Его предрассудки

— Директор Незу… Тихий, скорбящий тон привлек внимание зверька, сидящего за широким, несоизмеримо большим с ним самим рабочим столом. — Директор Незу… Простите! Руки Джины затряслись, и бережно составленная отчётность осенним листопадом застлала пол кабинета. Совсем скоро на неё норовил брызнуть дождь из слёз Хорикоси: её губы надулись, а глаза жалобно сжались, собирая в своих уголках блестящие капли. — Джина, что случилось? — тревожно спросил Незу, резво спрыгивая с кресла и приземляясь оранжевыми кроссовками на пол, цепляя разбросанные листы. — Я вас так подвела!!! — вялость движений девушки сменилась решительностью, она собрала всё своё мужество, чтобы на одном выдохе прокричать: — У меня не получилось справиться со своими обязанностями преподавателя! Мой план провалился, я не смогла добиться нужных результатов, я не оправдала ваших ожиданий, я… — Постой, — уверенно прервал её Незу, поднимая с пола первый попавшийся листок бумаги. — Давай я для начала ознакомлюсь с твоим отчетом. Джина кивнула, и слезы по инерции скатились по её лицу к подбородку, оставляя на впалых щеках влажные дорожки. Затем она в спешке собрала дрожащими руками листы и, быстро сложив всё в нужном порядке, вручила их директору. Его чёрные глаза-бусинки резво забегали со строчки на строчку, и уже спустя пару минут десяток страниц был прочитан. — Это действительно не лучший результат, однако положительные моменты тоже присутствуют. Джина помрачнела, когда до неё дошел смысл последних сказанных директором слов. Она с треском оплошала, подставив под угрозу чувства своих учеников, не оправдала возлагавшегося на неё доверия и уж точно не заслужила никакой похвалы. — Теперь вы уволите меня? — она понуро опустила голову, будто положив её на плаху для казни. Незу немного замешкался, видя хмурый настрой девушки, но ответил спокойно и рассудительно, вкладывая в слова весь максимум своей звериной любезности: — Джина, я не могу решать такие вопросы единолично, нам нужно будет собрать совещание, на котором… — Директор Незу, — неожиданно равнодушным голосом заговорила Джина, и мышонок замолчал, изучая очередную резкую смену настроения девушки, — я не смогу, просто физически не смогу присутствовать там. — Перед глазами снова возник образ красных, недовольных глаз Айзавы, и Джина зажмурилась, отпугивая от себя неприятные, вызывающие стыд и вину ощущения. — Я скорее всего проведу ещё одно занятие, чтобы завершить кое-какое дело, и уйду. По своему желанию, чтобы не собирать совет и не тревожить начальство. Ямамото обладает всеми навыками, чтобы довести группу до конца, к тому же, напоследок я оставлю ему письменные рекомендации по намеченной программе. — И что ты будешь делать потом, когда оставишь профессию преподавателя? — разумно поинтересовался Незу, заводя белые лапки за спину. — Джина, только не говори, что собралась стать героем. Она подняла на него свои мутно-зелёные глаза, печально переливающиеся пониманием своего незавидного и, на первый взгляд, безвыходного положения. — Я прекрасно осознаю, что не смогу долго прослужить обществу в роли героя. Поэтому… — Директор замер в ожидании ответа, но Хорикоси почему-то медлит. Сейчас из-за подавленного самочувствия она почти не могла уловить чужие эмоции и оттого терялась в нерешительности, будто в полной темноте и на ощупь шагая по битому стеклу. — Я на некоторое время отойду от всех дел, чтобы прийти в себя, а потом, может быть, открою собственное геройское агентство. Речь давалась тяжело, в свои силы Джина отчаянно не верила и сказала последнюю фразу скорее для того, чтобы успокоить Незу, нежели действительно считала основание агентства своей главной целью в будущем. Директор настороженно вглядывается собеседнице в глаза, и Хорикоси спешит попрощаться, чтобы мышонок не успел раскусить её притворство.        — Спасибо, Незу-сан! — мягко и благодарно произносит она, вымученно, но всё-таки искренне улыбаясь. Ей действительно нравился директор, Хорикоси очень восхищалась зверьком как чутким, настойчивым педагогом, любая беседа с ним обычно давалась ей легко и непринужденно, но сейчас Джина и вправду торопилась — она договорилась с Тодороки о встрече на первом этаже академии, чтобы так же, как и Кацуки, напоследок вручить ему индивидуальное домашнее задание в рамках нового курса.

***

На следующий день, в пятницу, возбужденность и запал, которые поселились во всех учениках «А» класса после знакомства с Юджиной, поутихли, и учебный процесс вошел в привычную колею. Бакуго как обычно скучающе таращился в окно на изредка пролетающих мимо птиц, попутно иногда записывая что-то в рабочую тетрадь. Ещё перед тем, как зайти в класс, он заметил у Момо атласную бело-красную ленточку, аккуратно перевязанную на запястье. Девушка иногда мечтательно и немного грустно смотрела на неё, и в такие моменты Кацуки чувствовал, как что-то неприятно колет в груди, а в кровь приливает адреналин. «Эту херню ей двумордый подарил что ли?! Розовые сопли какие-то!» Позже он чувствует, как тонкая игла впивается в лёгкие с новой силой, когда видит, что Тодороки и Яойорозу вместе обсуждают её новый аксессуар. «Нет, это не гребанная ревность», — пишет он, стараясь опередить смущающие мысли. Но совсем скоро случается то, что одним предложением в блокнот с котами, с которых уже успела слегка слезть краска, не записать. Между уроком первичного геройского воспитания и классным часом сраженный наповал Бакуго замечает, что половинчатый достаёт из школьного рюкзака… точно такую же, мать вашу, тетрадь! Всё те же идиотские коты, те же загнувшиеся, рыжие ушки и розовые носы, только еще не затёртые постоянной тряской в портфеле. Шото прикладывает ручку к приоткрытым в размышлении губам (и это так красиво, черт возьми!), а затем, замечая чужие, широко распахнутые красные глаза, что-то быстро выводит мелким, незатейливым почерком. Бакуго чувствует, как немеют кончики пальцев и как язык сухо липнет к нёбу. Он отрывает изумленный, опешивший взгляд от Тодороки только тогда, когда тот, наконец дописав, снова поворачивает в его сторону свою разноцветную макушку. В эту же секунду Кацуки резко прекращает странную игру в гляделки. В колючую голову приходит гениальная и одновременно максимально глупая мысль: Бакуго так же достаёт из своей сумки блокнот, демонстративно повернув обложку в сторону Тодороки, затем кладет его на стол и в приторно знакомой манере прижимает ручку к губам. Выходит грубо и совсем не так изящно, как он наблюдал это у Шото. Однако в глубине души Кацуки злорадно ликует. Не он один сегодня будет, как изумленный истукан, сидеть, открыв рот. Бакуго верит, что своей нелепой провокацией всё же смог забить пёструю башку такой же мучительной неопределенностью и смятением, которые прямо сейчас разрывали его собственную голову на части. Он не оборачивается, чтобы проследить реакцию или хотя бы убедиться, что выходка не осталась незамеченной, Кацуки просто рисует ручкой странные, угловатые узоры, потому что писать что-либо вменяемое сейчас он просто не в силах. Все последующие выходные Бакуго тренируется вырабатывать более концентрированный глицерин, расширяя возможности своей причуды, и чем лучше у него получалось, чем слаще на языке отдавался предвкушительный вкус новых побед, тем меньше ему удавалось думать о двумордом, который в последнее время своим присутствием будто раскрасил жизнь Кацуки в бело-красные тона. Но как бы стремительно и очертя голову Бакуго не бежал от этих цветов, он неизменно возвращался к одному: синяя шариковая ручка в правой руке и черная настольная лампа, из которой по-уютному желто лился свет на раскрытую в ожидании новых сокровенных заметок тетрадь.

***

Неделя, отведенная Бакуго под выполнение домашнего задания, быстро подходит к концу. Кацуки упорно следует всем рекомендациям Хорикоси, скрупулезно уделяя ровно час в день, не больше, на изливание немногочисленных чувств и навязчивых переживаний. Его блокнот заполняется почти до половины. «Он пялится почти все время». «Психанутая и ему тетрадь втюхала? Зачем?! По его морде и не скажешь, что там есть хоть какие-то переживания». Кацуки вдруг вспомнил, что помимо половинчатого в его жизни есть и другие, более достойные внимания вещи, однако всё же после фразы: «Я чувствую, что совсем скоро смогу освоить новый, чертовски крутой супер приём», — снова начались записки одержимого фаната. «И о чём же он там пишет?! Десять разных способов состроить равнодушную рожу? Список любимых магазинов, в которых продаются самые облегающие рубашки? Новые идиотские идеи подарков для Момо? Составляет свой персональный топ увлажняющих кремов?!» Бакуго замер, вспоминая, насколько гладкой и ровной ему всегда казалась кожа лица Тодороки. Он, отбрасывая ненужные мысли, подумал, что записи снова не соответствуют их изначальной цели, и решил на этом закончить. Уже завтра Кацуки должен будет отчитаться перед Хорикоси о проделанном, почти что непосильном труде, но перед этим… Перед этим Бакуго ждала самая настоящая пытка — он должен был перечитать свой дневник так, будто он — лишь сторонний наблюдатель, доктор, если угодно, — а потом подвести всему увиденному итог. Глубоко набрав воздух в лёгкие, он закрыл глаза, пытаясь представить себя кем-то другим. Кем-то совсем непохожим на него самого. Получилось не сразу, но все-таки Кацуки смог совершенно естественно породить в своей голове следующую, до ужаса бестолковую мысль: «Как круто, прямо сейчас я буду читать дневник Бакубро-о-о! Вот это я понимаю, настоящая мужская дружба!» Через тридцать минут увлекательного чтения и глубоких раздумий «Киришима» напишет: «Поздравляю! Ты наглухо втрескался, братан». После уже сам Кацуки, лицо которого покрыла двоякая волна стыда и ярости, гневно захлопнет тетрадку, норовясь вот-вот поджечь все её содержимое, и импульс от его удара с грохотом свалит слабо закрепленную лампу на чистую, блестящую поверхность стола.

***

Предвкушение новой встречи с Джиной вводит большинство присутствующих в классе в новый виток массовой истерии. — Мне нужно столько рассказать госпоже Хорикоси! — воодушевленно говорил Иида, пока, зачем-то встав по стойке смирно, гордо возвышался над партой. — Да, я тоже открыл новую, ослепляющую и такую восхитительную часть себя после нашего разговора, — загадочно произнес Аояма, подмигивая в пустоту и будто ведя беседу с самим собой. — Когда это ты успел с ней поговорить? — спросила Джиро, сложив руки на груди. — Я зашел к ней в учительскую… — начал было деловито пояснять Юга, поправляя и так идеально уложенные волосы, как вдруг в кабинет уверенным, быстрым шагом вошел темноволосый мужчина в черном приталенном костюме. Мало кто из учеников смог сразу сообразить, кем же был вошедший, однако всех вскоре своим восторженным радостным возгласом посвятил в происходящее Мидория: — Ямамото-сан! Это вы! — Да, здравствуйте. — Мужчина был явно не настроен на долгие, дружелюбные беседы, он почти сразу встал за преподавательский стол, положив на него свой строгий черный портфель и в педантичной манере, так, словно контролировал каждое свое движение, открыл его. — А Джина скоро придет? — робко поинтересовалась Очако, усаживаясь на свое место. Мужчина зыркнул на взволнованную Урараку назидательным, будто в чём-то обвиняющим взглядом и уточнил: — Вы имели в виду Хорикоси-сан? Она не придет на это занятие, её сегодня заменяю я. Он, наконец, закончил опустошать портфель. Руки перебирали документы, в которых были отражены личные дела учеников, а глаза, помимо этой информации, так же пристально изучали скачущие буквы справа — заметки Хорикоси о каждом из ребят. Мина, которая уже успела засмотреться на симпатичного темноволосого мужчину с вдумчивыми каштановыми глазами и притягательной строгостью немного разочаровалась, когда заметила у него кольцо на безымянном пальце. — Совсем скоро, после небольшого вступления мы пойдем в спортивный комплекс. Там всё занятие мы посвятим спаррингам между параллелями. Вот так внезапно? Почему никто не предупредил их? Все в классе зашептались, Бакуго решил взглянуть на Киришиму. Тот, в недоумении пожимая плечами, выглядел растерянно, но все-таки в его глазах можно было распознать вспыхнувший боевой огонёк. Он всегда был готов проявить себя в сражении, особенно теперь, когда сердце больше не тяготили сомнения и неуверенность в себе. — Но перед этим я расскажу о своей причуде и с помощью нее, как мне кажется, отстраню добрую половину присутствующих от соревнований. Теперь удивление переросло в волнение, которое попеременно заражало каждого ученика. Бакуго сосредоточился на словах нового учителя, уже начиная мысленно накапливать своё главное, чудовищно сильное топливо — гнев. — Моя способность — полное отслеживание физического состояния тела. Я могу чувствовать все, что испытывает человек, его ощущения, каждую мышцу и общее самочувствие организма. Это похоже на то, как если бы вы буквально впустили меня в свое тело. Естественно, с вашего согласия, — деловитым тоном добавил он. — Тех, кто будет плохо себя ощущать, я не допущу до соревнований принципиально. Вы обязаны научиться более чутко относиться к своему состоянию. Если чувствуете, что что-то не так, немедленно обратитесь к специалистам, не пытайтесь со всем справиться самостоятельно. Герои в первую очередь должны уметь помочь себе, прежде чем сломя голову бросаться спасать всех вокруг. Ямамото оценивающе оглядел своих новых учеников. — Подходите ко мне по очереди, не толпитесь и не галдите. Если я решу, что ваше состояние не позволит вам участвовать в спаррингах, то вы будете скоротать время урока на зрительских трибунах. Первым делать шаг навстречу к холодному, недружелюбному преподавателю почему-то никто не спешил, и Бакуго, злясь на мягкотелость и пассивность одноклассников, решительно вскочил с места, устремляясь вперед. — Замечательно. Ты же Бакуго Кацуки? — Ямамото еще раз пробежался глазами по записям Хорикоси. — Чудно. Скажи, что согласен на то, чтобы я просканировал тебя, и протяни свою руку вперед. — А это обязательно? — Бакуго коробила официальность и манерность, которую излучал уверенный в себе Ямамото. — Все эти… — Да, — настойчиво ответил мужчина. — Остальные, встаньте за товарищем в очередь! — Я согласен, — сквозь зубы процедил Бакуго, чувствуя, как за спиной материализуется неровный строй осточертевших балбесов. Он замечает, что Тодороки хочет встать прямо за ним, но ему преграждает путь немного нервничающий Рикидо, и отчего-то в этот самый момент, когда Бакуго теряет из виду двумордого, обида неприятно начинает бушевать прямо под сердцем. — Отлично, — холодно сказал Ямамото и коснулся его руки. Прикрытые веки преподавателя задрожали, напряженность и натянутость покинули его тело, но уже через мгновение мужчина снова вытянул спину в идеальной осанке и жестко констатировал: — Неплохо, ты сможешь поучаствовать в сражении. Только вот, у тебя всегда так щемит в области груди, Бакуго Кацуки? — немного удивленно спросил он, снова бросая цепкий взгляд в личные дела учеников в поисках решения своей озадаченности. — Нет, — раздраженно ответил Бакуго и хотел добавить ещё что-то в свое оправдание, но не успел. Его в вежливом жесте попытался отпихнуть от учителя Сато, но Кацуки только свирепо рыкнул на одноклассника, продолжая наращивать в душе гневливую мощь. — Я согласен, — мнется громила и тянет руку к Ямамото. Несколько секунд, и последний наполняет застывший в тишине кабинет своим недовольным тоном: — Тебя же подташнивает. Пусть и слегка, но всё равно ты отстранен. — Рикидо выдыхает от облегчения, ему вся эта волокита вокруг нового предмета была непонятна, особенно с учетом того, что он был единственным, кто до сих пор толком не знал Хорикоси. — Вам нужно запомнить, что на бой нельзя выходить, чувствуя недомогание. Только в крайних случаях, и это явно не он. Следующий! — Я согласен, — ровно отвечает Тодороки. Он без лишних комментариев получает одобрение и встает справа от Бакуго, которого всё ещё немного смущает та встряска, что вызвал в нём двумордый своей фразой. «Я согласен» стучит в висках, и Кацуки снова упорно пытается переплавить незнакомые ощущения в подпитывающую силы ярость. — Согласен! — Киришима бодро кладет свою увесистую руку в ладони Ямамото, и позже становится по левое плечо от Каччана. — Волнуешься что ли? — спросил он. — Еще чего, — закатил глаза Кацуки, — я просто сосредоточен. Пока Эйджиро и Бакуго перебрасывались парой дежурных фраз, через Ямамото успело пройти еще несколько студентов. Аояму отстранили, потому что, опасаясь поединков, тот незаметно все время напрягал свой живот, активируя и тут же отменяя действие причуды, чем вызвал у себя жуткие колики; не допустили к спаррингам и Мидорию — у него все еще ныла рука после недавних изнурительных тренировок; остальные прошли дальше, и теперь возле Ямамото стояли только Кьека и Тсую. — Согласна. — Ты сегодня зритель, — наотрез заявил преподаватель. — Но почему? — Кьёка возмущенно вскидывает тонкие брови и затихает — она уже знает ответ. — Потому что у тебя навскидку дня три неприятное жжение в ушах. Твое задание на неделю — разобраться с этим. Джиро молча отходит в сторону, уступая место Асуи. — Ты что, сегодня вообще не спала? Откуда такая слабость в теле? — ничуть не заботливо спросил девушку Ямамото, хмуря ровные черные брови. — Извините, — виновато протянула она, устремляя болотные выпуклые глаза в пол. Ей не хочется прямо здесь и сейчас перед всеми одноклассниками объяснять, как вчера вечером ей вдруг захотелось испытать свои навыки на скорость и ловкость, после чего попытка вытянуть язык как можно дальше в окно общежития привела к настоящей трагикомедии — Тсую зацепилась за ветки росших снизу деревьев и полночи безуспешно пыталась выпутаться из колючих, больно царапающихся зарослей.

***

В спорткомплексе возле арены уже ожидали начала жеребьевки ученики «Б» класса. «Ашки» побросали вещи у стены, и присоединились к толпе остальных студентов. Бакуго заметил, что Тодороки положил свой рюкзак рядом с его сумкой, попутно с любопытством осматривая её. Затем Кацуки перевел взгляд на потенциальных противников и, и так довольно взбешенный выходкой двумордого, начал усиленный приток новой порции злости в кулаки. Классный руководитель параллели Влад обвел вошедших пристальным, суровым взглядом. — Где Сотриголова? Почему он не пришел на совместные тренировки? — Эти тренировки проходят в рамках предмета, который преподаю я, — сдержанно ответил Ямамото, пересчитывая своих учеников и сверяя их количество с указанным в списке. Никто не потерялся по дороге, и это не могло не радовать мужчину, который не любил лишних хлопот и суеты, и поэтому когда Влад продолжил настаивать на присутствии в зале Айзавы, Ямамото не на шутку рассердился: — Уважаемый Секиджиро, — рассудительно начал он, подсмотрев настоящую фамилию Влада в документах. Складывалось впечатление, что Джина предусмотрительно подготовила для Ямамото досье на всех, кто бывал в стенах академии. Вечно хмурый и недовольный Влад растерялся, когда услышал непривычное обращение. — Так как вы некомпетентны в данном предмете, вас и вовсе быть здесь не должно. Не мешайте моей работе, я уполномочен всеми правами вести занятия в своём режиме, и если мне покажется, что вы препятствуете этому, я буду вынужден попросить вас удалиться. А теперь мне нужно осмотреть ваш класс, чтобы отсеять тех, кто, по моему мнению, не готов участвовать в спарринге. «Б» класс с испугом уставился на своего классного руководителя, ожидая его реакции. Монома, который уже собрался было пускать язвительные усмешки в сторону зазнавшегося мужчины в костюме, выглядящего нелепо на фоне спортивной одежды остальных присутствующих, почему-то передумал что-либо говорить. — Нахал, — раздраженно бросил Влад, но всё же отошел в сторону, позволяя Ямамото подойти к своим ученикам. После тщательного отбора, сопровождавшегося разочарованными возгласами, неутешительными попытками возразить или оспорить решение непреклонного Ямамото, у арены осталось стоять всего пятеро студентов. «Тецутецу Тецутецу, Сецуна Токаге, Ицука Кендо, Ибара Шиозаки, Юи Кодай», — прочитал их имена мужчина, попутно изучая причуды и уже складывая в своей голове наиболее удачные пары для спарринга. — Ямамото-сан! — Мина подбежала к учителю и с надеждой заглянула в карие глаза. — Но так не сходится, нас пятнадцать, а их — всего пять! — Значит, участвовать будут не все. — Мы что, зря проходили ваш чертов тест?! — начинал закипать Бакуго, который уже настроился на оглушительную победу. Если у него получится выкинуть трюк, который он недавно отрабатывал, то ни у кого не останется сомнений в первенстве Кацуки. — Нет. Если вы прошли, это уже показатель, я всё отмечу в отчетах. Ямамото свел ухоженные, ровные брови к переносице и начал объявлять имена студентов, которым предстоит сегодня проявить себя в бою. — Кендо и Иида. Старосты обоих классов переглянулись оценивающими друг друга взглядами. Тенья начал мысленно настраивать себя на бой с миловидной, рыжей девушкой. — Тецутецу и Киришима. — Опять?! — в один голос воскликнули парни. — Кодай и Урарака, — продолжал зачитывать имена оппонентов Ямамото, не обращая внимания на реакции студентов. — Шиозаки и Тодороки, Токаге и Бакуго, — наконец закончил он. — Начинают Токаге и Бакуго. — Тебе крышка, ящероподобная!        — Без оскорблений, Бакуго, — раздражающе укоризненно поспешил поправить парня Ямамото. Но Кацуки плевать хотелось на манеры. Он хищно осматривал Сецуну, освежая в голове слабости и сильные стороны её причуды. Кажется, она поступила в Юэй по рекомендациям и умела разделять свое тело на небольшие фрагменты, свободно перемещая их в воздухе. На первый взгляд, самый трудный соперник для Бакуго, основной силой которого был прицельный, точный ударный взрыв, бесполезный против Токаге, способной быстро восстанавливать свое рассеченное на части тело и левитировать им на высоких скоростях. Но Кацуки только злобно скалился в улыбке, прикидывая, насколько быстро он вынесет ее с поля боя. — И тебе привет, Бакуго! — задорно ответила ему девушка, словно не замечая агрессии в свою сторону. Своим оптимизмом и уверенностью она отдаленно напоминала Хорикоси, и Бакуго всеми силами гнал это неуместное сравнение прочь — подсознательно он чувствовал, что Джина не явилась вести занятие не просто так, у нее могли возникнуть проблемы и, вполне возможно, именно Кацуки являлся их причиной. Нахлынувшее чувство такой ненавистной вины портило весь настрой парня, он растерянно таращился в знакомо болотные, мутные глаза Сецуны, и пытался абстрагироваться от подавляющих дух победы ощущений. Либо Ямамото мыслил поверхностно, думая, что у Кацуки не найдется козыря в рукавах против чужой причуды, либо он чертов гений, раз знал, что основной трудностью в этом поединке будут вовсе не способности Токаге. Влад наблюдал за жеребьевкой, стоя у стены возле сумок учеников, и когда к нему потянулись оставшиеся не у дел студенты, он лишь напряжённо сложил руки на груди, беззвучно подбадривая одну из самых талантливых учениц «Б» класса. Он был уверен, что у вечно действовавшего сгоряча Бакуго не будет никакого четкого плана, он просто будет палить из своих рук во все стороны взрывными, громовыми раскатами и рано или поздно выдохнется, пока будет пытаться попасть пушечным ядром в крохотного воробья. — Какой интересный выбор соперника для Бакуго, — Мидория уже с головой окунулся в предвкушение чужого боя, и сидящая рядом Кьёка только пожала плечами: — И вполне ожидаемый. Бакуго и Токаге уже стояли на арене, активно разминаясь в противоположных ее концах. Кацуки вызывающе сильно отклонил голову влево, затем вправо, вкладывая в обычную разминку шеи устрашающий посыл. Сецуна на фоне пышущего энтузиазмом Бакуго выглядела странно спокойно: она, слегка одернув темно-зелёные вьющиеся пряди волос, отсекала от тела по несколько незначительно малых частей, калибруя точность фрагментации и ее скорость. — Вы готовы? — спросил Ямамото, почувствовав, что мышцы студентов разогрелись, а кровь начала азартно пульсировать в сосудах. Действие его причуды начиналось после касания и продолжалось несколько часов, так что до конца испытания он сможет со всей присущей ему бдительностью и скрупулезностью отслеживать состояние бойцов. — Начинаем насчёт пять. «Чё за бред? Всегда было до трёх», — пролетает у Кацуки на задворках сознания. Он смотрит на Токаге, готовно вставшей в боевую позицию, и довольно чувствует, как желание избить эту дуру до полусмерти достигает своего апогея. — Раз. Чистейший нитроглицерин. Чистейшая ярость. Скоро Бакуго смешает эти два компонента, и разнесёт ящероподобную на ещё более мелкие кусочки. — Два. Он снова сосредотачивается на Токаге, чтобы в полной мере ещё раз прочувствовать всю ту агрессию, что так яро она в нем пробуждала одним своим видом. С другого конца арены Кацуки не видел зыбкой трясины чужих глаз. Глаз, всплывающих в памяти снова и снова неизменно грустными и встревоженными. «Гнев — твоё топливо, Бакуго». — Три. Если бы не дурацкое нововведение Ямамото, они бы уже давно схлестнулись с Сецуной в поединке с очевидным для Бакуго исходом. Кацуки переполняло нетерпение, он просто не мог устоять на месте и в попытке сдержать свою решимость отвёл взгляд от напрягшейся и такой же внимательной, как и он сам, Токаге. Как оказалось, совершенно зря: волею злого случая Бакуго цепляет взглядом взволнованное, искренне озадаченное лицо со шрамом у левого глаза. — Четыре. Этот двумордый теперь не просто таращится на него с глупым видом? Он теперь ещё и добавляет к своей идиотской манере заботливую, обеспокоенную рожу?! Бакуго никогда не нуждался ни в чьей заботе, особенно когда дело доходило до того, в чем он чувствовал себя уверенно, потому что, в противном случае, складывалось ощущение, что его будто бы недооценивают, раз позволяют себе допустить мысль о том, что с ним может что-то случиться. Взгляд половинчатого был последней каплей, чаша топлива для Бакуго была почти переполнена, когда Ямамото наконец-то закончил считать. — Пять! Бакуго с хлопком сталкивает свои ладони, пропотевшие горючим, друг с другом. Под пальцами жарко трещат первые искры, и он, напрягая руки с поистине нечеловеческой силой, начинает уверенно и плавно разводить дрожащие от жара и азарта кисти. Между ладонями колко щекочет замёрзший в воздухе взрыв — ионизированный под действием колоссальных температур воздух, иначе говоря, высокоэнергетическая плазма. Бакуго видит, что каждое его движение выходит безошибочно выверенным и точным, он в восхищении от своей силы замирает, наблюдая за огненными перекатами и импульсами. — Засмотрелся? Не забыл, что я здесь? — проговорил въедливый голос над ухом. Бакуго от неожиданности подскочил и, даже не оборачиваясь в сторону, где в воздухе неподвижно ухмылялся рот Токаге, пальнул туда ещё не до конца оформившимся ударом. Естественно, Сецуне удаётся увильнуть, и только сейчас Бакуго замечает, как вокруг него в хаотичном порядке движутся различные части тела ящероподобной. — Не забыл, кусок ты змеиного дерьма! Кацуки поддаётся дикой ярости от осознания простого и такого удручающего факта: он пропустил тот момент, когда Сецуне удалось подкрасться так близко, и будучи чересчур самоуверенным в себе, он слишком долго с восхищением смотрел на мутировавший продукт своей причуды. Бакуго больше не может концентрироваться на новом супер приёме, который в идеале должен был покрыть более широкую часть пространства своим взрывом. Энергия, накопленная в плазме, смогла бы зацепить волной процентов семьдесят кружащейся в воздухе Токаге, а последующая ударная волна прибила бы оставшиеся тридцать к стенам тренировочного комплекса. Там бы Бакуго их и накрыл финальной атакой — яркой, непобедимой и умопомрачительно свирепой. Сейчас Кацуки просто вынужден бесперебойно атаковать настырную Сецуну, постоянно чувствуя, как с каждым новым взрывом, пачкающим пол и ближайшие стены копотью и грязью, ладони начинают гореть, а предплечья саднить от постоянного напряжения в мышцах. — Опять задумался! Бакуго делает прыжок в воздухе, переворачиваясь через левое плечо и стреляя себе за спину, где, по его расчетам, и находился источник звука. Перед лицом Кацуки прямо в полёте промелькнул фрагмент лица с правым, хитро наблюдающим за каждым его движением глазом, и Бакуго снова прошибает виновность. Руки непослушно дрожат, когда их хозяин безжалостно выпускает взрыв словно в попытке задеть этим не саму Сецуну, а те ассоциации, что та неосознанно и беспрерывно порождала в Кацуки. Токаге, стратегией которой было просто спровоцировать и вымотать Бакуго, немного замедлила своё путанное движение, призванное сбить соперника с толку. Её причуда тоже была ограничена, и сейчас телу девушки требовалось ненадолго собраться в куски побольше, чтобы восстановить теряющуюся энергию. Но Бакуго словно не замечает открывшейся перед ним удачной возможности для атаки. Он лихорадочно ищет в себе гнев, шарится в самых глубоких уголках разума, припоминает даже задрота Деку, который обычно уже на уровне рефлексов заставляет Бакуго гореть огнём ненависти и раздражения. Вспоминает и Тодороки, а также совет, который ему недавно настрочил в блокноте «Киришима». Вокруг Кацуки левитируют уже относительно крупные части тела Токаге, совсем немного, и она скоро разлетится на десятки мелких элементов, продолжая кружиться вокруг Бакуго дезориентирующей зимней пургой. Кацуки Бакуго, наверняка самый чёрствый и грубый студент академии Юэй, отчаянно целеустремлённый и всегда наступающим на горло своим чувствам все время, что он себя помнил, мрачный, холеричный, неуравновешенный и строптивый, и совершенно привычный для всех в таком своём поведении сейчас, прямо в разгар спарринга, будто потеряв всю бдительность и упорно игнорирующий идеальный момент для атаки, на мгновение закрывает глаза.        — Ч-что это с ним? — в ужасе кричит Мидория, когда замечает странную эмоцию на лице одноклассника. — Кач-ча-ан!        Бакуго его не слышит. Все его внимание в одночасье сконцентрировалось на саднящей ране в груди. Он, наконец, разрешает — робко и несмело, с опаской, но все же искренне и почти что отчаянно — он разрешает себе чувствовать. Позволяет мягким перекатам тепла облегченно пройтись от кончиков пальцев до светлой, взлохмаченной в бою макушке, затем, чувствуя, как свобода ощущений, отсутствие всякой скованности и преград, до этого нерушимо стоявших у него над душой, буквально даровали ему второе дыхание, он резко оборачивается, так как слышит, что за его спиной наступило подозрительное затишье. Вся его спонтанная медитация длилась мельчайшие доли секунд, но Тогаке уже успела восстановить силы, и теперь начинала плавно разделяться в воздухе на новые многочисленные частицы. Кацуки, к которому наконец пришло некое подобие душевного равновесия, снова со шлепком соединяет ладони, уверенно, теперь уже более быстро ионизируя мелкими, частыми взрывами воздух. По телу пробежали мурашки, и Бакуго явно ощутил, как волосы на его теле встают дыбом, как у раздражённого, злобного кота, потому что снова так не вовремя на него с трибун уставились десятки обеспокоенных глаз, обескураженных непривычным поведением Кацуки, и снова из всей толпы тот избирательно, с какой-то мазохистической закономерностью вычленяет именно бирюзово-серые, наблюдающие с любопытством и тревожностью одновременно. «Мне не нужна твоя ублюдская забота, полудурок!» — рвёт и мечет у себя в голове Бакуго, с удивлением отмечая, насколько быстрее и точнее теперь гнев переливался в его жилах. Ему удалось сформировать небольшую взрывную сферу в руках, и чувствуя, что та вот-вот «лопнет» из-за его неумения обращаться с подобной атакой, Кацуки выжидательно уставился безумными багровыми глазами на ящероподобную. Токаге уже рассосредоточилась по всей арене и была явно в смятении: ее план не подразумевал, что Бакуго внезапно прекратит атаку, сама она не рассчитывала оставлять оборонительные позиции, и потому сейчас в своей нерешимости девушка выглядела очень растерянно и неуверенно. — Не смей на меня так волнительно пялиться, ублюдок! — кричал Бакуго, и сфера в его руках разрасталась с каждой секундой, будто питаясь оглушительным криком, адресат которых так и не был понят Токаге. — А ты — умри!!! Вдруг желтая, яркая вспышка ослепила фрагменты темно-зелёных глаз, и Сецуна почувствовала, как все ее частицы отлетают под взрывной волной прочь от арены. Она начала быструю регенерацию, и почти собранный воедино, её корпус с шумом рухнул в сваленные у стенки рюкзаки. Содержимое сумок тут же было явлено всеобщему взору, перемешиваясь на полу возле отрубившейся Токаге. Тодороки за секунду до впечатляющей атаки Бакуго, внешне походившей на распространяющийся во все стороны шарообразный взрыв, успел выстроить толстую ледяную стену, отделяющую учителей и трибуны с испуганными зрителями от эпицентра катастрофы. — Победил Бакуго, — поджав губы, объявил Ямамото, все ещё будучи неуверенным, к кому из пострадавших ему следовало бы подойти первым. Однако, почувствовав, что регенерация Токаге несмотря на её отключку продолжает безостановочно и продуктивно работать, темноволосый мужчина, обойдя ледяной щит, дошёл до теряющего связь с реальностью Кацуки. «Задело и его самого», — подумал Ямамото, сканируя тело студента и облегченно выдыхая, когда анализ показал исключительно благоприятные прогнозы. Он пытается снизить болевые ощущения Кацуки, прикладывая к его телу ладонь, и хоть эффект таких попыток всегда слаб, Ямамото чувствует, как парень под ним расслабляется. — Кто на тебя волнительно пялится, Бакуго Кацуки? — спрашивает учитель, пока все вокруг занимаются оценкой ущерба спорткомплексу и бурным обсуждением увиденным, в частности, очевидно перспективного нового супер приема Каччана. — Тодо… — забываясь, начинает отвечать Кацуки, и тут его речь прерывает звонок телефона, раздающийся из карманов строгих брюк Ямамото. — Минуту, Бакуго, — говорит мужчина, и Кацуки с неподдельным удивлением замечает, как тот резко, контрастно меняется в лице: уходит холодная настороженность и отголоски всякого жеманства, он смотрит в экран нежно, невесомо улыбаясь. — Да, дорогой… — шепотом произносит Ямамото в телефон у уха и все еще чутко держит руку на вздымающейся груди студента. Перед Бакуго был другой человек? Он бы в жизни никогда не подумал, что такой тип, как Ямамото, в чем-то определенно походивший на него самого, способен на такую сентиментальность в голосе, да и во всем лице тоже. Каждая холодная деталь во внешнем облике мужчины, так скоропостижно сменившаяся слащавой чувственностью, понемногу рушила в Кацуки его предрассудки. Даже такие самодовольные, принципиальные кретины, как этот Ямамото, иногда позволяют себе проявлять… что-то теплое? Бакуго не успевает оформить неоднозначную мысль — под натиском выбившегося из сил тела он отключается от внешнего мира.

***

Кацуки уже давно переоделся в одежду для сна и теперь беспокойно ворочался у себя в постели. Из головы не выходило то ощущение легкости и окрыленности, которое посетило его тогда, на арене во время боя с ящероподобной, когда Бакуго позволил тонко натянутой струне вечного напряжения внутри себя, задрожав, ослабиться и смениться мягкими, теплыми переливами по всему телу. Это было совершенно новое состояние, и Кацуки, уже понимая, как сильно оно поспособствовало его победе, захотел с дотошностью его изучить. «Ты должен изучить то, что хочешь подчинить». Глаза снова налились неприятной тяжестью, когда Кацуки вспомнил, что Хорикоси не явилась на урок. Затем к палитре ощущений добавилось и смущение, вызванное воспоминаниями о словах Ямамото, произнесенных неожиданно нежно и ласково. «Да, дорогой…» Чужие фразы назойливо вертелись в голове, как совсем недавно вертелись десятки измельченных частей Токаге вокруг растерянного Бакуго. И хоть его домашнее задание по эмоциональному контролю было выполнено, Кацуки вдруг почувствовал острую потребность снова начать писать. Ему не хватало того облегчения, что приносило написание навязчивых мыслей на бумаге. Так он будто делил свои переживания с кем-то еще, с кем-то молчаливо понимающим, с кем-то, кто никогда не осудит его, Кацуки, за любую странную или стыдливую мысль. Он, чертыхнувшись, встает с кровати и подходит к сумке. Тут его прошибает холодок: он вспоминает, как все вещи учеников разлетелись у стены, когда в неё глухо врезалось тело Сецуны. Бакуго с ужасом копается в сумке и с облегчением все же находит заветный блокнот. Но напряжение не уходит до конца — вдруг кто-то прочел его записи? Представляя это, Кацуки ощутил себя совершенно голым перед сотнями любопытных пар чужих, незнакомых глаз. Все они пугающе неотрывно разглядывали обнаженное тело Бакуго, словно искали слабое место, куда можно нанести смертельный удар, и Кацуки, не в силах больше выдерживать переполняющее чувство страха и смятения, одним рывком открывает тетрадь на первой странице, чтобы тут же перенести все пугающие образы на податливые листы. Бакуго застывает в ужасе, чувствуя, как на лбу мгновенно проступает холодный пот, а уши закладывает от бесперебойного, непонятного шума. Он видит совершенно отличный от своего почерк — косой и небрежный — мелкие буквы загадочно выстраивались в шокирующую, чужую мысль, трепетно записанную на бумаге. «Мне нравится Бакуго Кацуки», — значилось там, и имя, его собственное имя, было подчеркнуто двумя акцентирующими, плавными голубыми линиями.