III
3 февраля 2021 г., 17:42
Где-то есть острова утешения И спасительный берег Для того, кто умел верить Там рождаются новые звёзды И в горах расцветает миндаль Для того, кто умел ждать
Стылая осень наконец пришла первым несмелым, мелким снегом, который уже скоро обещал войти в силу, укрыть землю мягким одеялом, до весны защищая спящие деревья и травы от промозглых ветров. Люк Скайуокер до утра прождал невесть чего у могильного камня сестры, но едва первая снежинка коснулась его разгоряченного лба, он понял — Бена он больше не увидит никогда. Было ли это к лучшему? Люк не знал. Он так сказал — каждый делает выбор сам. Полудница исчезла, а с ней и противоестественный зной. Крестьяне поначалу даже сетовали, ворчали — из-за опоздавшей осени некоторые кусты и деревья не торопились опадать, иные вопреки всякому здравому смыслу и вовсе вздумали зацвести, раз вышло такое дело. Заморозки пришли неожиданно, и никто не знал, чем оно обернется весной. Опасения эти, впрочем, будут напрасны. Весной все зацветет в положенный срок, разве что более пышно, чем во все предыдущие годы, но никто не удивится. Природа, что с нее взять? Дэмерон будет спрашивать. Люк напустит на себя загадочный вид — мол, нет до того дела простому смертному, больно высокие материи. Будущий хозяин поместья подумает да и отвяжется — и вправду, высокие. За показной той загадочностью, впрочем, будет скрываться не что иное, как обыкновенный стыд. Но и он пройдет со временем.***
Пришедшая зима принесла лесу Скайуокеров дурную славу. Как дела обстояли на самом деле, понимал в полной мере один Люк — никто больше не чувствовал тонких энергий. Впервые за десятилетия здесь было действительно легко дышать. Разница стала очевидна, стоило удушливой тьме, без которой Люк и не застал родных земель, действительно уйти. Но для людей попроще все это очевидным не было — да, случалось, блуждали иногда, пропадая в чаще насовсем — так то дело обыденное, везде бывает. А вот то, что начало происходить теперь… Одно происшествие Люк застал самолично, прогуливаясь однажды по заснеженной поляне. Взглянув под ноги, на гладкий, осевший снег, он увидел… Слова. Просто слова, начертанные на снегу острой веточкой, беспорядочно разбросанные по поляне — несвязные, нестройные, бессмысленные. Одни — тщательно выведенные идеальным каллиграфическим почерком (среди таких обнаружилось некое возмутительно лживое утверждение о личной жизни Люка), другие… Люк закрыл глаза, прислушался, и прохладный ветер донес до него почти стихшее эхо. Отвратительно. Это никуда не годится. Тебе нужен учитель. Ха. Это ты-то? Тебя самого еще учить, знаешь ли. Чему? Например, ты совершенно не умеешь вовремя промолчать. Тот случай был относительно безобидный, но были и другие. Однажды люди, что ушли за дровами в лес, вернулись без, собственно, дров, а еще без саней, топоров, зато с воплями, побелевшими от ужаса лицами, и, возможно, не вполне сухой одеждой. Что именно так перепугало пятерых взрослых мужчин в чаще, они говорить отказывались — не могла же поднявшаяся снежная буря быть тому единственной причиной, в самом деле? — А делали вы там что? — допытывался Дэмерон. — А вы как думаете, господин? Дэмерону было интересно, чем прогневили слуги лесную нечисть. Чтобы не повторять ошибок самому. — Ну… Рубили… Костер разводили. И тихо все было, и раньше всегда все так же делали! Люди сгрудились вокруг печи на кухне, и чернокосые служанки раздали всем по кружке подогретого вина с пряностями. А сами уселись, подперли щеки руками, обратились в слух. Девиц рассказы пока не очень-то напугали, и это их разочаровывало. — Говорили, ну выпили немного. Тепла ради. — О чем говорили? — вскинулся Дэмерон. — Да о всяком. — О полуднице, — сказал вдруг один, тот, что не говорил прежде. Сказал тихо, мрачно и веско. Сестры-служанки переглянулись в предвкушении. — Дофельд, ты бы… — А что, господину интересно — пусть слушает. Трепались они — мол, черный колдун угомонил девку наконец. «А как угомонил? А известно как». И давай ржать, что ваши кони, точно. Вот после того-то все и… Парня передернуло, а все остальные помрачнели пуще прежнего. — Подумаешь, обидчивый какой, — фыркнул про себя Дэмерон, — да разве ж на правду обижаются? По Дэмерон знал, о чем говорил. Самого его с приятелями уже пару раз застигала на охоте неожиданно поднявшаяся метель. Кони в эти моменты буквально сходили с ума, метались, рвались с привязи, оглашали лес истерическим ржанием, которое тонуло в реве ветра и скрипе гнущихся под его тяжестью черных деревьев. Один только вороной мерин оставался совершенно спокоен. Скотина была непослушная, несговорчивая, но единственная, кто в том лесу никогда и ничего не пугалась, что бы там ни происходило. Пока все ждали, когда стихия наконец стихнет, По совершенно отчетливо слышал в завывании ветра мелодичный девичий смех и недвусмысленные вздохи и стоны. С той зимы По Дэмерон как-то охладел к прежде любимой им охоте.***
Весной Люк снова придет на семейное кладбище, остановится ненадолго у могилы отца, вспоминая, был ли когда-нибудь плющ на старом обелиске, но так и не вспомнит. А могильный камень его сестры окажется так увит белыми вьюнами, что нельзя будет разобрать, что на нем написано. Люк не станет обрывать цветы — кому надо, и без того знают, где. Однажды люди вовсе позабудут, почему поместье зовется именем Скайуокеров. Все тропы к старому кладбищу зарастут бурьяном, а сами могилы едва можно будет отыскать среди вереска. Зато сказок выдумают столько, что заезжие будут диву даваться, как люди все еще живы с такими ордами нечисти окрест. Дескать, являются заблудившимся путникам волки, да не простые — один черный, как сажа, другой белый, как луна, и вопросы задают — если ответить верно, выведут из чащи, если неверно — тут же и сожрут на месте. Кто-то станет возражать, что чушь это, не говорят звери. Жрут, да и все тут. Станут также пугать детей полудницей, что бродит среди пшеницы в самый жаркий час в венке из гнилых колосьев и сожженных солнцем цветов под руку с хозяином полей, черной длинной тенью. То тоже ерунда — возразят многие. Какие тени в полдень? Будут еще говорить о Хозяине Леса с растрепанными черными волосами, бледным лицом и печальными глазами, и о его лесовке с глазами зелеными, как листья весной — одна песнями веселыми неосторожного путника в чащу заманивает, другой тоскливыми напевами безнадежно заплутавшего бедолагу оплакивает. Кому-то больше по душе придется легенда о духах несчастных влюбленных, что замерзли особенно лютой зимой в сугробе ростом с избу, держась, однако, за руки до самого конца. А теперь, если хорошо попросить, запросто к людям выведут — чтоб никого больше их печальная участь не постигала. Так или иначе, правда во всей этой чуши будет только одна — они всегда вдвоем.
