Его предрассудки

— Бакуго, мне нужно пройти. Кацуки даже не повернулся в сторону говорящего. Он сидел в кресле самолёта, с каждой секундой приближающего учеников к дому, заложив руки за светлую колючую голову, всем своим видом демонстрируя непоколебимое превосходство. Согнутые локти, покрытые лёгкими ссадинами, выходили за пределы спинки светло-синего кресла, и редкие снующие по салону самолёта недогерои вроде Мидории, который зачем-то уже третий раз за полёт удалялся в уборную, были вынуждены с испугом тесниться в проходе, изгибаясь на уровне поясницы, чтобы избежать гневного столкновения с Бакуго. С того дня, как одноклассники вместе со Всемогущим расправились со злодеем на башне Айострова, он был чрезмерно вспыльчив даже для самого себя. Досталось и Киришиме, который случайно во время сбора вещей прихватил к себе в чемодан чёрную футболку Кацуки; тогда Бакуго испепелил его сборник с наклейками, посвящённый самым известным и сильным героям современности. Шокированный красноволосый с отчаянным удивлением смотрел, как плавятся лакированные картинки, которые он собирал несколько лет, лимитированный Всемогущий на золотом фоне уже догорал, когда Бакуго, не обронив ни слова, равнодушно покинул комнату. Теперь Киришима сидел в противоположном конце самолёта, обиженно сложив руки на груди, и изредка кидал рассерженный и немного обеспокоенный взгляд на (бывшего) товарища. Рядом с Бакуго сидел затихший Каминари, который, несмотря на свою удивительную недалёкость, так же, как и остальные, понял, что какое-то время Бакуго лучше не беспокоить. Это понимали все. Все, кроме одного человека, который сейчас стоял посреди прохода, слегка упираясь корпусом в вызывающе торчащий светлый локоть. Кацуки цыкнул про себя и повернул голову к иллюминатору. Этот ублюдок Тодороки постоянно игнорирует его слова, смотрит сквозь, как будто его, Кацуки, яркого и сильного, просто нет или будто он, Бакуго, талантливый и неоспоримо первый во всем, ничего не стоит, даже того, чтобы в бою с ним выкладываться на все сто. Гранд Зеро отплатит зазнавшемуся идиоту той же монетой, скрипя зубами и обращаясь к остаткам своего самообладания, он будет игнорировать Шото и во что бы то ни стало поставит его на место. Бакуго даже не знает, что бесит его больше: игнорирование его персоны или внезапное внимание со стороны двумордого. Тогда же, на крыше башни, после окончания боя, изрядно потрёпанный Тодороки повернулся к Бакуго и мягко улыбнулся, радуясь то ли наступившей победе, то ли тому, что у них, как заметил Киришима, наконец-то получилось неплохо поработать в команде. Левая половина приталенной, теперь уже серой рубашки, была выжжена огненной причудой, и когда Бакуго повернулся, почувствовав на себе чей-то цепкий взгляд, первым, что он заметил, были перекатывающиеся под кожей мышцы и тяжёлое сбивчивое дыхание. Он, слегка оторопев, поднял глаза выше и увидел скромную мягкую улыбку, которая теперь уж точно была нацелена на него, а не в пустоту. Тогда внутри снова вскипели ненависть, злоба, но вместе с ними было какое-то едва уловимое пугающее ощущение приблизиться. И не для того, чтобы разбить лицо ударом справа, и не для того, чтобы наорать и снова увидеть совершенно спокойные, вдумчивые гетерохромные глаза. Бакуго не хотел думать над природой этой тяги, она казалась ему до ужаса неправильной и дикой, он искал объяснения не в ощущениях, а в рациональном рассуждении, которое вскоре привело его к мысли о том, что Тодороки просто несносный тип, несноснее и противнее всех остальных, и оттого вызывающий такие странные и противоречивые чувства. Бакуго никогда не давал своим мыслям о сближении продолжения, он просто перерубал их на корню, оправдываясь глухой ненавистью к своему главному оппоненту на пути героя. — Наверное, он заснул, — едва слышно прокомментировал Тодороки и занёс ногу, чтобы пройти дальше. В этот момент все в самолёте, до этого с испугом наблюдавшие и ожидавшие громкой развязки, замерли. Корпус Тодороки двинулся вперёд, и локоть Бакуго, не ожидав такого непринужденного сопротивления, скользнул по форме одноклассника, прошёлся по ткани футболки, зацепил край кожаного ремня и повис во внезапно обнаруженном покое. Ноги Тодороки как ни в чем не бывало несли своего хозяина к двери в конце прохода, за которой ожидали конец полёта Всемогущий и ещё пара про-героев, также решивших покинуть остров. Денки, который первым должен был попасть под горячую руку Кацуки, вжался в синее кресло, почти сливаясь с ним по цвету. Тишина затягивалась. Так и не получив развязки, несостоявшийся конфликт Бакуго и Тодороки завершился, и все облегченно вздохнули, возвращаясь к повседневному обсуждению. Расслабившийся Каминари отвернулся к окну, игнорируя Бакуго. «Похоже, действительно заснул», — подумал он, разглядывая слоящиеся по небу облака. Если бы он всё-таки взглянул на Каччана, то точно бы ужаснулся — его лоб был покрыт лёгкой испариной, мышцы рук подрагивали, а стиснутый рот плохо маскировал раздражение, волнами исходящее от внешне недвижимого Бакуго. Мысли ворохом метались в голове, Кацуки мог поймать только одну из них, отметая все остальные, чуждые и нежелательные, он игнорировал странное жжение на коже локтя, кровь, прилившую к щекам, и сосредоточился только на одной, единственно верной эмоции в данной ситуации — гнев. «Этот зазнавшийся кусок разноцветного дерьма точно пожалеет, что родился на свет».

***

Самолёт приземляется в Японии по расписанию вплоть до указанных в билете минут. В чистом, недавно отстроенном аэропорту учеников встречала пара сопровождающих. Ни одного знакомого лица среди них не было: серьёзный темноволосый клерк, явно занимающий должность в каком-нибудь бухгалтерском отделении Геройской академии, нервно посматривал то на наручные часы, то в свой телефон, словно прибытие студентов было расписано посекундно, рядом с ним радостно переминалась с ноги на ногу странно улыбающаяся девушка, больше похожая на обезумевшую фанатку, чем на представителя престижного учебного заведения; розовые кислотные волосы и яркий макияж не подходили её бледному перевозбуждённому лицу, одежда сидела мешковато, будто сняли с другого человека; глаза закрывали тёмные очки, руки были в перчатках, виднелись только кончики пальцев — весь её образ был каким-то двуличным и неестественным. Однако, как только она открыла рот и до ребят донеслась лёгкая, заливистая, полная дружелюбия речь, все сомнения насчёт подозрительности девушки отпали: — Рады снова видеть вас целыми и невредимыми! — Она легко толкнула стоящего рядом мужчину, отрывая того от телефона. — Мы слышали о том, что с вами случилось на Айострове! — голос был полон искреннего сочувствия. Бакуго презрительно свёл брови: он не верил, что люди могут быть эмпатичными ко всем вокруг безо всякой на то причины — такая манера казалась ему наигранной и дешёвой, но некоторые его одноклассники были другого мнения. Мидория принялся воодушевлённо утешать незнакомку, уверяя, что никто серьёзно не пострадал, попутно замечая, что с ними был сам Всемогущий, и уж он бы точно не допустил чего-то плохого. Быстро и немного скучающе кивнув ему в ответ, девушка наконец-то представилась: — Я Юда, представитель руководства, рядом мой коллега и по совместительству водитель вашего автобуса Ямамото! У нас для вас столько новостей относительно вашей учебы! — радостно светилась она. — Юда, поубавь пыл, — укоризненно заметил Ямамото. Девушка несколько задумалась, притихла и весь свой последующий рассказ изложила кратко и почти без эмоций, попутно пожимая всем руки и расспрашивая о самочувствии. Как оказалось, скоро в Юэй появится новый учитель, который будет вести у них курс контроля причуды, а именно её эмоциональной составляющей, занятия будут носить экспериментальный характер и проходить раз в неделю. Киришима искоса окинул Кацуки многозначительным взглядом, будто ему больше остальных не хватало такого курса. Заметив немой укор одноклассника, уже изрядно взбешённый, Бакуго от протянутой руки отпрянул, когда до него наконец-то дошла очередь: — Я не жму руки кому попало, — коротко бросил он и отвернулся. Все происходящее походило на дебильный спектакль с бесталанными актёрами и плохо прописанным сценарием. — Как тебе не стыдно, Качча-ан! — протянула Ашидо и обратилась к Юде: — Простите его, он в последнее время не в себе, да и вообще он всех девчонок сторонится, — она хихикнула. Провокация сработала отлично — Бакуго рывком схватил ошеломлённую Юду за руку и демонстративно сжал её, обращаясь к Мине: — Я никого не сторонюсь и не боюсь, рогатая! Юда только удивленно повела бровью, чувствуя, как суставы на руке сжимаются под напором Бакуго, и шершаво, едва заметно водя большим пальцем по чужой коже.

***

Общежитие встретило жильцов приятной тишиной, запахом чего-то так быстро ставшего родным. Когда не было наказанных за мелкие провинности, порядок в здании организовывал сам университет, даже в отсутствие жильцов в общих комнатах проводилась регулярная уборка. Сейчас ступать на чистый пол гостиной и ловить закатные лучи солнца, просачивающиеся через до блеска начищенные окна, было невообразимо приятно и уютно. Ожидаемо первой молчание нарушила Ашидо, которая даже после совместного четырёхчасового перелета была полна энергии и желания проводить время с друзьями. — Давайте закатим вечеринку в честь возвращения! — весело предложила она, обнимая Урараку и Мидорию за плечи, которого только-только начала отпускать тошнота после перелёта. Когда под конец полёта Очако робко подошла к Изуку и тихо поинтересовалась его самочувствием, все обратили внимание на зелёный цвет лица Мидории, и вопросы о причинах столь частого посещения уборной отпали. Всю дорогу до общежития Урарака наивно вертелась около объекта своего воздыхания, постоянно всем своим видом предлагая помощь и участие, с лица Деку в это время медленно ушел болезненно-зелёный оттенок, а щеки заалели. Даже слепой мог бы заметить в этих двоих просто эталонную сладкую парочку, до тошноты приторную и мимимишную, только почему-то, как казалось Кацуки, это замечал только он. «Да пососитесь вы уже», — осознание собственной проницательности приободрило его, цыкнув, Бакуго отвернулся и, ухватив сумку с вещами, гордо зашагал к себе в комнату. Разложив немногочисленные вещи, Кацуки посмотрел в окно. Солнце опускалось за горизонт, через ветки густых деревьев пробивались ещё жаркие косые лучи света. Лето подходило к своему очередному концу — это чувствовалось по тому, как быстро ночью тепло уходило из земли и как скупо закатное солнце делилось своим теплом с миром. Послезавтра начнётся новый семестр обучения в Академии, и что бы сегодня ни задумала Ашидо, Бакуго не хотел присутствовать среди ликующих и больше обычного раздражающих одноклассников. Он собирался привести свои мысли в порядок, скрупулёзно разложить их по полочкам и, если понадобится, уничтожить всё, что давало странные сбои в голове, чтобы начать новый виток учёбы без лишних балластов и полутонов. Бакуго рухнул спиной на кровать, раскинув руки, и стал прокручивать все события, произошедшие с ним за каникулы. В своём рефлексировании исключал он только эпизоды с Тодороки из-за явной ненадобности и незначительности. Вдруг перед глазами всплыло шокированное лицо Киришимы, в сознании возник образ догорающего, обёрнутого в обложку журнала, собственные трясущиеся руки, ещё покалывающие от недавнего использования взрыва. Стыд. Бакуго так не любил это чувство, потому что оно означало, что он допустил ошибку. Стыдиться можно только промахов, чего-то неправильного и чего-то ошибочного. Хоть мало кто мог так подумать, но Кацуки умел признавать свои ошибки, он знал, что только после их исправления можно выйти на новый уровень, шагнуть на следующую ступень, не зацикливаясь на прошлом. Он чертыхнулся и полез за телефоном. Нахмурив брови, он стал пролистывать Ebay в поисках кретинского сборника наклеек. Пять минут поиска увенчались успехом: какой-то чудак продавал почти заполненный журнал, в котором отсутствовала только легендарная лимитированная наклейка со Всемогущим, за пятнадцать тысяч иен. От удивления Каччан вскинул брови, но тут же открыл диалог с продавцом. Без этого журнала извинения перед Киришимой будут неполноценными, а Бакуго был лучшим во всем, в том числе и в дружбе, даже в такой неоднозначной вещи. Размышляя, где можно найти недостающий элемент коллекции, он закинул рюкзак на одно плечо и пошёл по адресу, оперативно высланному ему в чате.

***

Когда Бакуго возвращался в общежитие, сумерки давно поглотили город. В общей гостиной на первом этаже уже начинались приготовления к весёлому времяпрепровождению: Мина командовала неловко снующими Каминари и Минетой, накрывавшими стол, Мидория в компании Очако носил стулья из соседних комнат, Джиро подключала колонки к сети, Рикидо Сато, насупившись, на радость оставшихся под впечатлением от его кулинарных навыков девочкам нёс в руках свежеиспеченные сладости, Иида, сложа руки на груди, неотрывно следил за нерушимостью общей дисциплины одноклассников, остальные тихо сидели на диване, иногда выполняя решительные просьбы розовокожей. Тодороки и Киришимы в гостиной не было. Бакуго, игнорируя компанию и теперь уже отругав свою проницательность (он всё-таки заметил отсутствие Половинчатого), двинулся к лифтам, как вдруг дорогу ему преградили ненадолго освободившиеся от поручений Денки и Минета. Их глаза светились подозрительным огоньком, рты растянулись в улыбке, а руки убраны за спину. — Ба-ку-го, — протяжно начал довольный Каминари, — у нас есть то, что добавит огоньку этому вечеру. Голова Минеты нервно задергалась, он жадно бросал хитрые косые взгляды куда-то в сторону девочек, споривших о том, какие бокалы лучше подойдут для импровизированной вечеринки. Бакуго сжал лямку рюкзака и процедил: — Неинтересно. Тут Виноградик начал медленно вытаскивать руки из-за спины, и взгляд Кацуки зацепила стеклянная бутылка, бурое содержимое которой загадочно отражало свет ламп на потолке гостиной. — Мы напоим девчонок… — начал Минета, но его рот тут же наполнился слюной, он подавился и дал Каминари договорить фразу: — Ииде скажем, что это кола, он всё равно ее не пьёт, видите ли, там много сахара… Мы славно отметим начало учёбы, — парень подмигнул, и тут же его улыбка спала, когда лицо Бакуго исказила злобная гримаса. Почему-то бестолковость и извращенность мыслей, которые, в общем-то, и так всегда сопутствовали Каминари на протяжении всей учебы, в этот раз выбесили Кацуки больше обычного. Ему претила любая мысль о веселье, пока в голове всё казалось таким неупорядоченным и откровенно мешающим нормальной, рутинной жизни. — Вы… Вы… Чертовы идиоты!!! Не тратя время на ожидание ответа, Бакуго рванул к лифтам, оставляя непутёвых одноклассников позади. Теперь к ним были прикованы взгляды всех находящихся в комнате. Кацуки победно хмыкнул: он эгоистично надеялся, что бутылки в руках ребят не останутся незамеченными и что вечер, к которому те двое решили добавить «огоньку», пройдёт ужасно скучно и пресно. Кацуки зашёл в приехавший лифт, створки за ним уже начали закрываться, отделяя блондина от надоедливой компании, как вдруг в последний момент в кабинку лифта просочилась чья-то нога. Ощущая покалывания в ладонях, Бакуго повернулся к наглецу и опешил. Перед ним, немного запыхавшись и вжавшись в пол от волнения и робости, стоял Мидория. Он боязно протянул руку с единственной причиной, по которой Бакуго так и не решился атаковать бедолагу. — Откуда это у тебя? — он был зол на чёртова засранца Деку, вечно такого внимательного и заботливого по отношению к нему самому, будто Кацуки был слабым маленьким ребенком, постоянно нуждающимся в чужой опеке. Даже сейчас, когда они давно выросли, Мидория продолжал неотступно следовать за Бакуго, в любой неудобный момент так и норовя унизить того предлагаемой помощью. — Ну я же большой фанат Всемогущего… Когда увидел в продаже эти наклейки, то скупил сразу десяток, — Мидория переминался с ноги на ногу, но всё-таки решился протянуть руку с золотистой наклейкой Бакуго. Тот презрительно хмыкнул, выхватил раритет так дерзко, как он только умел, и отвернулся от собеседника.        — Проваливай. — Жаль, что у меня нет всей коллекции, я бы с радостью отдал её тебе, чтобы Киришима… — Проваливай!!! Створки лифта закрылись, оставляя Бакуго в долгожданном одиночестве.

***

Киришима был у себя в комнате. Он отходчивый, и Бакуго в нём это нравилось. Будь что-то иначе, они бы не смогли так поладить. Эйджиро был единственным, кто мог стойко переносить ярость Бакуго, да он в общем-то её даже не вызывал: покладистый и мирный характер, простая, открытая миру душа не бесили. Он был понятен и честен. Сам с собой и с ним, с Бакуго. В нём не было той закрытости, той отчуждённости, что была в двумордом, его взгляд всегда говорил за него самого. Прямо сейчас этот взгляд был восторженным, готовым простить все. — Кацуки… это было не обязательно, но я всё равно очень-очень рад! Киришима бросился обнимать друга, Бакуго стойко выдержал объятия как часть примирительного процесса. — Ты сегодня будешь отдыхать с нами? — с энтузиазмом поинтересовался Эйджиро. — У Денки и Минору кое-что есть для нас… Его глаза также засветились, руки с наслаждением перебирали страницы вновь обретенной ценности, пальцы поглаживали слегка помятую наклейку Всемогущего и соседнего рядом с ним Алого Бунтаря, Киришима улыбался искренне и честно. — Сейчас у них есть только проблемы. Бакуго устало пошёл к выходу, он хотел, чтобы этот день поскорее закончился. Его примирение с Эйджиро позволит ему и его совести сегодня спокойно отдохнуть. — Если ты не придешь, я обижусь, — сказал Киришима другу вслед и выкатил губу. Так по-детски, так наивно, но так действенно, что Бакуго снова начинает закипать. — Дважды в день я не извиняюсь! — зарычал Кацуки и словил на себе довольный взгляд Киришимы. Они оба знали, что он придет, хотя бы для того, чтобы убедиться, что вечер проходит уныло и Бакуго ничего не теряет.

***

«Кола» уже была разлита по стаканам, когда Эйджиро, по-дружески обвив рукой шею недовольного Бакуго, вошёл в гостиную. Он вопросительно взглянул на Каминари, тот, понимая назревший вопрос друга, подмигнул. Всё понятно без лишних слов: план с алкогольной вечеринкой всё-таки удалось воплотить. Как только Ашидо предложила устроить что-нибудь вечером, Киришима отвёл Каминари от разгорячившихся в обсуждениях и предложениях одноклассников и изложил свой план. Дескать, у него есть знакомый, которому уже месяц как стукнуло двадцать*, и он с лёгкостью сможет достать всё необходимое. Киришима уже предупредил товарища, тот согласился на авантюру, Каминари осталось только встретиться с ним около ближайшего супермаркета и закупиться горячительными напитками. Поделившись с довольным одноклассником контактами знакомого, он ушёл в свою комнату, чтобы закончить разбирать вещи. — Это будет крутой, по-настоящему мужской вечер, — напоследок воодушевляющее проговорил он. Иида сидел поодаль, не подозревая о жесточайшем нарушении дисциплины. Его отвлекали расспросами о ножных двигателях Тсую и Хагакуре, так же посвящённые в план. Польщённый внезапным вниманием к своей причуде, Иида воодушевленно зачитывал технические способности своих ног, пока ребята в предвкушении заполняли стаканы коктейлями. Один такой стакан с каменным лицом прямо сейчас опустошал Бакуго. Пусть он и не любил виски, особенно разбавленный колой, но выжать из протекающего вечера он хотел максимум удовольствия для себя, и почему бы ему не позволить себе расслабиться перед напряжённой учебой? Придурки вокруг него уже не так тревожили, он позволил теплу мягко прокатиться по телу и отдаться в голове приятной легкостью. Щёки девочек уже начали немного полыхать, к ним медленно, но верно приближались такие же покрасневшие Минета и Каминари. Урарака неловко прижималась к ещё более зажатому и словно боящемуся своего состояния Мидории. Токоями сидел неподвижно, к нему с соседних кресел внимательно приглядывались Серо, Сато и Кода, опасаясь, как бы тёмная тень не взяла контроль над их пьяным товарищем. Шоджи и Эйджиро мерились мускулами на руках, на них, оценивающе разглядывая свой хвост, периодически смотрел Оджиро, но он так и не решился вступить в сомнительное соревнование. Тодороки также присутствовал среди остальных, он сидел один на кресле, легко потягивая напиток за напитком из трубочки. Вот же высокомерный осёл, даже пить по-человечески как все не может. Бакуго мотнул головой, он запретил себе думать о половинчатом, потому что не хотел портить последние дни каникул нервотрёпкой. Но это было, считай, невозможно, потому что слегка покосившиеся глаза Тодороки то и дело устремлялись на всё больше и больше вскипающего Бакуго. Это. Смущало. Как будто двумордый за один вечер решил вернуть Бакуго все направленные сквозь него взгляды, будто этот идиот только сейчас по-настоящему сфокусировался на своём главном оппоненте на пути к герою номер один. Перед глазами начала нависать пелена опьянения: ощущения притупились, а жажда усилилась. Взор Бакуго уже секунд семь задумчиво сверлил пустой стакан, парень уже и забыл, кто заведовал алкоголем в компании и к кому нужно было обращаться за добавкой. Вдруг рядом возник Тодороки, в нос ударил запах спирта — кажется, двумордый не умеет пить и не знает своей меры. Он неловко открутил бутылку, которую достал откуда-то из-под стола, и приблизил наклонённое горлышко к стакану Бакуго. Только сейчас Кацуки понял, что беспрерывное наблюдение Тодороки даром не прошло, он заметил наполненный желанием взгляд и относительно быстро сообразил, чего же так хочет Бакуго. Чего же так он хочет? Парень, до которого помимо запаха алкоголя начал доходить и запах самого Тодороки, впал в ступор. Действительно, чего? Вот он касается дрожащей руки Шото, тянет к себе, заставляя того пьяно рухнуть. Тянется к его обмякшему телу, чтобы ещё и ещё (зачем-то?!) вдыхать этот странно притягательный коктейль ароматов. Кацуки хочет остановить свой поток отвратительно неправильных мыслей, но не может: он тоже выпил слишком много. Тогда тот рьяно вскидывает руку, толкая уже наполовину наполнившего бокал Тодороки и кричит так, чтобы перебить всех чертей в своей голове: — Пошёл ты, отброс сраный! Кто тебя просил мне помогать?! Тодороки смог устоять на ногах, оставшееся содержимое бутылки, выпавшей из его рук, растекалось на ковре под столом. Бакуго под удивлённые и расфокусированные взгляды затихшей толпы вышел на улицу. Уже сразу после того, как за ним громко захлопнулась дверь, смех и крики в гостиной продолжились — такое поведение уже никого не могло удивить или как-то отвлечь, тем более Минета под шумок умудрился схватиться за бюст Момо, получить от неё звонкую пощечину и под хохот окружающих стонать и хныкать, катаясь, сжав ноги в коленках, на пропитанном виски бежевом коврике.

***

На свежем воздухе думалось легче, холодок подступающей осени несказанно бодрил и вытеснял пьяные мысли. Бакуго сидел на ступеньках у входа, схватившись руками за торчащие волосы. «Это временно, это, блин, подростковое, это просто чёртовы гормоны», — повторял он как спасительную мантру. В голове всё ещё было это дикое, неестественное желание притянуть к себе двумордого, заглянуть ему в глаза, выбить из него хоть какое-нибудь подобие чёртовой искренности, тем самым победить, одолеть непоколебимую стену хладнокровия. Зачем вообще Бакуго это нужно? Какая нахрен разница, о чём там в глубине души думает и что чувствует этот придурок?! Кацуки хотел бы сейчас иметь какую-нибудь приятную милую девочку под боком, чтобы почувствовать рядом с ней естественное мужское влечение, чтобы перенаправить своё желание, жажду прикосновений на кого-то более подходящего для этой роли. Он перебирал в голове всех одноклассниц: вроде Яойорозу ничего, Кацуки мог себе представить к ней какой-то интерес, Урарака тоже, если бы не вела себя как влюблённая дурочка рядом с Деку. Бакуго скривился и тут же облегчённо улыбнулся. Если и есть что-то фундаментально крепкое, что-то, что способно вернуть ему землю под ноги и снова почувствовать себя в своей тарелке, так это ненависть и неприязнь по отношению к этому безвольному засранцу. Снова став собой без этих неуместных фантазий, став тем, кем Бакуго привык себя ощущать и знать, он расслабленно запрокинул голову назад, чтобы полной грудью вдохнуть бодрящий воздух мягко затухающего августа. И тут же опешил. Перевёрнутая, расплывшаяся в темноте мина Тодороки столь неожиданно появилась перед Кацуки, что тот вскрикнул, резко и почти успешно вставая со ступенек. Шото держал в обеих руках стаканы: один свой, с придурошной, совершенно несуразной бело-красной трубочкой, другой, по-видимому, его, Бакуго. Оба наполнены, и левая рука с напитком движется в сторону Каччана. — Ты так и не выпил, Бакуго, — как всегда спокойный, чёрт бы его побрал. Пошатывается. Как всегда смотрит сквозь, словно на другой конец города, будто хочет быть подальше отсюда, подальше от Кацуки. И Бакуго уже и не знает: то ли дело в выпитом, то ли в абсолютно раздражающей классической манере Тодороки именно так смотреть на всех вокруг. Свысока. Руки парня трясутся: то ли от опьянения, то ли потому, что он стоит с протянутым стаканом уже довольно давно. Сколько вообще он тут торчит? Как долго он делил с Бакуго дарующую спокойствие тишину? Как долго он пассивно отравлял его времяпрепровождение своим наглым, отвратительным присутствием? Кацуки был вне себя от ярости. Он схватил Тодороки за грудки и приподнял над собой, ещё больше увеличивая разницу в росте. Пофигу. Бакуго слишком долго контролировал эмоции, сейчас он даст себе сорваться, изобьёт полудурка до смерти, и никакие последствия в виде наказания Айзавы его не остановят. Тодороки выпускает из ослабевших рук принесенные стаканы, те звонко разбиваются о бетон, теряя своё пенящееся содержимое. За дверьми общежития громко играет музыка, слышны бесполезные просьбы Ииды успокоиться и сделать звук тише. Никто ничего не заметит и ничто не остановит Бакуго. Тодороки переводит взгляд с пустоты прямо на Кацуки. Взгляд цепляющий, слегка испуганный, почти что нежный (что за идиотский эпитет?!). Это раздражает Бакуго пуще прежнего, он припечатывает тело одноклассника к ближайшей стене и свирепо выдыхает ему в лицо: — Какого тебе от меня надо, идиот? Близость лиц пугает. Но этот страх подстёгивает быть решительней, Бакуго не должен чего-то бояться. — Ты нарываешься на драку? Не недооценивай меня! — срывается на крик, но благо музыка за стенкой, как и отчаянные мольбы Ииды, становятся громче. Лицо Тодороки окутывает страх. Неподдельный и честный. Вот она, его идиотская искренность, Бакуго наконец-то добился её! С ощущением скорой победы, Кацуки решает выбить из пьяного, потерявшего хватку в контроле себя Тодороки максимум искренних чувств. Он вытягивает лицо, чтобы сильнее приблизиться к Шото, так как инстинктивно понимает, что именно это и вызывает в двумордом такие сильные эмоции. Он подавляет что-то неправильное внутри себя, сейчас он непременно должен победить, и его гормональные, всё ещё отрицаемые им взрывы внутри тела ему не помешают. — Я убью тебя прямо здесь, — шепчет Кацуки уверенно и свирепо, и Тодороки слышит. Его зрачки пленительно расширяются. Бакуго отводит правую руку за спину, сгибая её в локте, оставляя левую для захвата на шее Тодороки. Замахивается, насыщая ладони нитроглицерином и внезапно, от озарения открыв рот, тормозит. Расширяются… Его долбанные зрачки расширяются, скрывая под собой разномастные радужки. Почему?! Страх, окутывающий двумордого, должен был превратить их в мелкие трясущиеся точки и заставить сердце половинчатого биться от притока к телу адреналина. Сердце бьётся, Кацуки левой ладонью чувствует дрожащий на шее пульс и отметает мысли о том, как это притягательно. Но зрачки Тодороки пугают. Спутанные волосы прилипли к вискам, губы приоткрыты, почти не видна радужка широко раскрытых глаз, он смотрит так жадно и возбужденно, так пьяно и одурманивающе… Бакуго не бьет. Он выпускает тело Тодороки из рук, чувствует, как кровь уходит из мозга куда-то вниз и… убегает. Быстро убегает подальше от этих глаз, от этого тепла и пульсирующей на шее жилки, чей ритм больно отдается в ладони. Убегает как последний трус, как слабак, не оборачиваясь и не понимая, от чего именно он так сильно стремится уйти. Голову опять заполняют картинки: вот он притягивает к себе разгорячённого Тодороки, упирается в него своим телом, в предвкушении заводит дрожащую руку ему за спину, чтобы сблизиться ещё больше… Тодороки в его фантазиях не сопротивляется, он ластится, как разноцветный бело-красный кот, подставляя своё тело под горячие ладони. Бакуго истошно рычит, с силой, которую обычно вкладывают в смертельный удар, он бьёт себя в грудь, чтобы хоть как-то замедлить колотящееся сердце, а потом направляет взрыв в ближайшее, едва укоренившееся дерево. Быстро вспыхивая, оно почти сразу гаснет: молодые растения горят нехотя и слабо, словно не хотят умирать, только начиная тянуться к небу. Бакуго небрежно хватается за волосы, грубо тянет их вместе с пьяными мыслями, переключая фокус ощущений на физическую, острую боль, и обессиленно падает возле тлеющих сучьев, закрывая глаза. Сознание очистилось телесными страданиями, всё, чего сейчас хотел парень, так это внепланового посещения кабинета исцеляющей девочки и многочасового сна. В общежитие он возвращается только через час, совершенно убитый и вымотанный эмоциональными перепадами. Угольки подбитого дерева уже потухли, когда, не приняв душ и не переодевшись, Бакуго вырубился на кровати своей комнаты.

***

Весь следующий день он отсыпался. Сон избавлял его от отравляющих мыслей, от проблем прошедшей ночи. Под вечер в его комнату постучали. Киришима неуверенно заглянул внутрь из-за приоткрытой створки, увидел мрачное, почти нечеловеческое лицо Кацуки и быстро прикрыл дверь. Больше в комнату к нему никто не входил. Засыпая, Бакуго мечтал о начале учёбы, которая бы вихрем занесла его в новый поток жизни — жизни в тренировках, уроках и победах, жизни, которая полностью удовлетворяла Бакуго. Последней мыслью его затухающего сознания была клятва больше не думать о половинчатой мрази, каким-то образом сумевшей с ног на голову перевернуть жизнь Кацуки. Он решил затоптать в себе все, что сам посчитает неправильным и постыдным, даже если потом всё так сильно подавляемое захочет выплеснуться из него стремительным потоком эмоций; он и с этим справится, точно справится. Несколько удовлетворённый таким долгожданным компромиссом, заключённым с самим собой, Кацуки наконец-то погрузился в сон.