печальная, болезненная улыбка кривит его лицо, — у тебя есть друг? Хотя бы одно живое существо во всей мультивселенной, которому было бы до тебя дело? — капельки пота блестят на ярко-красных фалангах, и они сильнее стискивают заточенную кость.       Инк цепляется за сосредоточенный взгляд соперника. С жжением вдыхает глубже: — Сайнс. Ученый Санс, — он пытается дышать, но его перебивает кашель, терзающий ребра. Жаркое касание на грудине ощущается почти заботливо успокаивающим.       Эррор кивает. — Тогда понадейся на него, кукла.       Удар кости проламывает глазницу. Инк чувствует прикосновение, все еще лежащее поверх грудной клетки, наравне с новыми волнами боли: кость с влажным хрустом пробивает висок, ломает ключицу, дробит ребра. Она опускается беспощадным маятником, все быстрее и быстрее, пока один из ударов не превращает правую глазницу в месиво из чернил и осколков. Сознание покидает его.

* * *

      Лампочка в комнате отдыха привычно мигала белым светом. Чайная ложка звенела, неловко толкаясь о стенки кружки — Альфис давненько пристрастилась к одуряюще сладкому чаю. Пара кремовых пирожных лежала на тарелке посреди стола, и ящерка взволнованным шепотом, ужасно краснея, рассказывала о столкновении с Андайн в техотсеке. Сайнс молча улыбался.       Новый виток рассказа перебил треск статики. Рваная серая вспышка оставила на полу бессознательное тело Инка, искрошенное в кровавую стружку. Секунда — Сай вскочил так быстро, что опрокинул чашку, залив стол горячим чаем. Ругнулся, громко и бесстыдно, и рванул в медблок, оставив побледневшую Альфис наедине с тошнотно вязкой краской.