II
2 февраля 2021 г., 15:03
Тебе больно идти, тебе трудно дышать У тебя вместо сердца — открытая рана Но ты всё-таки делаешь ещё один шаг Сквозь полынь и терновник к небесам долгожданным
Кайло не торопясь ехал верхом в компании Дэмерона, которой не был особенно рад, но которую ради сведений решил потерпеть с обреченным смирением. Они миновали лес, выехали к иссохшим полям. Кайло смотрел на трещины в земле. Сейчас в них, может, и не было ничего страшного, но если так будет и весной… Какая его забота? Кайло не знал, но твердить себе «это не мое дело» ему порядком надоело. — Ее Хан привез. Откуда-то из-за Джакку, насколько я знаю. Я редко бывал здесь в последние годы, если честно, видел ее всего пару раз. Только хоть убей, не поверю, что эта девчонка могла обернуться таким страшилищем. Дэмерон все еще хрипел, то и дело хватаясь за повязку на горле. Кайло скептически хмыкнул и скривился. Тонкий ожог все еще болел — без сомнения, останется рубец. Одним больше, одним меньше — разницы, впрочем, не было. Пару дней Кайло не покидал комнаты, из которой никто больше не предпринимал попыток его выгнать. Слуги шептались за стенами — вот, явится господин Скайуокер, и потолкует с бесстыдным черным колдуном, невесть для чего явившимся. А раз господин Дэмерон сам покуда не выгонял — значит, есть на то причины. Не то, чтобы черни не было любопытно. Но страшно им тоже было, и страх перевешивал любопытство. — Так или иначе, а где она есть — то только Люк тебе скажет, никто другой. Не знаю подробностей, знаю только, что весь Альдераан… — Ага. На камне написано. — Вроде как всего, чему у Люка выучилась, ей для дела достало, а чтоб его пережить — уже нет. Кайло спешился у конюшни. Мальчишка — из тех, которых господа предпочитают и в лицо не запоминать — уже бежал со всех ног, чтобы забрать, напоить и вычистить его вороного мерина и рыже-белую кобылу Дэмерона. По привалился к покосившемуся деревянному столбу. — Что за дело? — спросил Кайло, снимая с лошадиной морды узду. — То только вам, колдунам, понятно. Года три назад скотина в округе мерла, чума ходила и вода в колодцах стала мутная и вонючая. Про воду — как сейчас помню, чума особенно разойтись не успела, погасла сразу почти. Вот как девочка ушла в лес и сгинула, так все и прекратилось. Ты мне вот что скажи: для чего ей изводить округу, которую сама же и спасла? — После смерти люди иногда переосмысливают свою жизнь, — пожал плечами Кайло. Дэмерон вдруг оживился, вскинулся, свистнул через пальцы. Кайло передернуло — он не верил, что никто не рассказывал знатному господину о том, что грязные руки в рот совать негоже — без всякой чумы скрутит, и никакой лекарь не спасет. — Девочки, пойдите сюда! Две черноволосые служанки, спешившие по своим делам, замерли, недоуменно переглянулись и подошли. — Да вы не волнуйтесь. Господину чародею бы только на личики ваши прелестные глянуть. Девушки — сестры, скорее всего — снова переглянулись, и, как одна, растерянно уставились на Кайло. Он наклонился, в последний момент передумал ухватить ту, что была повыше, за подбородок, и повертеть ее лицо, чтобы удобнее было рассматривать. Почти сошедшие оспины были видны и без того. Размер и расположение следов смутили Кайло. Следы обычных болезней выглядели не совсем так. Такие он видел разве что в детстве. Не прощаясь ни с Дэмероном, ни с растерянными девушками, он рассеянно погладил коня и пошел к дому, на ходу сбрасывая широкий плащ. Тот почему-то мешался под ногами, хотя сколько Кайло себя помнил, с такой проблемой он не сталкивался.***
Кайло вовсе не собирался оставаться здесь надолго, но все равно собирал ее вещи в беспорядочную кучу, намереваясь позже избавиться от всего этого хлама. Он снял со стены меч, принадлежавший еще деду — он не имел ни малейшего понятия, что оружие могло бы делать в ее комнате. Немного подумав, повесил обратно. Это была его комната. Выгреб из гардероба ворох платьев. Ему не нужно было их рассматривать. Тем не менее, он все равно теперь знал — она предпочитала те, что попроще. Пышные, из атласа и парчи, были практически нетронуты, ткань нигде не растянулась и не зацепилась, как неизбежно произошло бы с чем-то, что носили. Было белое в мелкий зеленый цветок, на подоле которого обнаружилась крошечная обугленная дырочка — наверняка случайная искра из костра. Кайло показалось, что оно все еще сохранило запах дыма. Было очевидно, что всему она предпочитала штаны и свободные рубахи — края рукавов на большинстве из них были запачканы чем-то, напоминающим масло. Похоже, она нередко бывала в кузнице. В дальнем углу, старательно сложенное и спрятанное, обнаружилось совершенно непотребное тряпье, хранившее на себе частицы песка. Кайло узнал шарф, каким пустынники обматывали себе головы. Не решилась выбросить то, в чем ходила у себя на родине? Середина ночи застала Кайло за перелистыванием журнала, в котором ничего не было написано — несколько слов на первых страницах, которые не несли в себе никакого смысла. Проба пера, не более. Кайло вдруг захотелось взять ее за руку, в которой она тогда сжимала перо, и направить, показать, как нужно — почерк был ужасным. Зато каждая страница была переложена высушенными цветами, которые он, наученный горьким опытом, не рисковал трогать. Свеча догорела и погасла с шипением, последние искры захлебнулись в расплавленном воске. Кайло понял, что ничего уже сегодня не выбросит.***
Ему некуда было деться от нее в собственной комнате, ему некуда было деться от нее в собственном сне. Она и Лея были в штанах и рубахах, обе подпоясаны широкими шелковыми поясами. Его мать никогда особенно не увлекалась фехтованием, но считала, что должна на всякий случай уметь все. Девчонка явно побеждала. Естественно, она была моложе, и наверняка сначала училась у Люка. Щеки ее раскраснелись, а на висках блестели капельки пота. Матушке все же было, что ей противопоставить. Кайло не должен был смотреть на Лею. С другой стороны… Прошлое прошло, кроме как смотреть, ничего с ним сделать он не мог. Когда луг за поместьем померк и растворился, он разочарованно вздохнул. Однако следующая сцена… Теперь девчонка стояла перед семейным портретом. Комната была темной, без единого окна. Кайло узнал библиотеку. Действительно, девчонка прижимала к груди какую-то книгу. Скоро она положила ее на ковер, и Кайло задохнулся от возмущения, а когда она ловко вскарабкалась на полку, подтянувшись на руках, он не сдержался, окрикнул ее. Разумеется, без толку. Она потянулась к холсту, будто зачарованная. Пальцы ее замерли на щеке написанной маслом копии Кайло… Бена. Ему было шестнадцать тогда. Почти полжизни назад. Художник ничего не стал приукрашивать — выражение лица у парня, стоящего между матерью и отцом, было крайне угрюмое. Тогда он перебрал в уме множество вещей, которыми мог бы быть занят вместо того, чтобы позировать. Кайло бы десять раз подумал прежде, чем касаться кого-то, кто вот так смотрит. Зачем-то он сам теперь вскинул руку к своему лицу, будто сквозь годы, расстояние и холст чувствуя ее осторожное, невесомое, но оттого не менее обжигающее касание. Ее пальцы скользнули над бровью, пробежались по черным мазкам волос. Замерли на кончиках ушей. Она вдруг прижала ладонь к губам, фыркнула, как чихающая кошка. — Ага, очень смешно, — вздохнул Кайло. Проснувшись — снова до рассвета, Кайло поспешно прогнал идиотскую улыбку, которая, как он чувствовал, прокралась на его лицо. Пошарил рукой в поисках зеркала, чтобы убедиться, что совершенно точно от нее избавился. Его ревность вдруг показалась ему нелепой, смехотворной и постыдной. Зачем-то он еще час методично убеждал себя, что имеет на нее полное право.***
Кайло сидел напротив обелиска на собственном плаще и, тщательно проверив начерченный заранее магический круг, ждал. Солнце уже было почти в зените, но ему казалось, что оно ползет по небу гораздо медленнее, чем полагается. Кайло думал, что она появится за спиной, но ошибся — воздух сгустился, пошел раскаленным маревом прямо перед ним. Призрак обошел магический круг, изучил самым обстоятельным образом. Она клала ладони на невидимый барьер, даже принюхивалась зачем-то, и в конце концов посмотрела на него с усталым осуждением, как на ребенка, который в очередной раз попадается за кражей варенья из кладовой, но упорно не желает извлекать никаких уроков из происходящего. Кайло вежливым жестом указал ей на место прямо перед собой. Она заинтересованно вскинула редкие белесые брови — зрелище было откровенно жутковатое, но Кайло замечал только глаза. Почти те же самые — только некогда они были ореховыми и не светились, как догорающие угли. Она присела, подобрав под себя ноги, тлеющие белые лохмотья растеклись вокруг нее лужей, смялись там, где упирались в солевой барьер. Ей было любопытно, что дальше. — Рей. Она не ответила, только подалась вперед. — Значит, ты сделала это за них на этот раз, верно? Призрак продолжал смотреть, выражение глаз едва заметно изменилось. Это было похоже на скептицизм. Недоверие. — Почему ты здесь, Рей? В чем дело? Она опустила взгляд. Поразмышляла о чем-то. А потом снова посмотрела прямо на него, и в уголках ее глаз он заметил крошечные искры. — Одна. Кайло рвано вдохнул. Одна из искр сорвалась, покатилась по обожженной щеке. Воздух застыл, будто и он не мог преодолеть солевого барьера. Может, весь мир теперь замер. — Ты не одна, — сказал он хрипло. Глаза жгло — пусть не от огня, а вовсе наоборот. Он посмотрел вниз. Она неуверенно раскрыла ладонь, протянула — медленно, нерешительно. Сквозь тонкие трещины на некогда нежной коже вырывался оранжевый свет. Огонь. Кайло знал, чем это закончится, но непреодолимая жажда принять то, чем она решила поделиться, овладела всем его существом. Для жажды этой не нашлось ни одного достойного соперника в его душе — боли он давно разучился бояться, а ненависть и ревность отказывались разгораться, как бы он ни старался их раздуть. Он стянул перчатку, ставшую вдруг неимоверно тесной — пальцы никак не хотели выскальзывать из черной кожи, рывок показался ему слишком резким из-за приложенных усилий. Его рука потянулась навстречу ей. Он почувствовал, как ладонь пересекла барьер. Он не задумался ни на секунду — было уже поздно. Перед глазами пронеслось гораздо больше, чем можно вместить в какую-то пару секунд. Вечность, которая каким-то странным образом уместилась в четыре удара сердца. Дорога ее жизни была сухой и неровной, полной лишений, но освещенной неуемной силой духа, постоянной надеждой на лучшее. Надежда была вознаграждена ненадолго — под конец дорога ее жизни резко свернула в благоуханные безмятежные сады и оборвалась в темноте, холоде и одиночестве. Вечности было слишком много для несправедливо короткого пути, который открылся взору Кайло. Оборвал эту вечность крик. То был не крик Кайло, хотя обожженная ладонь тут же заявила о себе острой болью. — Бен! Кайло вздрогнул, как от удара, повернулся на голос. Старик опирался на палку одной рукой, другую он вскинул, сотрясая воздух невидимой силовой волной. Рей яростно вскрикнула, но когда Кайло снова развернулся к ней, ее уже не было.***
Кайло менял повязку практически не думая. Ему просто надо было делать что-то, чтобы не смотреть на Люка. Может, чуть раньше он устыдился бы под осуждающим взглядом голубых глаз старика. Но не теперь. — Проклятие Сидиуса вернулось… — Ты всегда этого ждал. А потому она пришлась весьма кстати, верно? — Нет. Ты, впрочем, можешь думать, что хочешь. Кайло мало что помнил о проклятии старого колдуна, крепко обозлившегося в свое время на деда. Только едва заметные следы болезни на лице матери, которые совсем исчезли прежде, чем ему исполнилось десять. Помнил он мало, но слышал много — те, кто застал это время, без содрогания и иначе, как вполголоса, о «времени тьмы» не говорили. Люк… Люк много говорил о том, что Кайло «должен быть готов». Что бы это ни значило. Дядюшка вздохнул, Кайло услышал, как заскрипел под ним низкий табурет. Вещи Рей все еще были беспорядочно разбросаны вокруг. — Удобно вышло. Сначала я даже пожалел, что не поздравил вас вовремя. Она сразу была правильной, ее не нужно было «исправлять». — Бен… — Не Бен. Впрочем, думай как тебе хочется. — Спасибо за разрешение. И как, племянник, нашел, что искал? Стал счастливее? Кайло обернулся, оперся спиной о стол и сложил руки на груди. Попытался придумать что-нибудь короткое, емкое и едкое, но злость взяла верх. — Вроде того. Мастер чему-то, да научил, хотя оказался сумасшедшим садистом, уверенным, что боль телесная укрепляет дух, а страдания моральные — прекрасный стимул не останавливаться в стремлении к совершенству. Впрочем, действительно убить он меня не пытался. Люк выдержал его взгляд, своего не отвел, хотя было видно — это стоило ему огромных усилий. — Я тоже не пытался. — Этот твой обряд подавления тьмы переживает в лучшем случае один из пяти, Люк. — В тебе ее было слишком много. И ты родился сразу после… Я думал, ты со временем поймешь. Никто бы не хотел, чтобы это повторилось. — Но это все равно повторилось, и без всякого моего участия. Как удачно вам, однако, подвернулся новый ребенок — такой светлый, что можно ослепнуть, верно? Люк молчал, тяжело опираясь локтями на колени. Он будто постарел еще лет на десять. Кайло же не мог сдержать слов, которых минуту назад в его голове даже не было. — Я видел. Одинокая полуголодная жизнь, паршивая работа за паршивую еду, годы несбыточных надежд — и вот, пожалуйста, обретение семьи, да не простой, а… Конечно, несколько лет в тепле и ласке — и она почти не сомневалась, что согласна заплатить такую цену. За вас, за остолопа-управляющего, сотню незнакомых крестьян и черт знает, кого еще. — Воистину, тебе всегда удавалось вывернуть все наизнанку. Я до последнего надеялся, что… — Что ж сам не пошел? — Твой дед заплатил своей жизнью, чтобы остановить это в прошлый раз. А я — почти всеми своими силами. Я не смог ее нагнать — не достало сил пробиться сквозь охранные чары. — И поэтому ты даже не забрал ее, чтобы похоронить? — Я несколько раз пытался найти пещеру снова. Не могу. Кайло расслабился. Бездумно посмотрел на перемотанную ладонь. Ему вдруг показалось очень глупым то, что много лет он просыпался с застрявшим в горле криком, видя во сне этого человека с занесенными над ним руками, из которых рвался ослепляющий свет. — Что же, Люк… Правильное дитя, неправильное дитя — разницы, оказывается, нет. С правильным ты обошелся куда хуже в конечном счете. — Она сама это выбрала. — И твои трогательные речи про «оставь страх, ты все преодолеешь» тут, разумеется, ни при чем. — Всегда приходится чем-то жертвовать, Бен. Они долго смотрели друг на друга. Солнце успело зайти, однако воздух в комнате по-прежнему был горячим. Окно было открыто, но ситуацию это ничуть не улучшало. Бен ушел, не сказав ни слова. И не взял с собой ни сумки с колдовскими реагентами, ни меча. Оставил он и стеганую кирасу, и плащ — да нужны ли они были в этой духоте? Люк встал, рванул было следом, но остановился, осел на каменной пол, обессиленно привалившись к стене. Едва войдя в конюшню, Бен понял, что совершенно зря сюда пришел. Там, куда он собирался, конь ему ничем не поможет. А потому он просто подошел к нему, прижался лбом к жесткой шерсти на морде и постоял так какое-то время. Застав же на улице Дэмерона, не иначе, собиравшегося навестить под ночь какую-то крестьянку в деревне, Бен хлопнул его по плечу. — Если будешь плохо о нем заботиться, я придумаю, как испортить тебе жизнь, так и знай. — О ком? Бен не ответил — но знал, что скоро Дэмерон и сам сообразит, что к чему.***
Обречённо скользит одинокая лодка Сквозь холодные воды бесконечной печали Только небу известно всё о нашем сиротстве И о боли, что связана клятвой молчания
Ему нечего было бояться здесь. Если уж на то пошло, бояться следовало его. Сила все еще была с ним. Узловатые перепутанные ветви над головой практически сливались с черным небом — ни луны, ни звезд было не разглядеть, но Кайло шел без огня. Он почти ничего не видел, но от глаз здесь все равно было бы мало толка. Ориентиры бы путались, пространство искажалось, он выходил бы на одно и то же место десятки и сотни раз, даже если бы выбирал сотни разных направлений. Было всего два условия — знать, куда идешь, и действительно хотеть там оказаться. Первое выполнили бы единицы, второе — и того меньше. Но Бен хотел. Спотыкался, проваливался, цеплялся за колючие кусты, ссаживая кожу на руках — и все равно хотел. Должно быть, рубаха его уже была изорвана напрочь. По ощущениям, он шел уже целую вечность, но рассвет не собирался наступать. Уханье совы он слышал в последний раз несколько часов назад, волчий вой — чуть позже. Никого не было вокруг, ни один зверь, будучи в своем уме, не приблизился бы к незримой границе, которую Бен давно пересек, а звери очень редко бывают не в своем уме. Кроме того, здесь было холодно. Действительно холодно. Бену начало казаться, что его путь и вправду будет вечным, но он решил, что не видит в этом ничего ужасного. Именно в этот момент мертвые кривые деревья расступились перед ним, пропуская к черному провалу в скале. Он оказался упрямее. Под синевато-серыми сводами было неожиданно светло, хотя определить источник света возможным не представлялось. Это было самое пустое место из всех возможных. Похоже, в этот раз повторения истории можно было не ждать. Ничего больше не таилось здесь, ожидая возможности черной отравой разлиться в земле, расползтись по спутанным под землей корням, просочиться в реки и ручьи. Она выжгла все своим светом. Слишком ярко горела. Даже теперь кости в истлевших обмотках словно бы еле заметно светились. Бен обессиленно рухнул перед ней на колени. У него не было ничего, что полагалось бы иметь при себе колдуну, желающему избавиться от призрака. Ни соли, ни огня. Огня с нее было достаточно. Он коснулся пальцами белой кости. У нее были выразительные скулы — это и прежде было заметно. Под пальцами он ощутил жар разгоряченной кожи. Бен осторожно подтянул ее, уложил к себе на колени. Тлеющие угольки глаз невидяще смотрели в пустоту. Преодолев непонятно откуда взявшуюся робость, он прижал ее к себе так близко, как только мог, не обращая никакого внимания ни на запах паленой кожи, ни на тот факт, что эта кожа — его. — Ты справилась. Не будет больше ни чумы, ни отравы, и скотина… О, сколько угодно скотины, я видел, — доверительно шептал он в ее волосы, пахнущие полем и ветром, и, может, пеплом самую малость. — Ты отдала для них все, но не нашлось никого, кто отдал бы что-то тебе, да, Рей? Во что ты верила? Чего ждешь? Маленькая ладонь погладила его по спине, пальцы слабо сжали плечо. Он отстранился, чтобы видеть широко распахнутые ореховые глаза, бледные веснушки на едва тронутом загаром лице, самую искреннюю улыбку из всех, какие он только видел. Он запустил пальцы в ее мягкие каштановые волосы. — Бен, — только и сказала она, и этого было гораздо больше, чем достаточно, чтобы не задумываться о том, найдут ли теперь и его кости хоть когда-нибудь. А потом она подалась к нему, коснулась его губ своими. Влажными и прохладными.
