rain in your black eyes

      Они лежали рядом друг с другом, чувствуя чужое дыхание на кончиках языка, на очертаниях своих щёк, каждый думая о своём, но всматриваясь в лицо напротив и не переставая так по – детски глупо улыбаться, будто родители купили им заветный леденец. Леденец, величиною в человека. — У тебя так странно ведут себя зрачки в глазах. Никогда не замечал?       Минхо прыснул, пытаясь рукой смахнуть невидимые пылинки с век. Ещё чуть - чуть, и он бы засмеялся, потому что он точно не так представлял сегодняшний вечер. Но он был рад любому времяпровождению с Сынмином. — Боюсь, что если я чаще буду смотреться в зеркала, моё высокомерие тогда не будет знать границ. — О, так ты ещё не достиг своих пределов?        Минхо улыбнулся, немного неловко, но достаточно, чтобы Сынмин понимал, что душа старшего сейчас сияет, как мириады звёзд в ночном небе после заката. Чтобы он понимал, что он всё отдаст за этот заветный леденец. Леденец в виде человека напротив.        Но улыбка Минхо дрогнула на секунду, Сынмин не заметил. Он потянулся к его руке, довольно меньше, чем своей, и протянул до пространства между их лицами. Нежность. Он бы отдал всю нежность, что получил от старшего за всё время, что они знают друг друга. Старается. Старается всё исправить, показать, что он тоже способен на подобное. Убедить себя, что может быть нужным Минхо, как и он ему.       Взгляд Минхо смягчался теперь каждый раз, едва он видел Сынмина в поле зрения – это замечали все. И младший тоже. Он не приветствовал его своей ранее известной враждебностью и холодностью, будто позволял разведать невиданные грани себя. Минхо был нежным, Минхо был тёплым, Минхо был тем, о ком он не смел даже мечтать.        Теперь каждое утро Сынмина начиналось с приободряющих слов, а если они не могли встретиться – с сообщений. Но даже так, через телефон, он чувствовал, как Ли сияет, как рождественская ёлка. И он собирался сделать из Кима такое же сверкающее дерево, как и он сам, вкладывая в каждое украшение для деревца всю свою любовь, которую он теперь с радостью мог открыто показывать. Будто стал другим человеком. И это так нравилось Сынмину, так сильно, что он мог от одного простого сообщения утром спрыгнуть с кровати, наспех собраться и бежать, бежать сломя голову прямо к тому человеку, ради которого и стоит просыпаться.       Минхо был полем из одуванчиков, по которому хотелось пробежаться после грибного дождя, наблюдая, как жёлтые лепестки превращаются в белесые шарики, которые можно развеять по ветру. Минхо был лужами на асфальтах, по которым хотелось прыгать в порыве ребячества, вызывая искреннее недоумение прохожих. Минхо был кувшинками на воде, бабочками на лугу, позволяя наблюдать за пестротой их оттенков, как будто показывая, каким он разнообразным он может быть. Минхо был весной, что пробудил от спячки деревья в душе Сынмина, позволяя им осыпать себя зелёными бутонами нераскрывшимися листьев. — В прошлом, я бы всё бы отдал за то, чтобы узнать, о чём ты думаешь. Но, теперь, ты задал два вопроса, значит, с меня тоже два.       Ли будто выдернул младшего с оцепенения, от всепоглощающих видений дождя, может быть, леса, от запаха мокрой дороги и цветов на лугу. Таким был Минхо – он пах возрождением. Но достоин ли младший этого? — Всё ещё ненавижу эту игру очень сильно. Давай перестанем? — взмолился Сынмин, полагая, что старший чувствует, что он готов сегодня взболтать лишнего, будто теперь они поменялись ролями, и Ким начал таить в себе ещё больше тайн, чем раньше. — Закончим на мне, хорошо?       Он давал ему выбор, и Сынмин знал, что тот не обидится, если откажет ему. Смахнёт и начнёт щекотать, снимая напряжение. Но это было бы нечестно. Прекрасно, но нечестно. Он заслуживает правды, заслуживает выбора в пользу себя. Он заслужил, чтобы Сынмин выбирал его. После того, как он всё время со дня нашего знакомства выбирал меня. — Только если я задам тоже ещё вопрос. Три звучит как – то предпочтительнее.       Минхо ухмыльнулся, и Ким вдруг ощутил себя жертвой, наблюдая, как хищник хочет прыгнуть на него. Эту сторону Минхо он раньше не знал, но предполагал, что она существует, что иногда он бывает настолько уверенным в себе и самодовольным, что так и хочется стереть это выражение его лица. Хотя и знал, что не может сразиться с ним – не станет. Он не тот противник, что нужен ему.        Его зрачки сузились до щёлочек, и Сынмин забоялся, что дождь в его глазах исчезнет. Это последнее, за что он может ухватиться в такие моменты, что удержит его на плаву. Что это – его Минхо, что тьма в глазах у людей может пугающей, как явление призрака, тьма может сияющей, как мириады звёзд, и тьма может быть успокаивающей, как словно окунуться в тёплую ванну. Сынмин смотрит – и ему намного легче. Всегда. — Тебя явно будто что - то съедает изнутри. Ты, наверное, думаешь, что я не замечаю, но я чувствую это. Что такое, Минни? Минни       Прежде он так не осмеливался называть его. «Минни» будто стало белым флагом от Минхо, будто он не может быть тем угрюмым и задумчивым и теперь всего себя отдаст человеку – обладателю этого имени. Отдаст всего себя.        Даже когда Минхо терял близких, возникали проблемы в учёбе, когда его страшился каждый одноклассник Сынмина, да даже почти любой, кто встречал его на своём пути, он решил всего себя отдать другому человеку, не задавая никаких вопросов, просто понимая, что младший чувствует, что ему нужно, что у него за трудности. Будто ему с самого первого дня их знакомства хватало лишь взгляда на него, чтобы понять, осязать его необходимости: маленькие или большие. К любой проблеме он способен найти решение.        К любому вопросу Сынмина у него находился ответ. Отдавая всего себя.       Но не позволяя понимать себя, не позволяя помочь ему. Даже сейчас, когда казалось, что Минхо никогда не был настолько открытым, Сынмин не нашёл ключа к замочку книги души старшего. Потому что Минхо всё ещё не считал его достойным того, чтобы он мог заглянуть внутрь? Потому что Сынмин только и делал, что принимал, принимал и принимал, но взамен ничего не отдавал, постоянно оправдывая себя, что не может, так как даже не знает любимого цвета Минхо? А что он может?        Сказать правду.        И он выложил всю свою душу, снова, без остатка, даже несмотря на то, что от кружащегося вихря мыслей во рту пересохло, в голове всё смешалось, а на глаза вот - вот могли предательски выступить слёзы. — Временами я всё думаю об одной фразе: что люди, близкие друг другу… необязательно, если они в отношениях. Просто пара близких людей. И в ней… обычно есть человек, который любит, всецело любит другого, а есть человек, который позволяет любить себя.        Сынмин не заметил, как привстал на кровати, как нещадно начал теребить уголок пледа, так любимого им теперь. Его любимого. А не Минхо.       Минхо вообще ненавидел этот комок шерсти с разнообразными цветами, предпочёл бы жизнь без одеял, но притаскивал его каждый раз из шкафа только ради Сынмина. И сколько он подавлял в себе желаний только ради младшего? Сколько он сводил на нет всё своё привычное безразличие? Сколько раз он говорил себе, что так лучше для Сынмина? А что лучше для него? Отдавая всего себя.       Минхо тоже привстал, но не трогал его. Просто смотрел на младшего, но ничего не ответил. Стался таким тихим, что Киму подумалось, что он больше ничего ему не скажет никогда.        Ровный, спокойный голос, немножко ниже, чем обычно. — Понимаю.       И в этом слове не было ни осуждения, ни презрения, ни недовольства. Будто он сказал: «Продолжай говорить, я выслушаю всё.»       Сынмин предполагал, что, возможно, задел его, и всё равно Минхо поставил себя ниже. И от этого ощущения захотелось барабанить по груди, ногтями провести по обоям комнаты. Такой непривычно светлой, несмотря на приглушённое свечение ночника. — Я думаю, что ничего не знаю о тебе, даже любимого цвета. Я стал чересчур много полагаться на тебя, теперь зная, как много ты для меня делаешь. И я не отдаю ничего взамен, потому что у меня чувство, будто ты всё ещё не можешь… впустить меня.        Минхо был весной в самых смелых мечтах Сынмина, потому что он знал, что весна проявляется из - за бабочек, становящимися удобрениями для растений, из - за пчёлок, опыляющих цветки, потому они так пахнут. Что снег таял только из - за законов природы. И эти правила можно было бы изучить, полистать страницы книг. А Минхо нельзя было так просто прочесть. — Ну, поэтому мы придумали и эту игру, - чтобы получше узнать друг друга, — он попытался улыбаться, так мягко и осторожно, как только мог. Но, казалось, это разозлило Сынмина ещё больше. — В этой глупой игре я так и не узнал о тебе ничего нового!       Выражение лица Минхо изменилось, но всё ещё на нём не было следов жалости или недовольства. Только будто бесконечное понимание отражалось в его глазах, но Ким не хотел этого. Он хотел теперь тоже понимать его. — Твой вопрос.        И он не узнал ни его голос, ни свой, собственный. В нём сквозило такое безудержное отчаяние, что Минхо, наверное, мог его осязать. — Ты считаешь, что между нами правильные отношения? Ты считаешь, что мы поступаем правильно?       Он услышал и этот невысказанный вопрос. Сосредоточенное выражение чуть смягчилось, теперь понимая, насколько глубоки переживания человека, которого он любит, понимая, что он не считает, что заслуживает его любви. Его руки сами потянулись к его, таким уже родным, отнимая от несчастного пледа. Его голос был таким успокаивающим, таким мягким, и Сынмину показалось, что чувствует хруст своих рёбер. Он переродится тысячу раз и всё равно не будет заслуживать Минхо. — Не может быть понятия «правильности». Искать баланс между неправильным и правильным – своего рода компромисс, на котором и могут держаться отношения людей. Как я не люблю кофе, а ты не любишь газированные холодные напитки, но если мы соединим американо и лёд – получится то, что мы оба любим.       Он гладил его руки, не пытаясь успокоить, но привлекая внимание к своим словам. Но в Сынмине всё ещё кружился вихрь мыслей, который не давал прислушаться к человеку, которого он любит. Любит и… — Не может быть компромисса, когда один человек ставит чужие интересы выше своих. — Разве это обычно и не называют любовью, Минни?       Сынмин вдруг почувствовал это на кончике языка, такое противное и вязкое. Что с ним говорят с снисхождением.        Нет. Он не позволит так говорить с собой.        Нет. Это не любовь, если только один человек способен на подобное. — Нет, — уже вслух.        Нет, тысячу раз нет. Нет. Даже если ты приведёшь мне миллион причин, по которой нам стоит остаться вместе, я скажу "нет".        — Ты счастлив, Сынмин?        Он, было, хотел повременить с ответом, почему - то желая позлить Минхо, показать себе его настоящую натуру, если он разозлится, но он с разочарованием понимал, что вот он – настоящий Минхо. Всё ещё неприступный, всё ещё отдающий всего себя, и такой далёкий. Старший держал его за руки, но Сынмину казалось, что, даже если он и вытянет руку, то всё равно не достанет его.        Возможно, он оказался ещё более ледяным, чем Минхо до того момента, как он сцеловывал дорожки его слёз тогда. Когда он показал, что также уязвим, как и все другие люди. А Сынмин строил из себя человека, безвольного и бесцельного, просто позволяющего себя любить, без последствий.       Он правда влюбился в каждую янтарную крапинку его тёмных глаз, влюбился в его запах, отдалённо напоминающий расцветающие весенние бутоны, влюбился в его свечение, будто солнце озаряет мир после зимней мерзлоты. Он правда влюбился в Минхо, очень сильно. Но сильнее он влюбился в то, что он может ему дать. Сынмин перестал бороться, когда Минхо открылся ему с другой стороны. А этот человек рядом… разрушил себя и продолжает это делать, лишь бы он, лишь бы Сынмин был счастлив.       Короткий и ясный ответ. — Нет.       Мгновения тянулись вечностью. Он отбросил руки старшего с себя, хотел вздохнуть, глядя на плед, но сдержался. Сынмин встал и собрал свои вещи, понимая, что излишняя трата времени только заденет Минхо, пусть он и никак не выдаёт сейчас свои эмоции. Понимая, что слова прощания могут ранить ещё сильнее, чем он предполагает.       Возможно, он снова закроется в себе. Но Ким предполагал, что это только на время. Всматриваясь в его глаза, стоя в дверях, он улыбался Минхо и думал… — Оставь третий вопрос себе. Задашь его как - нибудь.        …Думал, что тьма в его глазах, будто дождь весенним вечерком, успокаивающая и такая яркая, будто сотканная из ночного неба, сияния звёзд и такого огромного желания дышать, дышать полной грудью и наслаждаться. Что пусть она будет кому - то спасением. Кому - то.       Потому что тьма внутри Сынмина, такая пугающая, как безлюдная пустынная улица, где нет места даже одинокому фонарику, победила.