Не отвергай меня

      У Леви слёзы першат в горле. Он пытается их сглотнуть, но чувствует, что не может. Метка горит на плече, та самая метка, из-за которой он сейчас стоит здесь, с этим удушающим комом в горле и не может прикрыть глаза — стекло в них прорезает сетчатку глаз, и ему больно, ему больно везде, в каждой клеточке тела, словно весь он — это и есть боль, которую заглушить нельзя.       Он отверг его. Избранный, человек, которому эта метка предназначалась, как клятва в любви, и весь он, Леви, созданный для любви, мечтающий о ней... Он отверг его. Всю жизнь был никем, всю жизнь его пинали и швыряли, выворачивали запястья и указывали на его подлинное место. Леви помнит эту боль. Резкую и обжигающую, стрельную, так больно было, но даже тогда он не плакал. Плачет лишь теперь.       Избранный отверг и скривился. Перед глазами Леви стоит его лицо, искривившееся гримасой презрения и отвращения; лицо, которое Леви любил всем сердцем, всем своим существом, но никому это не нужно. Снова отшвырнули. Только теперь больнее вдвойне. Запретная любовь в отряде. Никчёмная и болезненная, как и сам Леви; израненная, как его сердце. Солдатам запрещено иметь метки. Метки считаются клеймом. Их клеймят животным, как куску мяса, и тем, кто их имеет, здесь не к чему находиться. Леви бракованный.       Дядя скривился, когда узнал, но воспитывал. Шептал прятать метку, поскольку ни у кого её быть не может. У тех, кто есть, они не такие как все, бракованные и пустые, им не место в этом мире. Леви не понимал, почему ему нельзя. Спрашивал дядю, но дядя лишь молчал. Леви познал это лишь когда его избили пятеро ребят. На отчаянный вопль за что, один из них обнажил его плечо с меткой и выплюнул: — Бракованный.       И Леви запомнил это. Плакал, закусив губу, пока дядя не нашёл его, не прижал к себе и не сказал: — Зато ты единственный, который может любить кого-то по-настоящему.       Любить Леви умел. Любил дядю и старался быть ему полезным, а когда дяди не стало, то в его сердце образовалась пустота и глушь, пока в жизни не появился он. Он дал Леви какой-то ориентир, пускай и относился к нему лишь как к хорошему рядовому, как к инструменту, которым пользоваться выгодно. Леви старался быть ему полезным. Он делал всё, чтобы быть ближе к нему, всё для него. Позволял пользоваться собой. Многие перешёптывались, странно глазели на него, но Леви было всё равно. Ему было всё равно на всё, что не касалось того, кто был ему ближе всех на свете.       А потом его снова избили. Разорвали ремни, обнажили плечо и показали метку. Его избранный тогда вышел узнать в чём дело и увидел её. Позорное клеймо, то клеймо, которое принадлежало животным. И Леви тоже животное. Он увидел в голубых глазах разочарование, затем отвращение и опустил голову. Холодок прошёлся по оголённому плечу, где клеймо позорно виднелось.       Он стоял перед ним. Слышал слова полные неприятия и брезгливости. Леви не мог ничего сказать. Он просто смотрел на любимое им лицо, на то, как оно дрожит в гневе, и сердце захлёстывало чувство нежности. Леви любит его даже таким: таким жестоким, ведь он больно бьёт словами, хотя сам руки не поднимает. Такой злой и гневный, такой устрашающий, но всё равно любимый.       Когда он проходит мимо, Леви ухватывает его за руку. Леви не может отпустить его руку, то, за что он цепляется всю жизнь, он сам — вся его жизнь и константа. — Руку убери, — слова, как хлыст обжигают кожу ударом. Леви разжимает пальцы. Опускает взгляд. Бракованному здесь не место. Бракованным вообще места нигде нет.       Леви идёт. Он не знает куда, но ноги сами несут его вперёд. Нужно идти. Просто идти. Идти, пока ноги ещё не подкосились.       В его глазах ворох потерянных надежд.       Леви всегда знал, что он никто. Все плевали ему это в лицо и первое время было больно, но потом он привык. Ко всему привыкаешь, даже к боли. Но сейчас... Сейчас ему нестерпимо больно. Это даже не боль, а что-то за гранью. Внутри что-то сломалось, как карточный домик. Леви-то думал, что внутри есть чему держаться, есть за что ухватиться, но он и здесь ошибся. Злые слёзы стекают по щекам. Леви даже не подносит руки к лицу, чтобы стереть их. Только человек может сопротивляться. Леви — заклеймëнное животное. Он не может.       Леви приходит в корпус, но в нём никого нет. Ему всё равно, где остальные. Безвольно сползая на пол, он закрывает лицо руками и тихо воет. Воет от тоски на сердце. Воет от осознания, что он не такой, как все, бракованный, ничтожный. Воет от мысли, что никто его полюбить вот такого не сможет. Вой перерастает в тихий смех. Да, так и есть. Никто никогда не полюбит его в ответ, потому что он самая низшая ступень цивилизации. Падаль, которая виновата лишь в том, что на его плече метка, а в сердце — любовь к одному единственному, но этот единственный презирает его так же, как и остальные. Клеймят лишь животных.       Тихий смех перерастает в плач. Он плачет, вскрикивает, но не двигается с места. По телу разливается усталость, морок застилает глаза, и он так и засыпает у изголовья собственной кровати, не сдвинувшись с места.

***

      Когда он узнаëт, что Эрвин ранен, то его прошибает током. Он почувствовал, как в горле образовывается комок, который не рассеивается; коснулся собственного лица, но слëз там не было. Лишь пустота какая-то в голове, будто отупление его настигло, и он сейчас уходит под лëд. Выбраться за стекло нет сил, Леви не может ничего с собой поделать. Ханджи крепко сжимает его плечо, кричит что-то. Но он не слышит, словно оглушëн. Состояние анабиоза охватывает его полностью. Лишь удар по щеке выводит из ступора, и он чувствует, что его затапливает паника, срывающая плотину его отчуждëнности. — Где он? Где? — он спрашивает, но ответа не дожидается. Ноги несут его туда, к нему, к тому, кто целый мир ему заменил.       Он видит его. Видит израненным, видит обрубок окровавленный вместо культи. Его подташнивает от вида крови, но он всё равно рвëтся к нему, ведь сердце бьëтся как заполошное, вот-вот из груди выпрыгнет. Их глаза схлëстываются. Леви смотрит и не может сдержать слёз, приседает перед Эрвином на колени, руки тянет к этому любимому лицу. Не боится, что оттолкнëт, всë равно с ним останется, всë равно его защищать будет. Ему всë равно теперь, что будет дальше. Прикасается. Чувствует, как слëзы скатываются по щекам, но не спешит их спрятать. Желание быть рядом, желание защитить любой ценой — вот что движет им теперь. — Что, теперь думаешь, мы ровня, раз я инвалид? Два бракованных теперь? — горько шипит Эрвин и отстраняет от себя чужие руки. Леви лишь смотрит на это любимое лицо и сам не осознаёт, как шепчет слова благодарности о том, что он жив. Как заезженная пластинка, Леви сворачивается возле его ног клубом и продолжает шептать, всхлипывая. Он жив, и лишь это имеет значение для него сейчас.       Ему больше совсем-совсем не больно. Он будет с ним до самого конца. Леви закрывает лицо руками.       Побитая собака всегда верна своему хозяину.