Его предрассудки

— Я должен писать то, о чём часто думаю, но в чём не уверен? — Тодороки вертит в руках знакомых пушистых зверей на обложке и в недоумении поглядывает на немного растерянную Хорикоси. Её руки были сложены в замок на уровне бедер, веки устало прикрыты, а зеленые искры в глазах плавно затухали, как обычно затухали звезды на небе по мере того, как солнце лениво выплывало из-за горизонта.        — Ага, — сухо бросает она и отводит взгляд, чувствуя, что её подавленное состояние стало доступно внимательным гетерохромным глазам. — Может, уже есть идеи, о чем будешь писать?        — Да, наверное… — Шото переключает внимание с девушки на тетрадь в руках. Носы блестят розовыми пятнами, ушки загнуты, из пушистых, белых, как снег, лапок виднеются полупрозрачные коготки, а в глазах ютится невинность и ласка. Она действительно точно такая же, как он мельком успел увидеть у Бакуго в классе? Вспомнив события сегодняшнего дня, Тодороки ощутил волну смущения: лично он по заданию Хорикоси должен был писать в блокноте довольно сокровенные, компрометирующие вещи, и мысль о том, что Бакуго может увековечивать на бумаге нечто подобное, ускоряла сердцебиение и обдавала щеки нежным пожаром.        «Половинчатый ведёт себя странно», — и об этом Бакуго думает ночи напролёт?        С тех пор, как Джина перевернула с ног на голову привычный взгляд на Кацуки, Шото с присущим Хорикоси рвением и настырностью хотел разузнать, что же именно так задевает Бакуго в окружающем его мире, что тому приходится агрессивно защищаться от всех вокруг постоянными нападками и своим холодным, колючим образом. Сейчас ореол пламенной злости, вечно развивающийся над всклоченной светлой макушкой, манил Шото ещё больше. Теперь за «огнём» Бакуго хотелось не просто наблюдать. Его хотелось коснуться, ощутить на себе, чтобы с приятным удивлением отметить, как алые косые языки мягко проходятся по ладони, совсем не обжигая кожу. Тодороки больше не могло ранить пламя Кацуки, он чувствовал, насколько иллюзорным и призрачным то было на самом деле. В нём не таилось той ужасающей силы, что когда-то смогла оставить бурый шрам на лице Шото — в огне Бакуго скрывалась отчаянная попытка спрятаться, укрыться и первым навалять всему миру прежде, чем тот сам успеет, пусть и неумышленно, но всё-таки болезненно задеть что-то внутри него самого. Воспоминания об однокласснике тут же навеяли на Тодороки легкую, задумчивую грусть. — Я уверен в том, что думаю, — решительно начал Шото после недолгой заминки, привлекая к себе внимание Хорикоси, — про себя я напишу только одну вещь, — он выдержал паузу, потому как не до конца был убежден в разумности следующей мысли: — А потом… Я буду писать о том, в чем, по-моему мнению, не уверен другой человек. Джина тем временем снова повернула голову в его сторону и, сощурив глаза, поинтересовалась: — Почему тебя так интересуют переживания этого человека, Тодороки? Он положил тетрадь в сумку, висевшую на левом плече, и уверенно ответил: — Я беспокоюсь за него. Глаза Хорикоси снова вспыхнули ярким огнем энтузиазма и психопатической одержимости, от её понурого состояния ничего не осталось — лицо сияло, а руки в умилении прижались к втянутым щекам. — Шото-о-о, ты такой славный! Не удивлена, почему он на тебя запа… — она вдруг резко стукнула себя по губам, будто запихивая неуместные слова обратно. — Ну вот опять! Хи-хи… Заискивающий смешок Джины только усугубил неловкость ситуации и возникшее недоумение Шото, и когда она это поняла, то тут же затараторила пулеметной очередью из слов: — Короче, э-э, хорошо, что ты так уверен в себе, эта решительность пойдет тебе на пользу, не теряй её в важный момент! Кстати, я говорила, что ухожу из академии? — лепетала она, совершенно не меняясь в лице, будто продолжая радоваться непонятным мыслям в своей голове. — Все следующие занятия проведет Ямамото, он такой ла-а-апочка! Вы просто обомлеете от него! — Почему ты уходишь? Куда? — Тодороки, в удивлении округлив глаза, почти дотянулся густыми ресницами до бровей. — Это сейчас неважно, — уже тише ответила Джина. — О, ты, наверное будешь оказывать психологическую помощь героям, — разумно пояснил сам себе Шото. — Мне всегда казалось, что этому уделяют мало внимания, полагая, что тем, кто всех спасает, самим поддержка не нужна. Джина, ослепленная чужой догадкой, застыла. Кривая тропинка, ранее ведущая в неизбежную темноту к существованию в извечных метаниях и поисках заветной цели, выпрямилась: впереди маячил новый, смутно осознаваемый ориентир, и это успокоило Хорикоси. Она смотрела на Шото с признанием и благодарностью, попутно удивляясь, каким же простым может оказаться выход из самой безнадежной ситуации. — Ты прав, Тодороки, — она робко положила свою руку на плечо Шото и умиротворенно улыбнулась, но почти сразу насторожилась. Теперь, когда самые трудные вопросы остались позади, более незаметные, но не менее важные всплывали в сознании девушки с новой силой. — Однако осталась одна проблема… Я бы хотела уйти прямо сейчас, — наотрез заявила она, тяжело вздыхая и нервно перебирая свободной рукой волосы около своего лица. — Мне будет тяжело прощаться со всеми вами, пусть я и понимаю, насколько неприличным может показаться моё исчезновение после всего, что с нами произошло, но… — М? — Шото вопросительно склонил голову набок, увлекшись потоком чужих откровений. Пусть это было и неловко — выслушивать глубоко личные переживания других людей, — но это всегда селило в душе парня чувство собственной значимости для того, кто всё-таки решился довериться ему. Все эти приятные, доверительно-тёплые ощущения словно делали Шото живым и побуждали его снова и снова устремлять своё внимание в поисках желанной открытости на одноклассника, в чью взъерошенную голову Тодороки так сильно хотелось заглянуть. Джина словно прочитала мысли Тодороки, раз заговорила именно о Бакуго. — Я боюсь, что Кацуки обидится на меня! Как думаешь, мне стоит поговорить с ним перед уходом? А вдруг тогда расстроятся остальные? Стольких грустных прощаний я не выдержу, Шото! В Хорикоси заговорил напуганный, эгоистичный ребенок, не способный к решительным поступкам и уходящий от любой опасности, в перспективе способной ранить или причинить боль. И это, с одной стороны, вызывало недоумение, ведь как такой неуравновешенный и откровенно слабый духом человек мог быть преподавателем или чутким, выдержанным психологом, а с другой, вызывало сочувствие, потому что, как Шото уже понимал, любая ранимость несет за собой груз тяжелого прошлого. У кого-то механизм защиты проявлялся в чрезмерной агрессии или отчужденности, у кого-то же — в постоянных попытках держать белый флаг над сжатой в плечи головой, всем своим видом демонстрируя безобидность и дружелюбие, лишь бы хоть как-то избежать конфликтов и последующих эмоциональных потрясений. Сам Тодороки в свое время выбрал путь равнодушия, потому как если бы ко всему, что происходило в его жизни, он подходил как-то иначе, то нервы бы измотались, так и не успев окончательно сформироваться и укрепиться. — Я думаю, Бакуго сможет сохранить вашу встречу в секрете, — ласково улыбнулся Шото и положил на руку Хорикоси, покоившуюся на его плече, свою ладонь, с удивлением отмечая, что кисти Джины оказались ощутимо холоднее, чем его собственные. — Мне нужно многое обдумать... — тихо добавила она и прикрыла глаза, почувствовав тепло на своей руке. — Когда я буду готова, то непременно с ним встречусь! Когда этим вечером Тодороки, немного смущаясь, выводил в тетради на первой же странице имя одноклассника, он и не думал, что тот когда-либо сможет прочесть это. Иначе Шото точно бы шифровался. Но что сделано, то сделано, время вспять не повернешь, и сейчас, спустя неделю после тех событий прямо перед ним, без стука ворвавшись в незакрытую дверь, в чёрной майке и пижамных штанах стоял покрасневший от гнева и тяжело дышащий Бакуго. Таким злобным и свирепым Шото не видел его даже в бою с Токаге, и потому, вопреки здравому смыслу, вместо того, чтобы в страхе бежать от разъяренного одноклассника, он лишь восхищенно сканировал его искривленное морщинами лицо и напрягшиеся мускулы. Тодороки прекратил откровенно пялиться на него только тогда, когда заметил в чужих руках смятую и немного запятнанную нитроглицерином тетрадь. В его голову тут же закралась подозрительная мысль, но её путь прервал громогласный рёв: — Скажи, что это не я! Что это другой Бакуго Кацуки, с которым ты в своих девчачьих фантазиях ходишь в парке за ручку под луной! Бакуго прерывисто дышал, рывками вздымаясь в области грудной клетки и в ожидании уставившись на изумленное лицо одноклассника, сидящего на кровати. Тот быстро подавил в себе удивление, закрепив на лице маску спокойствия, мнимость которой выдавали лишь дрожащие губы. — Это не ты. — Зачем ты врешь мне, ублюдок?! — Ты же сам попросил так сказать, — с неподдельным удивлением заметил Шото и привстал с постели. — Э-э… Эта прямолинейность и непробиваемая наивность, эти губы, которые плавно шевелились, выкладывая порождаемые гортанью звуки в складные слова, и этот голос… Низкий, нарочито спокойный и искренне удивленный, будто его владелец и в самом деле не понимал, какую чепуху нёс, — всё это, каждая деталь, которую Бакуго так жадно улавливал в чужом образе, заставили его обездвижено застыть. — Как она у тебя оказалась?! — решил сменить тему Кацуки, все ещё ощущая, как тело отказывается подчиняться, и осознавая, что нестерпимому желанию как можно скорее покинуть чужую комнату не суждено было осуществиться. — После боя я подошел к вещам и увидел, что наши тетради лежат около арены. — Бакуго смутился, когда Тодороки употребил слово «наши», будто у них есть что-то общее помимо бесконечного недопонимания. — Они были мятые, и я не смог по обложке отличить, где какая. Поэтому распределил их наугад. — Так почему ты не посмотрел в одну из них, придурок?! Все равно ведь ты уже знаешь, что я написал в самом начале! — Ну… — Тодороки не решался отвечать, чем вызвал в Бакуго новую волну негодования. — Отвечай или я сваливаю, — оскалив зубы, заявил Бакуго, ощущая себя так, будто половинчатый прямо сейчас нагло затевает цирковое представление с ним в главной роли. Но лев, заявленный в программе, не будет подчиняться дрессировщику, он скорее откусит тому голову, нежели позволит смиренно усадить себя рядом. — Если бы мне всё-таки попалась твоя тетрадь, я не смог бы остановиться только на первой строчке. — На что это ты намекаешь, придурок? — голос Кацуки надломился, захрипел, становясь угрожающе тихим, и от такого сочетания звуков у Тодороки сладко закружило голову. Но Шото продолжал смотреть с непоколебимой уверенностью, отчетливо произнося каждое слово: — Я бы прочёл всё, что ты написал, Бакуго. И возможно, не один раз. Тетрадь, мягко шурша, упала на пол. Бакуго, наконец подавив свое оцепенение, приблизился к Тодороки, дыша тому прямо в лицо. И, несмотря на разницу в росте, он выглядел явно внушительнее Шото, который, чувствуя чужое дыхание на своем подбородке, непроизвольно опустился вниз. — И как это понимать? — голос Кацуки был еще тише, а воздух вокруг стал таким плотным и раскаленным, что слова доходили до Шото с явной задержкой. Бакуго смотрел на него так же дико и испытывающе, как смотрел на лестнице общежития, и воспоминания той ночи нахлынули на Тодороки с новой силой. На губах больше не было привкуса алкоголя, теперь от Бакуго едва уловимо пахло одеколоном, а жар, исходящий от лица и открытых майкой плеч, проходился по телу Шото мягкими, нежными волнами. «Так вот каков на ощупь твой огонь, Кацуки», — зыбко пронеслось в затуманенном сознании, и Шото окончательно разомлел, завороженно глядя в покрытые мутной пеленой глаза напротив и поддаваясь охватившему его желанию приблизиться. — Я хочу кое-что проверить. — Ты о чем вообще, двумордый? — Бакуго угрожающе шипел, с вызовом наклоняясь к взволнованному лицу Тодороки. Но Шото будто совсем не замечал агрессивного настроя Кацуки. Он видел лишь размытые пятна зрачков, почти таких же широких, как и у него самого, и плотно стиснутый рот, владелец которого будто боялся сказать или сделать им лишнего. — Я проверю одну теорию. Просто закрой глаза, Бакуго, и позволь себе расслабиться. После этих слов Тодороки незамедлительно притянул безвольно застывшего Кацуки к себе, сминая под рукой колючие, жесткие волосы на затылке. Бакуго, от шока будучи не в силах разомкнуть плотно сжатые губы и игнорируя идиотские советы Тодороки, глаза не закрыл и теперь имел возможность с упоением наблюдать, как бледная кожа одноклассника скромно алеет, как взволнованно подрагивает веер ресниц, пока губы неуверенно штурмуют самую неприступную крепость Японии — его собственный и (до этого момента) невинный рот. Всё происходило так, как Бакуго когда-то представлял себе в навязчивых фантазиях: Тодороки по-кошачьи ластится, краснеет: то ли от смущения, то ли от возбуждения, — от него пахнет лавандовым кондиционером для белья, руки осторожно обвиваются вокруг шеи Кацуки, а упавшие на лицо волосы мягко щекочут кожу у виска. Он начинает неуверенно, но почувствовав, что под натиском вскруживших голову ощущений Бакуго расслабляется и робко приоткрывает рот, выпуская в поцелуй тепло и свежий аромат зубной пасты, Тодороки перестает сдерживаться и уже куда решительнее прижимает голову Кацуки к себе, мгновенно тая на чужих губах, словно льдинка на солнце. Но как только Бакуго стыдливо почувствовал, что в области пижамных штанов становится неудобно и тесновато, а желание как можно быстрее покинуть комнату трансформируется во что-то трудно контролируемое и постыдное, то тут же отпрянул, сопровождая каждое свое действие, каждый рывок назад, отдаляющий его от одноклассника, рычащим, возмущенным криком: — Теоретик хренов! Я тебе не подопытная мышь!!! Тодороки быстро и часто дышал, прижимая правую руку к покрасневшему лицу. Кожа под ладонью начала стремительно бледнеть, и Бакуго понял, что Шото применил причуду в попытке хоть немного сбить накативший жар. Он тут же отбросил мысль о том, что хотел бы прямо сейчас оказаться под чужим, прохладным касанием и, боясь делать даже шаг вперед, продолжал гневную тираду исключительно на расстоянии. — И какого хера ты… — Бакуго… Он замолчал: собственное имя, никогда и никем не произносимое ранее с таким придыханием и вопрошающей интонацией, отозвалось ноющим чувством в сердце. Кацуки сопротивлялся чужому, сладкому шепоту в голове; всё происходящее бесило, бесило тем, что будто принуждало его следовать правилам этого двумордого, раздражали его действия, бьющие точно в цель по хрупким, почти разрушившимся предрассудкам. Так не должно быть, это неправильно, и плевать на всё, что Бакуго писал в своей чертовой тетради: мысли на бумаге крайне разнятся с тем, что творится в реальной жизни, вот так запросто принять это дикое, неестественное удовольствие, которое ему приносили влажные, теплые губы Шото, он не мог, потому что… потому что это бы выглядело так, будто Кацуки сдался. Добровольно сдался в плен невесть что возомнившему о себе Тодороки, который даже и не думал о том, как отчаянно Бакуго не хочет ни в чём ему уступать. Джина говорила, что он, Кацуки, должен со всем своим рвением изучить то, что хочет подчинить. И он хотел подчинять, это желание будто было заложено в нём с рождения, и он уж точно не хотел быть тем, кто подчинялся, и тем, кого, как какую-то мелкую сошку, разглядывали в микроскоп разноцветные любопытные глаза. — Бакуго. Сердце дрогнуло вновь, и где-то под горлом тугим комом начало разрастаться разочарование. Он больше не мог выносить вида поникшего, опустившего глаза в пол двумордого. Кульминация всего произошедшего — все растущее неудовлетворение в груди Кацуки и снова совершенно отрешенный от мира Тодороки — словно намекала, что Бакуго снова допустил какую-то ошибку. Всё могло сложиться иначе, и Кацуки сам до конца не знает, почему он так ожесточенно не даёт им обоим того, что, казалось бы, хочет и Шото, и он сам. — Что это была за теория, двумордый? — он давится словами, отрекаясь от всякого желания подойти к понурому Тодороки ближе и коснуться, избавив того от мучительных сомнений. Но Кацуки не может. Он просто не может преодолеть этот прозрачный, вязкий барьер, что выстраивался между ними на протяжении всей учебы в академии. Шото, упираясь ладонями в поджатые колени, поднимает взгляд, и Бакуго через бело-красное решето волос улавливает в нем сначала растерянность, а потом пораженную и немного довольную ухмылку. «И куда он снова таращится?!» Кацуки к своему стыду не сразу понимает, что Тодороки заметил, как ровный клетчатый принт на его пижамных штанах неприлично сильно деформирован в области паха, и только Бакуго успевает сконфуженно отвернуться от Шото в сторону выходной двери в намерении свалить уже из этого проклятого места, от этого проклятого, выворачивающего душу наизнанку Половинчатого, как вдруг получает в спину неожиданный ответ: — Моя теория состоит в том, что ты меня не ненавидишь, Бакуго. Громко хлопает дверь, Кацуки растворяется в темноте коридоров общежития, и вместе с ним из комнаты исчезает и витающий в воздухе жар. Тодороки поднимает с пола тетрадь, раскрывает её, проходится пальцами по первой строке на мятой странице и нежно улыбается, едва прикрывая глаза.

***

Все занятия следующего дня проходят в штатном, привычном режиме, и от этого Кацуки становится не по себе. Неужели вчера ничего не было? Это очередной реалистичный, извращенный сон, снова всколыхнувший каждую клеточку мозга Бакуго? Но при мысли о произошедшем губы начинает знакомо покалывать, а сердце стучать сильнее, Кацуки, оборачивается назад, ищет глазами Тодороки, будто по его поведению пытаясь опровергнуть или доказать свою догадку. Но встречая ласковую, приглашающую непонятно к чему улыбку и угадывая в чужом взгляде робкие полунамёки, он только успевает в очередной раз смутиться. Двумордый всё помнит. Двумордый его раскусил и теперь точно не отвяжется в своих наивных попытках склонить Кацуки к чему-то запретно приятному. Вчерашний привкус разочарования и ощущение, что Бакуго будто что-то сделал не так, давили на грудную клетку. Если бы Кацуки мог все переиграть, то как бы он поступил? Та дрожь, что таилась в кончиках его пальцев, пока двумордый играл языком на его губах, то приятное тепло по телу, почти совсем как тогда, в середине боя с ящероподобной, и мягкие касания Шото — всё это было крайне сильным, и оттого пугающим, совершенно новым видом удовольствия, которое Бакуго по своей глупой несдержанности так и не смог осязать до конца. Чувства незавершенности, непонятной обиды и наркотического желания получить новую дозу эндорфинов подавляли, и только ощущение, что Тодороки не сводит с его макушки глаз, почему-то приятно отдавалось в душе неясным, гулким рокотом, перебарывающим все сомнения и страхи. Перед классным часом, прервав мыслительную цепочку Кацуки, в кабинет заходит Ямамото. Бакуго корчит лицо в смятении — только этого слащавого ублюдка здесь не хватало вдобавок к испускавшему ванильные нотки Тодороки. Но тот выглядит исключительно равнодушно. Ямамото манерно тянет руку с папкой листов в сторону недовольного Сотриголовы и, встречая в ответ лишь недоумение, утвердительно кивает головой в сторону аккуратно сложенных бумаг. — Хорикоси-сан говорила, что вам как классному руководителю нужно предоставлять отчет каждую неделю. Айзава устало выдыхает.        — Достаточно и пару раз в месяц. Это документация за неделю? Почему так много? Увесистая кипа все еще выжидающе висит в воздухе. Ямамото пожимает плечами, потом одергивает свободной рукой приталенный черный пиджак и учтиво поясняет: — Я подхожу к работе крайне ответственно и щепетильно. Здесь всё, что вам нужно знать про успехи ваших студентов, Айзава-сан. Тот игнорирует любые зрительные контакты с Ямамото. По правде говоря, было что-то в образе этого мужчины притягательное и не поддающееся описанию. Он был выдержан и спокоен, на первый взгляд, почти как и сам классный руководитель, но в отличие от Сотриголовы, Ямамото всегда одевался утонченно, как с иголочки, и Айзава, непроизвольно сравнивая себя с мужчиной, чувствовал доселе незнакомое желание попытаться что-то в себе изменить. Это были неприятные мысли: своим внешним видом Ямамото будто подчеркивал то, на что до этого Айзаве было глубоко плевать. Он рушил спокойствие и меланхолию классного руководителя. Даже сейчас он протягивал объемную папку с документами будто с укором, мол, если бы ты был более компетентным, то ваял бы такую отчетность каждую неделю, как это делаю я. Личные дела учеников уже наполовину перекочевали в другие руки, как вдруг Ямамото то ли случайно, то ли раздражающе нарочно касается бледных, худых рук Айзавы и тихо, втайне для всего остального класса произносит: — Айзава-сан, заходите ко мне после занятий. Можем обсудить ваше самочувствие. — Нет нужды, — ответил он и поджал верхнюю губу, выражая всем своим видом отсутствие хоть какого-либо желания обсуждать свою личную жизнь. Ямамото понимающе кивает и удаляется из кабинета. «Эта парочка друг друга стоит», — подумал он про Джину и Ямамото, отмечая, что те явно сошлись на своем неуемном желании бестактно копаться в проблемах других. Пока еще его урок не начался, Айзава открывает папку где-то в середине. «Учащиеся «А» класса стали более ответственно подходить к своему здоровью. Каждый день перед занятиями в течение недели я заходил в класс с целью отследить их самочувствие. Общее состояние улучшилось, больше времени уделяется сну и…» Почти сразу была открыта следующая страница, на которую было возложено слишком много надежд на то, что бесконечно текущий по страницам текст станет хоть немного лаконичнее и информативнее. «Минору Минета продолжает вести себя неподобающим образом. Как просила в таком случае сообщить Юджина Хорикоси, это означает, что он склонен к мазохистическим проявлениям. По возможности, его не следует ставить на спарринг к соперникам с повышенной агрессивностью до момента, когда его самооценка не стабилизируется». Айзава закатывает глаза и откладывает бумаги на стол. Теперь ему раз в семь дней предстояло всю ночь ознакамливаться с мельчайшими, нудноватыми подробностями о жизни своих подопечных. В перерыве, пока весь остальной класс умыкнул у спящего Айзавы документы и был занят увлекательным прочтением чужих тайн, Тодороки неспешно подходит к Кацуки. Тот отворачивается, стараясь скрыть написанную на лице довольную ухмылку, причина которой так и осталась ему неясна. — Джина хочет с тобой поговорить, только что мне написала. Сегодня на втором этаже у пожарной лестницы. После всех занятий. — Это чё, розыгрыш? Могла бы и сама сообщить, не прибегая к помощи своего посыльного голубка, — язвительно и немного обиженно ответил Кацуки в пустоту, потому что он так и не решился обернуться в сторону говорившего. — Она попросила, чтобы именно я передал тебе это. Бакуго наконец прекращает бесполезные наблюдения за облаками в окне. Тодороки стоит рядом, совсем близко, поэтому, повернувшись, Кацуки чуть не упирается носом в чужой выглаженный серый пиджак. Шото на это только улыбается и нагло продолжает стоять на месте, чем снова вышибает и так возмущенного Бакуго из спокойной, ровной колеи школьных будней. — Я понял, а теперь свали куда подальше, — довольно гневно ответил он, все еще незаметно для самого Шото вдыхая приятный аромат кондиционера, шлейфом тянущегося от его одежды.

***

Джина стоит у темно-зеленых, металлических дверей пожарного выхода в непривычно строгой, темной одежде. С её хрупких плеч, как черный водопад, падает стеганая ткань угольного плаща, доходящего почти до тонких щиколоток Хорикоси. Вечно сияющее, худое лицо прикрыто широким капюшоном, и Кацуки не сразу понимает, что перед ним, неловко облокотившись о стену, стоит та самая Джина. Он подходит к ней через редкую толпу других учащихся и несмело упирается рукой в чужое плечо, поворачивая стоящую боком Хорикоси к себе лицом. — Бакуго?.. — вдруг спрашивает она, будто не ожидая видеть Кацуки. — Прости, я что-то задумалась. Она снова повернулась к парню боком, устремляя свой взор в окно, за которым возле входа в академию виднелся черный, блестящий минивэн. Начинает мелко и неряшливо накрапывать дождь. Он стучит по стеклу, наполняя затянувшуюся тишину глухой, редкой дробью. — Что ты хотела, психанутая? — Кацуки терялся рядом с Джиной. Каждая мрачная деталь в её наряде и лице подстегивала на неприятное предчувствие. Неужели всё плохо? Её уволили? Из-за него? — Нет-нет, не переживай, — Хорикоси, наконец, повернулась в сторону замявшегося Бакуго и щедро осыпала того нежными оливковыми искрами из глаз, — я просто поняла, что карьера преподавателя не для меня, если ты об этом. Да даже если и нет, я чувствую, будто ты винишь себя во всем, что происходит. Но это не так. И мне нужно выразить тебе благодарность, Бакуго. — Она ловит удивленный вишневый взгляд. — За то, что ты сделал меня лучше. Пусть и косвенно, так же, как косвенно я сделала лучше тебя. Хорикоси снова отворачивается и внимательно, словно осмысливая в своей голове нечто важное и непостижимое ни для кого более, следит за стекающими по стеклу каплями. — Расскажи мне, Бакуго… — Нет уж! — начинает раздражаться парень, снова ощутив себя безвольным и дезориентированным в сложившейся ситуации. — Это ты мне расскажи, какого черта тут происходит! К чему все эти напускные фразочки?! Джина шумно выдохнула, вторя дождливой барабанной симфонии, затем обхватила совсем не сопротивляющуюся руку Бакуго, который тут же по взмаху невидимой волшебной палочки почувствовал, как растерянность и появившаяся из-за нее злость утихают. — Жизнь, простая обычная жизнь, вне стен академии и бойцовских рингов — это не соревнования, Кацуки. В ней победа — не превосходство над всеми вокруг и не постоянная обязанность ставить и достигать цели, а лишь удовольствие, которое ты получаешь в процессе. Джина неспешно поглаживает большими пальцами чужие ладони, и Бакуго, казалось, сейчас слышал только её голос — тихий, уверенный и умиротворенный. — Жить — такое же тонкое и сложное искусство, как и уметь сражаться. Хорошо, когда побеждаешь, но важно уметь задаваться вопросом, а так ли нужна тебе эта война? — Она наконец выпускает из теплой хватки его руку и добавляет то, чего Бакуго совсем не ожидал услышать. — Вот, чему ты меня научил. — Я?! — Кацуки снова стушевался. Он до последнего считал, что все сказанное — лишь очередное пафосное, наставническое поучение от Хорикоси, никак не связанное с какими-то его заслугами. — Я больше не буду следовать чужим мечтам и быть в этих стенах только потому, — продолжала Джина, не замечая его вопроса, — что другой человек когда-то не смог добиться этого. Да и вообще, — она усмехнулась, и Кацуки выдохнул, снова увидев на знакомом лице растянутую до предела улыбку, — кому нужно признание этого ворчливого сони? — Да о чём ты вообще?! Не выставляй меня идиотом! — спокойствие от вида чужой улыбки снова переросло в обескураженность. — Говори, что хотела сказать! — Я хотела сказать спасибо, — довольно пояснила она, — и прощай. Хотя нет, плохое слово! Лучше я скажу тебе «до свидания»! Бакуго переводил пустой взгляд с протянутой руки девушки на её счастливое лицо. — Кстати, — Джина ткнула запястьем левой руки в сторону оторопевшего Кацуки, выделяя среди кучи аксессуаров темную плетеную нить с кулоном желтого ёжика, — этот браслетик я оставлю в память о тебе и твоих мягких колючках! Надеюсь, ты сможешь понять то, что я хотела до тебя донести! С этими словами сначала за тяжелыми, темно-зёлеными дверьми скрылась сама Хорикоси, а потом спустя мгновение и шлейф её нуарного дождевого плаща. Бакуго остался совсем один, и скоро коридор академии опустел вовсе: блондин молча брел до общежития, шлепая широкими ботинками с ослабшей неряшливой шнуровкой по серым, редким лужам на асфальте.

***

Заснул Бакуго не сразу, почти всю ночь его голову штурмовали осознанные, глубокие раздумья, и, так и не дождавшись сигнала будильника, он подскочил на кровати, в нетерпении отряхнул задравшуюся майку и стремительным, бойким шагом вышел из комнаты. Он шел быстро, так, словно боялся передумать на полпути, но в глубине души понимая, что он был готов. Даже не ясно, к чему конкретно, он просто ощущал уверенность в каждом решительном шаге, и эта уверенность пружинила его походку и заряжала тело, измученное отсутствием сна, приятной, жгучей энергией. Поворот, лестница, пластиковые, хлипкие двери, оглушающе распахнутые мощным ударом Кацуки, еще поворот… Некоторые одноклассники, должно быть, даже проснулись от странных хлопков снаружи, но Бакуго было плевать. Он просто продолжал свой путь без особо внятной цели, словно преодоление этого пути и было его главной задачей. И вот, наконец, еще одна дверь. Дверь, которую открыть сейчас было тяжелее всего. Но Бакуго, не теряя запала, прижимает податливую ручку вниз и дергает дверь вперед. Однако та не поддается, и теперь он с глупым видом стоит в пустом, наполненном тусклым, предрассветным свечением коридоре прямо напротив запертой двери. «И кого этот идиот боится, раз запирается на ночь?!» — раздраженно думает Кацуки, чувствуя, как весь его энтузиазм неустанно гаснет после проигрышного столкновения с самой обычной панельной дверью. Будь его воля, он бы выбил ее с ноги не задумываясь, но что-то его останавливало. Звук шагов, щелчок, изумленный возглас: «Бакуго?» — и Кацуки оказывается внутри, толкая хозяина комнаты в её темный, мягкий сумрак. — А теперь слушай сюда, двумордый! — Теперь была очередь Бакуго ставить опыты. — Прямо сейчас мы будем… сосаться! лобызаться! чесаться в десна! Вот же ж… Сонливость на чужом лице испаряется. Нижняя челюсть Тодороки, потерявшего все свое самообладание, опускается, а дрожащие руки безуспешно пытаются убрать упавшие волосы за уши. — Черт тебя дери! — Бакуго подходит к парню и, не выдерживая его растерянного, глупого вида, сам убирает разноцветные прядки. Затем тут же спешно отстраняется назад, словно опасаясь своих необдуманных, резких порывов. — Вот так-то лучше! — Что ты сказал? — переспрашивает Тодороки и неуверенно шагает вперед. — А то ты не слышал! — Бакуго в ответ делает два широких выпада и снова оказывается прямо напротив остолбеневшего Шото. — Делай то, что вытворял тогда, у тебя неплохо получалось. Кацуки краснеет, но не прячет смущенное лицо. Он смотрит прямо на Тодороки, который, казалось, только сейчас начал осознавать происходящее. — Ну ладно, — пожав плечами, отвечает тот и, замерев, будто прилипает взглядом к чужому лицу. — Чего так смотришь? — щеки жестко покалывает от такого активного притока крови, но Бакуго по-прежнему не отворачивается, подставляя под очарованный взгляд Шото каждую черту своего лица. — Нравится, что ли? — Очень… — тихо шепчет в ответ Тодороки и, в предвкушении прикрыв глаза, наконец сцепляет руки на светлом затылке. Мягко. Гулко. Совсем не встречая преграды, по телу Кацуки проносится вихрь щекочущих кожу мурашек, и он закрывает глаза, поддаваясь сладкой агонии, льющейся откуда-то из груди. Правую руку он неуверенно, но так нежно и деликатно заводит за теплую спину Тодороки, обвивает его поясницу, сминая в руках белую ткань футболки. Он глубоко вдыхает, чтобы уловить смутные нотки лавандового запаха, запаха самого Шото, который навсегда врезался в его память еще тогда, когда Тодороки в неловкой попытке налить ему виски, слишком близко наклонился к Кацуки. Ноги дрожат, подкашиваются от изнывающей судороги; кажется, что вся энергия, подпитываемая вожделением Бакуго, перешла в глубокий, долгий и пылкий поцелуй, так и не доставшись ослабевшему от бессонницы телу. Он приоткрывает глаза, цепляется взглядом за разгоряченного Тодороки, робко, но все-таки жадно водящего языком по шершавым губам Бакуго. — Ты меня съесть хочешь что ли? — ехидно шепчет он прямо в разомкнутые губы. — Ну так давай, я не против! Он ещё сильнее прижал к себе его лицо, и напоследок, прежде чем снова наорать на слабо сопротивляющегося, что-то желающего сказать Шото, Бакуго позволил себе нежную, сопливую мысль, идущую прямиком откуда-то из бешено колотящегося сердца: «Ты мне нужен». Но вместо этого он сказал другое. Сказал то, о чем раньше боялся даже подумать, настолько сопливой и идиотской ему казалась эта фраза. Но теперь Бакуго знал, что, произнеся это, он не проиграет. Это были просто слова, слова, которые сейчас нужны были им обоим. Нехотя, лениво он отрывается от поцелуя, смотрит прямо в разомлевшие, бирюзово-серые глаза, покрытые возбужденной, пепельной дымкой, и тихо, так, чтобы весь остальной мир, кроме Шото, никогда бы не смог ничего разобрать, шепчет, глотая вместе с терпко пахнущим воздухом вокруг них последние буквы: — Я действительно тебя не ненавижу, придурок. Шото тепло улыбается, проводя подушечками пальцев по покрасневшим губам Бакуго. Он воспринял сказанное не буквально, а так, как в глубине души и хотел донести до него Кацуки. И пусть это вообще не было похоже на какое-то признание, Тодороки отвечает, будто слышит совсем другие слова: — Я тебя тоже, — тихо произносит он и снова тянется навстречу изумленному, немного смущенному, но такому притягательному и желанному лицу.