Его предрассудки

Писклявая мелодия с присущей ей скоростью звука заполнила комнату, врезаясь в сознание Бакуго неохотно, лениво, слабо оттягивая неизбежное наступление первого сентября. За дверьми уже различались шаги: ученики спешили позавтракать перед новым учебным днём, кто-то совсем недавно проснулся и мчался со всех ног в ванную, чтобы привести себя в порядок, кто-то же, например Бакуго, вообще только-только раскрыл глаза и уже строил в голове наиболее успешный план действий в надежде не опоздать на урок. Кацуки одним ударом вырубил назойливый будильник, попутно отмечая, что вчера он его не заводил. На долгие размышления времени не оставалось: нужно было уложиться в десять минут подготовки, чтобы успеть выйти вовремя. В это время в гостиной, наспех убранной после недавней вечеринки, продолжалось силовое противостояние Шоджи и Эйджиро. Упёршись локтями в низенький столик, они стояли на коленях, пытаясь перевести руки друг друга в горизонтальное положение. За армреслингом ребят наблюдали те немногие ученики, кто уже выполнил свою утреннюю рутину. Иида, который не на шутку разозлился, узнав про секретный ингредиент «колы», иногда выкрикивал приободряющие речи, впрочем, почти сразу умолкал, чтобы сохранить образ обиженного старосты. Очако что-то шепнула Асуи на ухо, указывая пухленьким пальцем в сторону «битвы», девочки тут же захихикали: левая коленка ничего не подозревающего Киришимы упиралась в то самое бурое пятно на ковре, которое ребята то ли не смогли, то ли забыли оттереть. Подсохший за две ночи виски всё равно оставил свой мутный след на школьных брюках парня. Тодороки сидел в углу, немного поникший и отрешённый, на участливые расспросы Мидории он отвечал односложно и кратко: «Всё нормально» и «Просто голова болит». — Эй-эй! Так мы всё-таки пользуемся причудой?! — удивился Киришима, когда его ладонь стали покрывать все нарастающие и нарастающие рукоподобные конечности Шоджи. — Тогда я не собираюсь себя сдерживать! Затвердевание всё же не приблизило его победу, интерес и ажиотаж начинали нарастать, и среди наблюдающих кто-то решился сделать свою первую ставку: — Шоджи! — Нет, это будет Киришима! Видал, как он за лето подкачался?! — Какая разница, рук-то у Мезо всё равно побольше будет! Тодороки, глубоко вздохнув и не поднимая взгляд на галдящую толпу, подхватил сумку и пошёл к выходу. Только тогда остальные поняли, что время поджимало и было пора двигаться к учебному корпусу. Сверху начали спускаться вставшие позже студенты, вскоре и после них гостиная опустела. Бакуго стоял на лестнице и осматривал помещение, благодаря всевышнего за то, что весь путь до академии он будет проводить в одиночестве. Кацуки вышел, однако пройдя лишь десяток шагов от общежития, где-то из-за спины он был настигнут громким, радостным возгласом: — Ба-ку-бро-о-о! Подожди меня! Я штаны-ы застирывал! На самом деле Кацуки замедлил шаг, но не сильно, чтобы это не выглядело подачкой или уступком. Эйджиро догнал приятеля, долгое время они шли молча, но всё-таки не выдержав напора собственного любопытства, Киришима спросил: — А что это у вас вчера с Тодороки такое произошло? Он вернулся сам не свой, какой-то растрёпанный и напуганный. Честно говоря, никогда его таким не видел… — Не знаю, — коротко и немного растерянно бросил Кацуки, давая понять, что обсуждать сейчас это он точно не намерен. Это был честный ответ, он и вправду не понимал, что происходит не только с ним, но и с самим двумордым. Сейчас по прошествии двух дней краски в голове размылись, картинка обесцветилась, а ощущения притупились. Если Шото и дальше не будет попадаться ему на глаза, то, очень даже возможно, все его проблемы сойдут на нет. Он поскорее хотел избавиться от ненужного эмоционального груза за спиной, который ему туда заботливо повесил двумордый, и теперь, когда его равнодушный, пугающе манящий образ перестал витать около Кацуки, тот с облегчением и с легкой настороженностью удивлялся такому стремительному развитию событий. Вот так вот запросто он снова вольётся в привычную жизнь.

***

Опоздавшим ученикам Айзава ничего не сказал, только окатил их ледяным взглядом, на миг Киришиме даже показалось, что его причуда ненадолго стёрлась. Как только все заняли свои места, классный руководитель начал объявлять новости: — Новый экспериментальный курс отменили. Класс зашушукался: Мидория не сдержал свой удивлённый выкрик, Тсую и Яойорозу переглянулись и пожали плечами, Тодороки даже не двинулся, он сидел с опущенной головой и смотрел в открытую тетрадь. Это было чрезмерное равнодушие, чрезмерное даже для него самого, но никто не успел обратить на это хоть какое-нибудь внимание, потому что Айзава тут же продолжил: — Ваш предполагаемый учитель получил серьезные травмы во время спецоперации, поэтому его предмет перенесли на следующий семестр. Разочарованные вздохи сотрясали воздух вокруг, однако на этом неожиданные новости не заканчивались. — В вашем классе появилась новая ученица. Теперь настало время жадно и глупо переглядываться Каминари и Минете, последний вычертил руками в воздухе женские формы типа песочной фигуры. — Её зовут Джина, она к нам по обмену из Америки с высокими рекоменда… — мужчина не успел договорить. — Учитель Айзава, позвольте я сама все расскажу про себя! — в класс внезапно влетела щупленькая, светловолосая, полная энергии девчонка в фирменной форме академии. Она с неприкрытым благоговением взглянула на растерянного преподавателя в ожидании ответа. — Ну хорошо, — спокойно отреагировал тот, попутно заворачиваясь в жёлтый спальный мешок. Джина с любопытством окинула взглядом каждого ученика, слегка останавливаясь на абстрагировавшемся от мира Тодороки и не предвкушающем ничего хорошего Бакуго. «Вот же дурёха, очередная балаболка прибыла в строй», — блондин привычно скрестил руки на груди, желая прервать зрительный контакт, но при этом не отводя взор самостоятельно. Для полной победы Бакуго это должна была сделать сама Джина, но она продолжала бесцеремонно сканировать Кацуки. Нечто в её взгляде заведомо смущало, Бакуго, конечно, смотрелся в зеркало и понимал возможную причину такого интереса, но это было как-то в новинку, как-то по-особенному и от того странно. Обычно грозное или скалящееся в гневе лицо Каччана не вызывало ни у кого особой симпатии, скорее наоборот, большинство людей избегало переглядок с ним. Может, он кому-то и нравился, но только в глубине души: все, кто хоть немного знаком с Бакуго ближе, чем «никак», не представляли себе возможности вот так открыто проявлять свой интерес к нему. Все, кроме… Догадку перебило настойчиво продолжающееся изучение. Зелёные глаза смотрели открыто, исследуя задумчивость Кацуки. Не желая больше терпеть такого наглого посягательства на личное пространство, Бакуго наигранно выкатил глаза и насупил брови, почему-то злости не было, её приходилось культивировать искусственно, может, поэтому гримаса вышла неуверенной и глупой, отчего губы Джины тронула лёгкая улыбка и в кабинете послышался усиленно подавленный смешок, замаскированный под кашель. Теперь у Бакуго были все причины для настоящей ярости. — Я Джина Хорикоси, перевелась к вам из американской академии! Моя причуда — контроль и отслеживание эмоций, а также гормонов, их порождающих, короче, всего того, что может производить и выделять ваш мозг! — она ткнула тонким длинным указательным пальцем в свой висок. Рукав рубашки плавно соскользнул с кистей, и Бакуго с удивлением заметил на тыльной стороне ладони девушки округленные, слегка поднимающиеся над поверхностью остальной кожи светлые шрамы. Он не успел придать им большого значения, потому что недотёпа Деку перебил Джину своим глупым вопросом: — То есть ты как Шинсо?! — Озадаченность Хорикоси, непосвященной в нюансы причуд других учеников, заставила Мидорию неловко прояснить смысл вопроса: — Он может контролировать сознание людей, чью речь услышит. — Да нет, не совсем, — бодро ответила девушка, — само сознание, оно сложнее, чем физическая его оболочка, думаю так! Да и речь мне для причуды не нужна, достаточно вашего присутствия неподалеку! Но правда, у всего этого дела есть один недостаток: я совершенно не контролирую свои эмоции! — лицо Джины озарила счастливая улыбка, будто она только что озвучила своё самое великое достижение за жизнь, а не собственную слабость. Тодороки наконец-то поднял голову, чтобы рассмотреть новенькую. Бакуго снова кажется, что все важные нюансы и скоротечные мгновения, что только существуют или существовали в мире, замечает исключительно он, и это стало новым витком в хитросплетении причин его раздражения. — Тебе бы точно подошёл курс, который у нас в этом семестре отменили, ты была бы лучшая в нём! — восторженно подала голос Ашидо. Чем-то Джина с рогатой были определённо похожи, но двух супер-пупер активисток коллектив (а именно Бакуго) явно бы не пережил. Стоп, что она там проблеяла? Лучшей?! — Как бы не так! — Кацуки, возмущённо ударяя по столу, захлопнул рабочую тетрадь, так как урок явно ничего, кроме пустой болтовни, не сулил. Айзава тихо заворочался в жёлтом пуховом спальнике, но так и не проснулся. — О-о-о, я ведь даже не знаю ваших имён! Это что, уподобление этому злосчастному Тодороки в искусстве игнорирования Бакуго?! И почему она продолжает так открыто улыбаться ему после фирменной атаки гневом? — Вот тебя как зовут, колючий? «Колючий» нервно сорвался с места и рванул к совершенно спокойной, обыденно улыбающейся Джине. Одноклассники замерли, и Иида настороженно завёл двигатели на случай неотвратимого столкновения. — Как ты смеешь ко мне так обращаться, психованная?! Бакуго с остервенением замахнулся и сделал резкий выпад рукой вперёд, останавливаясь в считанных миллиметрах от лица русой нахалки. Она продолжала буравить зелёным взглядом светлую голову Каччана, даже не пошевелившись и лишь слегка наклонив голову в сторону, чтобы увидеть за сжатым, дымящимся кулаком обескураженное выражение лица Бакуго. Это она от страха стоит как вкопанная? — Так работает твоя причуда? — с облегчением от счастливой развязки спросил Мидория и что-то судорожно начал записывать в своём блокноте. — Ты остановила его атаку, действуя на его мозг? По какой причине ты даже не увернулась?! Кацуки с пустым выражением лица переводил взгляд со своего кулака на спокойную, дружелюбную мину Джины. Он ожидал совсем другой реакции: банального испуга или попытки увернуться, но никак не выверенного спокойствия и такого вальяжного тона в голосе. — В его эмоциях не было желания ударить, только припугнуть, — довольно пояснила Джина и подмигнула замершему Бакуго, тот сразу отреагировал, когда фитиль её слов дошёл до склада пороха в его голове: — Да пошла ты! Ясное дело, я бы тебя не ударил, мне это вообще не нужно! Ты слишком слабая, чтобы с тобой хоть как-то тягаться! Он глухим ударом захлопнул за собой дверь и покинул осточертевший кабинет. Мидория начал быстро зачёркивать в своём блокноте записи, чтобы тут же заполнить их новыми. — Тогда как именно она работает, расскажешь, Джина?! Очако, заметив очередную увлеченность Изуку чужой причудой, обиженно надула щёки, Минета, тихо подкрадываясь к новому объекту вожделения, сладко протянул: — Лучше ещё расскажи о себе, цыпочка…

***

Оставшиеся три урока прошли без происшествий. Джина заняла своё место в импровизированном, теперь крайнем, пятом ряду у окна. Её ряд, состоящий из одной единственной парты, как-то выбивался из привычной обстановки класса. Должно быть, в скором времени студенческие места в количестве двадцати одной штуки переформируют в кабинете более удачным и гармоничным образом. Уж Бакуго точно на это надеялся. Волею судьбы он сидел на соседнем ряду на одно место дальше Джины. Раньше у него не было особого выбора при решении дилеммы «Куда смотреть во время скучных лекций». Часто, если пример, записанный на доске, уже давно был решён в тетради Кацуки, тот поглядывал в окно. Иногда статично плывущие, нудные облака нагоняли на парня дикую скуку, и тогда он выбирал смотреть на Хагакуре (если созерцание пустоты перед собой вообще можно окрестить глаголом «смотреть»). Она вообще не знает, как она выглядит? Может быть, да Бакуго почти уверен, невидимка касалась прозрачными ладонями своего лица, когда оставалась одна, чтобы хотя бы приблизительно воссоздать картинку своей внешности в голове, быть может, она прямо сейчас делает то же самое, хрен её разберёшь. Бакуго от слова совсем не нравились любые неопределённости и неясности в жизни, а Тору была их идеальным воплощением, ну или почти. Кто-то, если быть справедливым, вносил куда больше неразберихи в мир Бакуго, и мы не будем показывать пальцем на этого человека. Кацуки радует себя мыслью о том, что этот самый человек находится вне зоны его видимости, иначе концентрация неопределённости зашкаливала бы за все допустимые в приличном обществе нормы. Зато теперь он имел честь лицезреть слева от себя русую макушку, обладательница которой что-то быстро записывала в тетрадь. Задумчиво поднеся кончик ручки к губам, Джина хмурила брови и перечитывала написанное. Интересно, какая у неё была успеваемость на первом курсе? «Неинтересно», — тут же ответил сам себе Кацуки. Вдруг лицо Хорикоси озарила азартная улыбка, она сделала пару штрихов в тетради и победно отложила ручку в сторону. Затем с любопытством повернулась к Каччану, ощущая, что чей-то фокус интереса сосредоточился на ней. Кацуки быстро опустил взгляд в тетрадь и облачился в маску задумчивости, которую только недавно видел на Джине. Он не заметил, как она улыбнулась его попытке скрыться за нахмурившимся выражением лица.

***

Уроки закончились, обычный ритм жизни студентов, нарушившийся сегодня утром, начал постепенно приходить в норму. Почти все мальчики брели в давно сформировавшихся за год учёбы группах по направлению к общежитию; за ними, пиная попадающиеся под ноги мелкие камни, вышагивал Бакуго; дальше, неуверенно ступая и выдерживая дистанцию с Каччаном, шёл Тодороки; следом плелась замыкающая группа девчонок во главе с новенькой Джиной, сразу нашедшей со всеми общие темы для пустой болтовни. Они обсуждали её жизнь и учёбу в американской академии. Кьёка справедливо уточнила: — Ты идешь с нами в общежитие? Где ты будешь ночевать там? — Цементос позаботился об этом, пока мы были на уроках, — пояснила она с улыбкой. Яойорозу смущённо поинтересовалась, где Джина делала свой маникюр, на что та, припустив рукава рубашки пониже, продемонстрировала свои ногти окружающим и сообщила название какого-то салона в Японии, от которого Хорикоси, по её словам, была просто в восторге. Некоторые девочки немного заскучали, когда основное внимание новенькой перешло единолично в руки Момо, и Бакуго хмыкнул. Нельзя понравиться всем, даже если очень стараться, поэтому проще не морочить себе голову мнением окружающих и стремиться нравиться только себе. — Мне сказали, тебя зовут Кацуки! И с каких пор догонять Бакуго со спины и провоцировать на разговор стало излюбленной традицией учеников геройской академии? Кацуки отвечает нарочито коротко, чтобы показать свою максимальную незаинтересованность: — Для тебя Бакуго.        — Да ладно тебе, — начала она и запнулась, — Бакуго. Парень победно хмыкает и старается ускорить шаг, чтобы увеличить дистанцию. Что ж, если так пойдёт дальше и Джина научиться принимать правила игры блондина, она перестанет быть такой раздражающей. — Я хотела извиниться за то, что выставила тебя в неудачном свете перед остальными ребятами… Я не должна была так поступать. «Она что, сейчас серьезно? Или это новый вид подкола, притвориться пай-девочкой, а потом снова выкинуть что-то экстраординарное? Психанутая». Пока Кацуки рассуждал над мотивами девушки, Джина продолжала: — Я никогда не использую свою причуду в личных целях, только на поле битвы или для самообороны, но по факту, раз ты не собирался меня бить, о самообороне речь идти не может, но я все равно намеренно усилила анализ твоей мозговой активности… Она говорила очень быстро и даже с правдоподобным сочувствием. Где-то уже Кацуки сталкивался с подобным набором эмоций, только вот паззл в голове совсем не хотел складываться. — Вообще, так точно я не могу предугадывать действия других, только если сосредоточусь, на фоне я чувствую только общее настроение окружающих меня людей… «Этот идиотский поток исповеди нужно немедленно прекратить», — подумал Кацуки и, закипая, устрашающе тихо процедил: — Отвали. Джина замолчала на полуслове и, ничего не говоря, направилась обратно к девочкам, внимательно следившими за развитием событий. Так просто, взяла и ушла, без попыток возразить или извиниться ещё раз. Но, судя по всему, слово своё она держит, ведь если бы она, как было в тот раз, сосредоточилась на Бакуго, то заметила бы, как исходящие от него волны раздражения утихают, а на смену им приходит растерянность. Ещё один неоднозначный человек в его жизни — объективных поводов злиться на психанутую не было, как и не было причин относиться к ней хоть сколько-нибудь нормально. Однако надо отдать девушке должное — она почти полностью выбила ту дурь из головы Бакуго, которую туда заботливо посеял Тодороки. Ощущения неправильного рассасывались на высоких скоростях, пьяные воспоминая выветрились временем и новыми событиями. В голове воцарилась тишина, контрастно ощущаемая после звонкого раскаивания Джины. Бакуго оборачивается, он хочет взглянуть на Хорикоси, чтобы прояснить неопределённость в голове и проверить, скрипят ли у него зубы при виде новенькой: вид на девочек ему закрывает Шото, окончательно превратившийся в глухой, непробиваемый фон жизни, он больше не был её составляющей.

***

Уже приняв вечерний душ и укладываясь спать, Бакуго услышал стук в дверь. — Входи, придурок! Сегодня они с Киришимой договаривались разобрать двойные интегралы, по которым на неделе должна быть контрольная работа, но вроде планы отменились: Эйджиро сослался на плохое самочувствие, однако Бакуго знал, что он просто решил устроить очередное испытание силы и «мужицкости» вместе с Шоджи. Об этом ему сказал Каминари, предлагая сходить поболеть за товарища. Болеть за наглеца, врущего в лицо, он не собирался, хотя в душе понимал, что поступил так Киришима только для того, чтобы не обидеть отказом Кацуки. «Наивный придурок, надеюсь, он пришёл сюда потому, что уже победил многоножку». Входная дверь плавно приоткрылась и на пороге возникла Хорикоси в белых шортах и майке. Она неловко переминалась с ноги на ногу, понимая, что владелец комнаты ожидал видеть явно не её, раз пригласил зайти, используя красноречивое «придурок». — Чего надо?! Бакуго недоволен обилием Джины в своей жизни. Всё происходит слишком резко и быстро, он не успевает подстраивать свои эмоциональные перепады под нового человека. — Бакуго, я хотела спросить, простил ли ты меня… — неловкость в её виде ушла на смену внимательному, наивному взгляду. — Какая тебе нахрен разница?! — Кацуки не понимал, что принципиально изменится от его ответа. — Я не зацикливаюсь на незначительном. — Значит, простил. Девушка повернулась спиной к выходу, намереваясь уйти, но тут с губ Кацуки сорвался совершенно идиотский и неуместный вопрос. Если бы он мог переиграть свою жизнь заново, то только ради исправления этого момента. — Ты чё, в ночнушке сюда припёрлась?! Она обернулась и снова буравчиком уставилась на осевшего на стуле Бакуго, находящегося в ступоре, не иначе. Свою претензию надо оформить более обоснованно, чтобы реабилитироваться хотя бы в своих глазах. — Это невежливо, шастать в таком виде по чужим комнатам, а ты же у нас вроде как эталон учтивости и сознательности! — фыркнул он. Выкрутился. — Это моя обычная одежда, я всегда так хожу, — она вдруг опять подмигнула. — За эталон спасибо, приму как комплимент, но у всех есть свои недостатки, у меня их в этом плане больше, чем у остальных, поэтому я так и слежу за своей учтивостью. — Она сделала акцент на последнем слове, будто пародируя слова Бакуго. — А что, тебе не нравится? Джина покрутилась, демонстрируя сомнительный наряд. Она распущенная идиотка или просто идиотка, раз не понимает, что вести себя так как минимум неприлично, а как максимум — вызывающе?! К щекам Кацуки неспешно притекала кровь, он совсем не знал, чего от него добиваются и как себя следует вести при подобных беспардонных провокациях. — Если бы мне нравилось, я бы не назвал это невежливым или как-то так! — промямлил он, удивляясь своей нерешимости. Бакуго мог быть злым, он умел это делать, но не в таких обстоятельствах. Джина не зазнавалась, не пыталась принизить или спровоцировать Кацуки, она просто вела беседу в своей странной открытой манере, к которой Бакуго никак не мог привыкнуть или приспособиться. Всё, что ему оставалось, это дерзко реагировать на спонтанные выходки Хорикоси, попутно оправдывая для самого себя собственную растерянность. — Но у тебя не было ощущения чего-то неприятного, скорее, — она задумчиво приложила худые пальцы к изогнутым губам, в плохо освещённой комнате не были заметны шрамы на руках, может, Бакуго тогда просто показалось, — смущённость? Джина, замечая округлившиеся глаза собеседника, восторженно вскрикнула: — Угадала! И если уж мы начали с комплиментов, то хочу сказать, что тебе очень идёт черный цвет, особенно эта футболка! Что там написано, «aji fry»? Это что? — Прибегни к своей удивительной тактичности и проваливай! — рявкнул зардевшийся Кацуки, указывая на дверь. Джина послушно вышла, и снова Бакуго остался наедине с комком разношёрстных эмоций, пульсирующих в теле. Когда психованная так нужна, чтобы распутать их и разложить всё по полочкам, она молча исчезает, оставляя груз неразрешённости на плечах уставшего нести их Кацуки. Если взялась зачем-то выбивать из него дурь и копаться в ментальных проблемах, то пусть доводит дело до конца! «Иначе это как-то невежливо». Собственная глупая шутка накатывает на Бакуго новый прилив стыда, он пластом падает на кровать, утыкается лицом в подушку и уже скоро начинает засыпать. Смущение оказывает на него более убаюкивающий эффект, нежели агрессия — это был последний из многочисленных выводов о себе, который успел сделать Кацуки, погружаясь во тьму.

***

Следующий учебный день Айзава начал с объявления о проведении внутриакадемических соревнований среди параллелей, целью которых было прежде всего обновление рейтинга учеников. Внешний вид класса, как и ожидалось, переформировали: парту Хорикоси поставили во второй ряд между местами Каминари и Киришимы; разлучённая парочка горевала недолго, Каминари тут же пустился в светские беседы с новой соседкой, на что, закатив глаза, Киришима предпочёл отвернуться. Где-то на четвёртом ряду медленно, но верно закипал Минета; громоздкий Сато теперь сидел дальше всех от доски, что, должно быть, не очень хорошо скажется на его успеваемости. Ему и так временами было тяжело сосредоточиться на предмете, поэтому иногда он втихую жевал шоколадные батончики, шумная обёртка которых изрядно утомляла сидящих неподалёку Очако и Коджи. Спокойным оставался только находящийся слева от источника шума Тодороки, в последнее время он полностью ушёл в себя, постепенно выходя за пределы периферии жизни Кацуки. Это было слишком просто, но Бакуго был доволен. В то же время озадачен одновременно, он как будто не мог существовать без истязания себя по какому-то человеку. Сейчас он не видел, как быстро решает примеры Джина, последние занятия вчерашнего дня он играл с ней в импровизированные догонялки и всегда выигрывал. Новенькая «приходила к финишу» заметно позже Кацуки, но всё же быстрее Хагакуре, отчего такие однобокие соревнования приносили немного удовлетворения в гордое сердце Каччана. Теперь слева лишь знакомое унылое окно с негустыми облаками, в которых, пролетая, птицы создавали неровные отверстия. Решето облаков быстро теряло форму, раздуваемое ветром по осеннему небу. — Подготовку вы будете организовывать индивидуально, каждый сам для себя. Это покажет ваше умение выявлять собственные слабости, а также учиться самостоятельно работать с ними, — устало проговорил Айзава. Чем он таким занимается каждую ночь, раз приходит на занятия таким убитым? Этим вопросом задавался чуть ли не каждый подопечный Айзавы, однако дальше вопроса дело обычно не шло, никто не хотел портить своими догадками образ строгого сенсея. Как-то Ашидо высказалась на эту тему: — Может, он по клубам гуляет? Не могу представить его танцующим, хотя мне бы хотелось на это посмотреть! — её глаза зажглись при мысли о танцах. — Может быть, он тренируется? — А что, если у него есть жена и детишки, и они все вместе… — Очако взглянула на Мидорию и, покраснев, замолчала. — У него своё котокафе, и ночью он разбирается с делами по бизнесу! — Или он готовит и ест собу, — с серьёзным выражением лица предположил Шото. Все уставились на него с открытыми ртами и тут же рассмеялись. — Всю ночь? — Тодороки, ну ты посмешил! Он уткнулся носом в сложенные в замок руки и тихо уточнил: — А я и не шутил… Тогда, в прошлом году обучения, жизнь текла как-то размереннее и приятнее, даже несмотря на все происшествия с «А» классом, вызвавшие бурную реакцию СМИ. Не было тяжёлых мыслей и сомнений в себе, Бакуго просто не любил Тодороки, и поэтому хотел заткнуть хохочущую толпу рациональной гипотезой: — Идиоты, у классных руководителей много бумажной работы! Хватит выдумывать того, чего нет, — прервал догадки одноклассников Бакуго. Нынешнему Бакуго, погрязшему в надуманных неважных проблемах и в подавленных важных, сейчас очень бы помог такой простой совет, извечное самовнушение размыло границы выдуманного и реального, оставляя беспомощно слепого Кацуки искать истину одному. — Расписание индивидуальных подготовок нужно заранее согласовать со мной, вы подходите и оставляете заявку на определённый день. В зале одновременно могут заниматься не более четырёх человек. Напишите желаемое время на листах, — Айзава прошёлся между рядами, оставляя каждому табличную форму для заполнения. — Я подкорректирую ваши заявки с учётом установленного ограничения на одновременное количество людей в зале. Ручки усердно зашуршали на бумаге, вскоре около сидящего Айзавы сформировалась стопка заполненных бланков. Он положил их в свою сумку, пообещав вечером выслать итоговые списки. Вечер наступил слишком быстро. — Урарака, Джина, мы с вами занимаемся примерно в одно время! Это ж надо было так совпасть! — удивлялся Мидория. На самом деле, вечер вторника тренировкам хотели выделить многие — бытовало распространенное мнение, что в первой половине недели лучше всего получается продуктивно работать. На понедельник — день после выходных — такое мнение почему-то распространялось не особо. В это время собирались тренироваться Шоджи, Серо и Токоями, в среду — Яойорозу, Кьёка, Хакагуре и Минета. Виноградик ждал наступления четверга больше Рождества, а девочки в панике просили Айзаву поменять им время занятий, на что тот холодно отказал. Четверг уходил Тодороки, Киришиме, Оджиро и Аояме, остальные тренировались в пятницу и субботу. Урарака утвердительно кивнула словам Изуку, разделяя его радость и отмечая в голове, что её имя он назвал первее. — Ещё с нами будет Каччан, — поник Мидория, представляя, как его тренировки идут под откос. — Мы можем разбиться в пары, чтобы не мешать друг другу, — издалека начала Очако, — тем более Джине вроде удалось поладить с Бакуго, не так ли, Джина? Она неосознанно умоляюще смотрела на Хорикоси, которая, конечно же, всё понимала. Женская солидарность вещь сильная, поэтому Джина улыбнулась Очако в ответ и согласилась, чувствуя немую благодарность своему решению. Бакуго в план посвящать никто не желал, будет проще разобраться на месте, порешила троица.

***

Бакуго к распределению времени тренировок относился, следуя тенденции своих эмоций, неоднозначно. Он должен был быть первым, кто придёт в зал — Кацуки записал в бланк время окончания уроков. Через полчаса должна была подойти Джина, за ней почти сразу Мидория и Урарака. Итого времени на полноценную, адекватную тренировку без сумятиц и головной боли — тридцать минут. Он будет выжимать максимум из этого срока все две недели, именно столько оставалось до итоговых соревнований. Первой его реакцией на состав их «команды» была, очевидно, ярость. Он, не задумываясь, написал Джине смс-ку с вопросом «Почему именно это время, психанутая?!», на что почти сразу получил ответ: «В остальное время я рисую». Когда обескураженный Кацуки спросил: «Какую именно херню ты рисуешь?», — ему прилетела фотография холста с изображением колючего жёлтого ёжика и подписью «тебя». Кацуки заблокировал телефон и откинул его в сторону. В следующий раз, если он, конечно, будет, Бакуго придётся писать засранцу Деку, от него вводящих в ступор неожиданностей ждать обычно не приходилось. В последнее время Бакуго всё чаще обращал внимание на то, что ритмика жизни вокруг него приняла какой-то гротескный, отрывистый характер. Он не помнил различных бытовых мелочей, которыми обычно наполнена повседневная жизнь, он ощущал прошлое как набор исключительных впечатлений, запоминая только те эпизоды, которые яркими эмоциями впечатались в его память. Это депрессия? Не похоже, чтобы Бакуго при этом терял вкус жизни. Она просто превратилась в течение чувств. Сухому и немного чёрствому по своей натуре Кацуки такая резкая смена сигнала казалась чужеродной, будто он мыслит головой другого человека. Всё происходит будто не на самом деле. Такие озарения посещали его редко, он просто продолжал своё существование, как делают все люди девяносто девять и девять процентов времени — они просто плывут в потоке событий, изредка выныривая, чтобы окинуть взглядом траекторию этого самого потока. Сейчас был тот самый ноль-первый процент, когда Кацуки следил за своим течением. Он стоял у входа в зал, сжав руки и почему-то не решаясь войти. Когда всё-таки он зашёл в пустующее помещение, то с головой вернулся в повседневность: он быстро, но при этом качественно размялся и начал пробовать отрабатывать специальные приемы, которых у него, к слову, накопилось уже около десятка. Вот он пускает концентрированный взрыв, сложив руки вместе, точечно разрушая специально предназначенные для этого декорации зала, теперь Кацуки тренирует движения в воздухе, они должны быть более выверенными и четкими. На входе в тренировочный комплекс уже минут десять стояла Джина, с неподдельным интересом следившая за каждым телодвижением Бакуго. Решив, что он разогревался уже достаточное количество времени, она зашагала к центру зала, привлекая к себе внимание: — Как насчёт спарринга, Бакуго? Кацуки выполнил переворот в воздухе и приземлился прямо напротив Хорикоси. — Давай, психанутая, хоть увижу тебя в деле! Вызывающая хищность его улыбки покоробила даже Джину, но она тут же вернула себе прежнее воодушевленное состояние. — Если я выиграю, сегодня вечером ты объясняешь мне производные! Ты берёшь их слишком быстро, я тоже хочу так уметь! — сказала она с неподдельным разочарованием в себе. «Неужели это то, что волнует её больше всего?». Вслух Кацуки произнёс другое: — Размечталась! Лучше сразу ставь условие в случае своего проигрыша! — Не знаю… А ты бы что хотел от меня? — Джина невинно захлопала ресницами, обрамляющие знакомо зелёные глаза. Невинность, в которой Бакуго безуспешно пытался найти фальшь, окатила как ведро холодной воды. — Э-э, да чтобы ты отстала уже от меня! Вышло нелепо и смущённо. Давление внимания Хорикоси деструктивно отражалось на его агрессии, как оказалось, сложно свирепствовать, когда твои щёки заливает краска. — Идёт! Она протягивает руку и выжидающе требует такого же жеста от Кацуки. Он пожимает ей ладонь, удивляясь тому, насколько она холодная. В груди что-то больно защемило, возникающий образ самого холодного человека в классе, который теперь уж точно превратился в айсберг, заставил сердце взволнованно биться. Джина спасительно вырывает Бакуго из плена размышлений, когда гладит большим пальцем кожу на костяшках. — Шершавые, — только и успевает загадочно вымолвить она. Бакуго ничего не отвечает, он выдергивает руку из мягкой хватки Джины и движется на противоположный край арены. Стараясь отделаться от новой порции смущения, он кричит: — Начинаем на счёт три! Раз… Руки начинают наливаться жаром. — Два… Джина нацелилась на Кацуки всей мутной зеленью своих сосредоточенных глаз. Бакуго ощущал пристальное внимание к себе странным предвкушением развязки и стеснением. — Три!!! Каччан мгновенно рванул с места, стремясь погрузить себя с ног до головы в гнев и в острую жажду победы. Джина стояла неподвижно, она расставила сжатые в кулаках руки в стороны, её глаза стали плавно наполняться светом, а русые волосы приподниматься над плечами. Оставалось бежать метров пятнадцать, когда Бакуго вдруг начал терять скорость. Его лицо горело огнём, хотелось спрятаться от всего мира, оказаться погребённым заживо, быть в бесконечном удалении от каждой точки Вселенной. Такой силы стыд Кацуки не испытывал никогда за всю свою жизнь. Он растерялся, когда на смену стыду, к которому Бакуго за считанные секунды сумел приспособиться и перенаправить его в желанный гнев, пришла тоска. Она лилась по жилкам расширенных адреналином сосудов, активно качающее кровь сердце толкало апатию в самые удалённые части тела. Бакуго почти остановился, у него не было ни грамма решимости, чтобы продолжать сражение. Пересиливая себя, он всё же смог ускориться и почти настиг Джину взрывом, когда та отскочила, выполняя группировку в прыжке. Бакуго двигался непривычно медленно, дезориентировано. Уныние завладевало им все сильнее, пока не дошло до мышц ног — Кацуки, уже не понимающий, какая часть его мозга отвечала за бег, начал терять равновесие. Руки не хотели подниматься, как будто какая-то жестокая трагедия постигла Бакуго. Она упорно демотивировала его волю быть первым, от желания победы не осталось и следа. Тратя остатки самообладания на то, чтобы устоять на ногах и не упасть с позором, он смотрел на медленно приближающуюся к нему печальную Хорикоси, всё-таки немного задетую его атакой. — Прости, что заставила тебя почувствовать это, — расстроено сказала Джина, как будто заражаясь тоской Кацуки, — я просто очень хотела решать производные так же быстро, как ты! Она коснулась ладонью чужого потного лба, слегка цепляя и поглаживая жёсткие спутанные волосы. Все негативные эмоции неспешно ушли, осталось чувство опустошения, которое незамедлительно сменилось на что-то тёплое и приятное. Его совершенно заслуженно признали лучшим в решении примеров высшей математики. Настолько лучшим, что за его уроки стоило потягаться в бою. Поражение не ощущалось поражением, будто это было дружеской игрой, исход которой ничего не значит. Но всё равно в груди Кацуки скребли кошки, он и не ожидал, что всё закончится так быстро. Чёрта с два он ещё раз проиграет этой психанутой: на следующей неделе во время тренировки он непременно одолеет Хорикоси! Брови раздраженно свелись к переносице, и Бакуго, напряжённо сверля взглядом понурую девушку напротив, прошипел: — Сегодня вечером, в восемь. Если опоздаешь, я задам домашнее задание! — Кацуки ещё не до конца отпустило воздействие причуды Джины. Именно поэтому, когда в зал зашли Урарака и Изуку, он не успел оперативно вырваться из физического контакта с девушкой. — К-кач-чан??? Мидория стоял с опущенной челюстью, рядом удивлённо ойнкула Очако, в спешке прикрывая рот рукой. Бакуго одёрнулся от руки Джины, как от языков пламени, и гневно двинулся в сторону вошедших. — Не называй меня так, ублюдок! Ярость полностью привела Бакуго в чувство, он стремительно прошёл между заставшими его врасплох одноклассниками, толкая плечом изумлённого Изуку. — Тебе лучше помалкивать об этом, идиота кусок, — не разжимая губ, прошипел он, двигаясь к выходу из зала. Дверь за ним как всегда громко захлопнулась, оставляя всех троих в неловком молчании. Урарака продолжала изумленно глазеть на Джину, стоявшую в центре арены с бесформенно лежащими на плечах волосами и странным азартным огоньком в глазах. На её руках виднелись ссадины, дыхание было сбивчивым, но все же она довольно улыбалась, окидывая Изуку и Очако возбужденным, безумным взглядом.        — Ну-с, с кем теперь провести спарринг?

***

В комнате Кацуки пахло древесным одеколоном. К левой стенке был закреплён спортивный инвентарь, на котором висела чистая одежда, кровать небрежно заправлена, на столе лежала стопка слегка помятых тетрадей, окна были зашторены только наполовину. На первый взгляд, всё могло выглядеть так, будто Бакуго совершенно не готовился к приходу гостей. Однако сам факт недавнего использования одеколона наталкивал на определённые мысли вскоре оказавшуюся там девушку. На ней была персиковая футболка с логотипом академии, на щуплых бердах свободно сидели всё те же белые шорты. В руках Джина держала тетрадь по математическому анализу с котятами на обложке и вопросительно глядела на хозяина комнаты, ожидая приглашения присесть. — Сегодня у меня получилось одеться скромнее? — в полной серьёзности спросила она. — Пф-ф, не особо, — скептически парировал Кацуки и придвинул чёрный пуфик к письменному столу. Обычно он не носит одну и ту же одежду более двух-трёх дней подряд, однако сегодня на нём, опровергая принципы, была чёрная футболка с загадочной надписью «aji fry». Свойствами производных они занимались час. Джина внимательно слушала Бакуго, когда настала её очередь решать заданные Кацуки примеры, она справилась чуть быстрее, чем в классе. — Мне нужно просто набить руку, — резюмировала она, — так я смогу делать половину операций, например, взятие производной сложной функции, сразу в голове. — Верно, — Кацуки больше нечего было добавить. Сегодня он убедился в том, что шрамы на руках Хорикоси (к сожалению) не мираж, но ему удалось перенаправить нарастающее любопытство в другое русло. — Что ты делала сегодня там, на арене? — неожиданно неловко и оттого раздраженно спросил Бакуго, опустив глаза в тетрадь. Ровный почерк Кацуки дополнил заметки Джины основными формулами и теоремами, позволяющими быстрее решать примеры. — Как тебе удалось так быстро, — следующие слова дались ему с большим трудом, но доверительная атмосфера, так внезапно сложившаяся между ними двумя, облегчила их произношение, — победить, черт возьми?! Джина закрыла свою тетрадь, прикладывая руку к одному из котят и водя пальцем по его крохотным треугольным ушам. — Ты испытывал смущение перед нашим поединком, поэтому я начала с усиления именно этого ощущения, так проще, — она подняла глаза на Кацуки, напряжённо анализирующего каждое слово девушки. — Стыд не может отключить волю к победе, он служил промежуточным этапом в переходе к унынию. Сразу апатию из гнева получить практически невозможно — это слишком разные эмоции, между ними должен существовать какой-то градиент. Ты хорошо сопротивлялся, твоя ярость порождалась тобою, не прекращаясь. В какой-то момент я испугалась такого напора и уже решила, что вот-вот проиграю. Джина заправила волосы за уши и повернулась к молчавшему Кацуки. Победа не досталась Хорикоси так легко, как он до этого считал, и это залатало уязвлённую гордость. — Обычно я заканчиваю спарринг в два раза быстрее, но только при условии, что у меня отличное настроение, — добавила девушка, начиная закручивать на тонкий палец выбившуюся прядь волос, — если перед боем я встала не с той ноги, то обречена на поражение, моя причуда не поддаётся мне, когда отсутствует боевой настрой. Она закончила и ещё раз прошлась по лицу Кацуки. В его голове металось столько вопросов, столько идей того, как можно усилить мощь своих взрывов, исходя из рассказа Джины. — Да, гнев твоё топливо, Бакуго. Научишься контролировать его и сможешь точнее и более выверенно проводить атаки. Кацуки уже привык к тому, что его читают, как открытую книгу, и он решился на вопрос, который точно было бы сложно предугадать. Но вместо этого, он спрашивает совсем другое: — Откуда взялся твой идиотский принцип неиспользования полной силы причуды в обычной жизни? Это же офигеть как облегчает жизнь, мало того, что ты понимаешь происходящее вокруг, — в этот момент Кацуки подумал, что ему этого навыка в жизни ужасно не хватает, — так ещё и можешь делать это более… Бакуго не мог подобрать слов. Он злился на свою растерянность, красноречие ярко проявлялось у него только в моменты, когда кого-то надо было окатить ушатом ругательств. Вдруг жизнь опять начала казаться странным долгоиграющим сериалом с ним, с Кацуки, в главной роли. — Потому что вокруг слишком много несчастных людей, — понимая вопрос Бакуго, Джина с грустью тут же на него ответила. — Я не могу улыбаться, пока рядом кому-то плохо. Внезапно картина всего происходящего перестала быть плавной, она шла в глазах Бакуго покадрово, словно плёнка его фильма заела. Что-то разноцветное безразлично промелькнуло перед Кацуки. Он начал стремительно терять ощущение реальности, всё вокруг расплывалось в разные стороны, засасывалось в многочисленные воронки, появившиеся во всех точках его комнаты. Джина тоже плывёт, её застывшая грусть заставляет Бакуго тянуть к ней руки, он зовёт её по имени, но слова выходят из его горла бессвязным мычанием. Это ненормально, это страшно, когда тело и разум отказывают тебе в подчинении. Он пытается отчаянно сопротивляться коллапсу пространства, но всё вокруг резко темнеет и затухает в одной белой точке, уже через мгновение эта точка разрастается до бесконечных размеров, и только тогда Кацуки с ужасом понимает, что раскрывает глаза. Бакуго просыпается в своей кровати. В своей комнате. Очень вспотевший, тяжело дышащий, он смотрит на стоящие возле постели часы. 7:19 мягким зелёным свечением покрывают поверхность тумбочки. Джины рядом нет. Кацуки не понимает, как он смог отрубиться и не помнить момента, когда она ушла. Она оставила его в полуобморочном состоянии? Обида прожигает до кончиков ушей, от того, чтобы расхерачить всю мебель вокруг, останавливает стук в дверь. — Бакуго-бро! Ты там как, проснулся?! — Киришима стучал, но не входил, припоминая свой вчерашний опыт. Тогда он решил заглянуть к другу, искренне переживая за его самочувствие, ведь он так и не вернулся, когда пьяный и растрёпанный Тодороки, покачиваясь, под изумлённые взгляды одноклассников вошел в общежитие, однако столкнулся с чистейшей чёрной ненавистью на лице, освещённом тонкой полоской света, падающего из-за открытой двери. — Какого… Бакуго заглянул в телефон. Яркость, вкрученная на максимум, слепила глаза, также ярко слепила сегодняшняя дата: 1 сентября. Ученики копошились в коридорах общежития, нехотя собираясь на пары, Киришима всё-так же мялся у двери, пока молчание Кацуки не породило в нём пугающие догадки. Эйджиро распахнул дверь и, наверное, впервые за очень долгое время испытал настолько противоречивые эмоции: с одной стороны, Бакуго был в полном здравии, он уже встал, а значит, они оба успеют на пары, но с другой — его лицо так неестественно дрожало, что Киришиму посетили смутные догадки о том, что не одному ему сегодня снился самый реалистичный и сюжетно закрученный сон в его жизни. Новый учебный семестр в престижной Геройской академии начался.