Уравнение с двумя неизвестными

      — На часах двадцать три тридцать, в студии радиостанции Зареченск-ФМ вас приветствует Алёна Кораблёва с новостями спорта. Футбольный клуб Зеленодолья…       Саша скривилась и покрутила колёсико поиска станции, надеясь услышать что-нибудь ещё. По всем остальным частотам шли помехи — видимо, в этом чёртовом дворе не ловило ничего, кроме местной радиостанции. Она раздражённо скинула наушники и оттолкнулась ногой от земли. Качели надрывно заскрипели. Саша сунула плеер в сумку и, чувствуя, как противно дрожат руки, вынула сигареты. Пощёлкав зажигалкой, она глубоко затянулась, выпустила в промозглую темноту облако терпкого вишнёвого дыма и, не сумев сдержаться, вновь разрыдалась.       Сколько она себя помнила, почти все, с кем её более-менее регулярно сталкивала жизнь, относились к Саше либо с неприязнью, либо с равнодушием. Это была и мать, высшим проявлением нежности со стороны которой было скупое прикосновение недовольно поджатых губ к щеке. И отец, который обо всех её успехах слушал вполуха, устремив взгляд куда-то в пространство над вечерней газетой, а затем неизменно обрывал её на полуслове похвалой, сухой и неуместной. Родственники на семейных сборищах встречали её сладкими речами, а провожали хищными взглядами, как стая напыщенных гарпий. Не лучше дела обстояли и в школе: учителей раздражали Сашины острый язык и импульсивный характер, так плохо вписывающиеся в идею школьной дисциплины, но они терпели — суммы пожертвований в школьный бюджет, время от времени делаемых Сашиными родителями, выглядели достойной компенсацией. Даже подруги, которые ходили за ней следом и копировали её манеру одеваться, за глаза распускали сплетни.       Единственным, кто любил её взаимно и по-настоящему, был Женька. С самого начала, ещё с тех пор, когда оба они плавали рядом в утробе их матери, он всегда был с ней рядом. Был, чтобы приложить подорожник к разбитому во время катания на роликах локтю. Чтобы дать кулаком в нос противному Кольке из 3 «В», который искупал в луже её куклу. Чтобы ночью сидеть под одеялом и рассказывать друг-другу жуткие истории загробными голосами. Чтобы, когда никто не пришёл на её день рождения, уговорить родителей устроить ещё один — уже совместный. Каждая вторая девчонка в школе мечтала однажды пойти с ним в кино, чтобы в темноте зала целоваться на задних рядах. Парни наперебой зазывали его сходить с ними на футбол, поиграть в приставку или погонять мяч после школы. Учителя восхищались его острым умом и чуть ли не с первого класса прочили ему золотую медаль. Отец трепал по огненно-рыжим волосам и на семейных сборищах с гордостью представлял его как своего наследника. Женька получал всё то, чего никогда не доставалось Саше, но она не завидовала. Он любил её такой, какая она была — вспыльчивой, несговорчивой и упрямой. Этого было достаточно.       А потом, в один день, всё оборвалось, стремительно и глупо. Только лишь спустя несколько месяцев после того, как гроб с его холодным и неподвижным телом засыпали землёй, соболезнования, как дежурные, так и искренние, утихли, а сама Саша смогла наконец думать о Женьке, не срываясь на слёзы, она поняла: теперь её не любит никто. И, когда она смирилась и научилась с этим жить — примерно так, наверное, как живут потерявшие ногу или зрение, — ей дали второй шанс. В её жизни появился человек, сумевший за Сашиными броскими шмотками и паршивым характером разглядеть нечто большее. Человек, которому было не наплевать. Четыре месяца она таяла от счастья и засыпала с улыбкой на губах и мыслями о новой встрече. Её снова любили и она любила в ответ — как умела. А потом она всё испортила. Своим эгоизмом, своими глупой импульсивностью и неумением вовремя остановиться. В том, что неминуемо близилось в последние недели и наконец произошло сегодня вечером, виновата была она одна, теперь Саша осознавала это кристально ясно, и от этого осознания ей хотелось выть.       Слёзы текли по щекам, смешиваясь с тушью, к горлу подступала тошнота, и всё вокруг — рычание двигателей машин на улице, чей-то визгливый пьяный смех, треск взрывающихся где-то вдали фейерверков — вдруг смешалось в гудящий, неразборчивый и невыносимый фон. С кончика сигареты сорвался горящий уголёк. Саша дёрнулась и стряхнула пепел с колен, оглядывая прожжённую дырку. Колготки теперь придётся выбросить, это уж точно. Она затянулась в последний раз и затушила сигарету об покрытое облезлой краской сиденье качелей. Во двор, шурша шинами об асфальт, въехала чья-то машина. Резкий свет фар ослепил Сашу, она закрылась рукой. Из салона принялось выгружаться какое-то многочисленное семейство с пищащими детьми и кучей сумок. Саша вытерла лицо рукавом пальто, поднялась с качелей и двинулась прочь. Выйдя со двора, она оказалась на ярко освещённой Юбилейной. Несмотря на поздний, особенно по меркам Зареченска, час, народу было достаточно. Её то и дело обгоняли шумные компании, возвращающиеся со Дня города, сквозь окна серебристой «девятки», стоящей перед светофором, долбили басы, а из дверей круглосуточного магазина навстречу Саше вывалилась парочка нетрезвых хохочущих девиц. Пытаясь укрыться от этого раздражающего, лихорадочного веселья, она натянула на голову капюшон и ускорила шаг. Не отвлекаться. Не думать о том, что сегодня произошло. Добраться до дома. Влезть под душ. Остальное — потом. Повторяя эти слова по кругу, как мантру, она упрямо шла вперед.       Юбилейная считалась центром города. Дома, что высились по обе её стороны, радовали глаз эркерами и башенками, их фасады были украшены лепниной, а внутри скрывались гулкие мраморные лестницы, тяжёлые дубовые двери и высокие потолки. В одном из таких домов дальше по улице жила и Саша. Его угол уже показался вдалеке, и она прищурилась, пытаясь разглядеть, горит ли в спальне родителей свет. Если они ещё не пришли с этого торжественного сборища в мэрии, то она успеет проскользнуть в их комнату. Там, между комодом и стеной, мать прятала плоскую флягу с вискарём, который она в тайне (как ей казалось) ото всех подливала себе в кофе. Увлечённая мыслью о том, что ещё десять минут, и ей, возможно, удастся заглушить эту сдавливающую грудь боль, она только со второго раза заметила, что её окликнули.       — Саша! Эй! Саша! Привет…-- прозвучало откуда-то справа.       Она обернулась — слишком резко — и, приглядевшись, буркнула из-под капюшона:       — А, Алинка, это ты. Ну, привет.       Меньше всего ей хотелось наткнуться на кого-то из знакомых, и именно это сейчас и произошло: их классная тихоня Алина Макарова вышла из-за угла мебельного и теперь стояла перед ней с какой-то странной, наигранно-застенчивой улыбкой. Гадая, что эта скромница забыла на улице в такой час и надеясь, что она не увяжется следом, Саша быстро пошла вперёд. Алина, как на зло, поспешила за ней.       — Привет, — ещё раз повторила она на ходу, не к месту и как-то нервно рассмеявшись.       Саша притормозила и обернулась. Алина, догнав её, продолжила:       — Забавно, что я тебя вот так встретила. Столько людей… А ты со дня города идёшь, да?       — Угу. Именно.       Больше всего ей хотелось, чтобы Алина отвязалась от неё и исчезла куда-нибудь так же внезапно, как и появилась, но та продолжала идти за ней:       — А я у бабушки в гостях была, засиделась, теперь домой торопюсь. — словно оправдываясь перед кем-то, быстро проговорила она. — Саш, а ты домой? Нам же в одну сторону, да?       Саша не реагировала, но Алину это как будто не смущало.       — Ох, так шумно тут. И людей…       Её прервал вой сирены. В сторону площади пронеслась, тревожно вспыхивая синим и красным, милицейская машина. Краем глаза Саша заметила, как Алина вдруг изменилась в лице и проводила её долгим испуганным взглядом. Саша, всё ещё не понимая, что этой дурище от неё надо, пошла быстрее. Алина вновь поспешила за ней. Проходя мимо тёмной витрины мебельного, Саша на секунду замерла и бросила быстрый взгляд на своё отражение: полупрозрачный призрак с размазанной по лицу тушью.       — Дальше я дворами. — коротко бросила она и, не дожидаясь реакции, свернула за угол. Не хватало ей в таком виде напороться ещё на кого-нибудь из знакомых.       — Темно тут… — Алина, запыхавшись, нагнала её и снова пошла рядом.       — И хорошо, — сквозь зубы процедила Саша.       — Ну да… В принципе. — и без того негромкий голос Алины прозвучал совсем уж тихо.       Судя по всему, она поняла, что Саша не в настроении и дальше они шли молча. Во дворах действительно было темно — фонари здесь почему-то горели через один, но ночь выдалась ясной и света Луны было вполне достаточно. Отчаяние и ненависть к себе, которые ещё совсем недавно душили Сашу, понемногу начали уступать место тяжёлой, отупляющей усталости, которая одну за другой выживала из головы оставшиеся мысли. Под ногами шуршали опавшие листья, пахло сыростью и какой-то гнилью. За всё время им не встретилось никого — одна лишь распушившаяся на холоде кошка сидела на бортике выключенного фонтана в одном из дворов и невозмутимо умывалась лапой. Подходя к своему дому, Саша подняла голову вверх. В зале было темно, окна бабушкиной комнаты мигали голубым — видимо, как всегда сидит перед телевизором. У подъезда она остановилась и обернулась к Алине, которая тащилась в паре шагов позади:       — Мой дом, — она кивнула на подъездную дверь. — Ну, покедова.       — Пока, — тихо откликнулась Алина. И неожиданно добавила, — Спасибо.       Из её голоса ушла вся эта странная, виноватая наигранность, теперь он звучал устало и как-то настороженно. Саша подняла глаза и наконец посмотрела на неё внимательно, не вскользь. Было темно, но она успела заметить, что куртка у этой, обычно такой аккуратной отличницы-зануды, распахнута, её дурацкий красный шарф намотан как попало, будто впопыхах, а к меховой оторочке на сапогах пристали листья и какой-то мусор. Саша пожала плечами:       — Да не за что. — дёрнув ручку, она отворила тяжёлую дверь и скрылась в тусклом полумраке подъезда.

***

      Снаружи снова загрохотало. Гусь отложил книгу, встал с матраца и подошёл к окну. Заряды хлопали как попкорн в кастрюле, фонтаны искр взлетали над верхушками деревьев и крышами домов, окрашивая их кроваво-малиновым. Он залюбовался той фантастичностью, которую фейерверк придавал до тошноты привычному пейзажу. Не отрывая взгляда от окна, Гусь подсунул руку под край подоконника и снял с батареи пакет. Он присел на подоконник, вынул из пакета столовский пирожок с яблоком — его сегодняшний ужин — и вцепился зубами в тёплое сдобное тесто. Вскоре фейерверк стих. Вдоль забора пронеслась, громко лая, собака. «Лада! Лада, ко мне, вернись!» — долетели до Гуся отчаянные вопли её хозяина. Ветер гонял по двору сухие листья, колыхал вывешенные у входа в школу флаги, настойчиво пробивался сквозь щели в рассохшихся оконных рамах. Гусь поёжился, поплотнее натянул любимую шапку и окинул взглядом комнату. В лунном свете читались силуэты перевёрнутых стульев, поставленных на сдвинутые к центру столы, белели корешки подшивок журналов в стеллажах, высились тёмные стопки коробок и принесённые сюда из актового зала фрагменты картонных декораций. В углу тикали висящие на стене часы. Тёмные стрелки выделялись на белом фоне, Гусь прищурился: двадцать три часа и семь минут. Когда-то этот небольшой кабинет занимала редакция школьной газеты, но шло время, её корреспонденты сдавали выпускные экзамены и покидали школу, и как-то так вышло, что в этом году желающих продолжить их дело не нашлось. В кабинете устроили склад школьного барахла, и заходили сюда только за тем, чтобы приумножить его количество, что было Гусю только на руку.       Пирожок закончился до обидного быстро. Он кинул последний взгляд в темноту двора, собираясь вернуться на свой походный матрац, к фонарику и недочитанному Ремарку. Неожиданно его внимание привлекло шуршание листвы прямо под окном. Гусь опёрся руками о подоконник и осторожно глянул вниз: невысокая тёмная фигура быстрым шагом, почти бегом двигалась по тропинке. Ничего необычного в этом не было: как он успел убедиться за эти несколько недель, школьный двор по ночам привлекал к себе немало как простых припозднившихся прохожих, желающих срезать путь, так и разнообразных мутных личностей с их тёмными делами. Гусь отвернулся и спрыгнул с подоконника, но успел поймать момент, когда силуэт приблизился к фонарю и его тусклый свет выхватил из темноты крепко сбитую девичью фигуру, светлые кудри и ярко-красный шарф. Это сочетание вызвало какие-то смутные ассоциации, и он поспешно обернулся, пытаясь разглядеть что-нибудь ещё, но девушка уже исчезла за углом. Вздохнув, он вытер руки о джинсы, вернулся в свой угол, и, устроившись поверх клочкастого ватного одеяла, погрузился в чтение. Насладиться книгой, впрочем, не удалось: минуты через три фонарик замигал и погас. Гусь встал, потряс его, пощёлкал выключателем, вытряхнул батарейки и вставил их обратно, но никакого эффекта не добился и разочарованно рухнул на импровизированную подушку, роль которой играла его свёрнутая куртка. Сменных батареек у него не было, и это значило, что о чтении сегодня можно забыть. Где-то совсем близко снова заскулила собака, отчаянно и тоскливо — видимо, та самая. Он вытянулся на матраце и уставился на тёмно-синюю тень, которую отбрасывали на потолок ветки растущего напротив окна ясеня. Тень напоминала не то змею, не то китайского дракона. Он повернулся на бок и прикрыл глаза, надеясь уснуть и понимая, что сбыться этим надеждам не суждено.       В школе было тихо — охранник наверняка уже спал в своей каморке в соседнем крыле. Гусь почему-то вспомнил, как лет в девять выдумал историю про старшеклассницу, которая ненавидела школу и только и мечтала о том, чтобы её поскорей закончить и больше никогда сюда не возвращаться. Развязка была трагичной: на выпускном она, спускаясь по лестнице, споткнулась, скатилась по ступенькам вниз, переломала себе все кости и умерла. Будучи в ярости от того, что теперь-то она точно никогда не окончит эту чертову школу и больше отсюда не выберется, она обернулась жутким белым призраком и теперь бродит ночами по пустым классам и коридорам, а всякий, кто встретит её и посмотрит ей прямо в глаза — упадёт замертво. Он так убедительно рассказывал эту историю Игорю, что сам в неё поверил, и они потом ещё с неделю искали способ пробраться в школу ночью и найти там Белую Выпускницу, не став при этом её жертвой. Гусь грустно усмехнулся: сейчас он как никогда был близок к реализации их плана. Где-то внизу снова зашуршало, раздались тихие, невнятные голоса. В отсутствие других развлечений, Гусь встал, быстро сунул ноги в стоптанные кеды и вновь перебрался к окну. По школьному двору двигались двое, луна вышла из-за туч и в её бледном свете их силуэты были видны вполне четко: двое мужчин, довольно крепкие. Один высокий, второй чуть пониже. Они подошли ближе и Гусь расслышал их голоса.       — Ну и куда её понесло? — раздражённо спросил тот, что повыше, щёлкая на ходу зажигалкой.       — Да хер разберёт. Там темно, среди тех сараев. Чуть ноги себе не переломал, — сипло откликнулся его спутник. — Потом в тупик этот упёрся. Че делать-то теперь? -      — А нечего было за ней нестись. Только спугнул — ищи теперь.       — Бля, еще и это. — с отчаянием в голосе продолжал сиплый. — Ну пиздец, мало нам того, что…       Продолжения фразы Гусь не услышал: парочка — по всей видимости, хозяева той самой сбежавшей собаки — завернула за угол. Он уставился в темноту. На позапрошлый Новый Год Беляш тоже неожиданно испугался фейерверков, которые запускали соседи. Обычно он воспринимал всё это спокойно, а тут вырвался со двора и убежал на улицу, лая и скуля. Они с отцом с полчаса искали его по всем переулкам и в итоге нашли под каким-то кустом на пустыре. Отец подхватил дрожащего Беляша на руки, спрятал под курткой, и они пошли домой, где на крыльце их ждали мать с Ириской. Увидев, что пёс нашёлся, Ириска принялась скакать вокруг него, радостно хлопая в ладоши и подсовывая под нос самодельное новогоднее печенье, Беляш благодарно хрустел угощением, а мать, раскрасневшаяся от мороза и волнения, улыбалась и обнимала отца. Тогда всё ещё было так… нормально. И так непохоже на то, каким оно стало сейчас.       От некстати набежавших воспоминаний на душе стало кисло. На ходу скидывая кеды, Гусь прошёл к матрацу и поплотнее завернулся в одеяло. Он чувствовал себя безумно усталым и понимал: лучшее, что он может сейчас сделать — это попытаться уснуть, но в голову полезли мысли, одна другой паршивее. О семье, которой у него больше не было, друзьях, что нашли себе кого-то поинтересней, о будущем, которое казалось туманным и угрожающим. Казалось, он целую вечность ворочался с боку на бок, мучая себя бесплодными попытками придумать своим проблемам хоть какое-то решение, когда его наконец затянуло в поверхностный и прерывистый сон.

***

      Резкие, болезненные вдохи разрывали её лёгкие, сердце бешено колотилось под рёбрами, перед глазами то и дело темнело. В какой-то момент Алина и вовсе перестала понимать, где она оказалась и куда бежит. Под каблуками сапог захрустело битое стекло, ветка куста, внезапно выскочившая из темноты, хлестнула её по лицу и запуталась в шарфе. Боль отрезвила. Алина остановилась, кое-как перевела дыхание и огляделась. Улица была пуста: ни людей, ни машин, только лишь ветер гонял сухие листья в жёлтом свете фонаря. Тяжело дыша, Алина прислонилась к шершавой стене пятиэтажки, под окнами которой она оказалась, и принялась освобождать шарф из цепких лап куста. Вдали, за лесополосой, протяжно загудела электричка. Словно вторя ей, откуда-то со стороны частного сектора, залаяла собака. Того, чего Алина боялась больше всего — торопливых тяжёлых шагов и резких, грубых голосов — слышно не было. Справившись с колючими ветками, она прикрыла глаза. В сознании тут же замельтешили яркие, навязчивые образы: звон разбивающегося стекла, истошный крик, сливающийся с грохотом фейерверков, тень в оконном проёме, промелькнувшая на долю секунды. Или не было её, этой тени? Может быть, ей вообще всё это привиделось? Мысли снова начали путаться и к горлу подступила тошнота.       Алина открыла глаза и попыталась дышать глубоко и спокойно, как учила мама: вдох в два раза короче выдоха. Главное — это добраться до дома, всё остальное потом. Она закатала рукав и взглянула на часы: двадцать два сорок семь. Сейчас она на Сигнальной, если пойдёт прямо, то уложится минут в пятнадцать. Вот только жилые дома скоро кончатся, а дальше там только котельная и выселенные деревянные бараки — случись что, на помощь ей точно никто не придёт. А вот если она прямо отсюда свернёт во дворы, то вскоре выберется на Юбилейную. Оттуда домой идти дольше, но безопаснее: улица хорошо освещена и начинается прямо от центральной площади, наверняка удастся незаметно прибиться к какой-нибудь компании, возвращающейся с празднования Дня города. Бросив быстрый взгляд за плечо и убедившись, что позади никого нет, Алина свернула за угол. Миновав пустую в этот поздний час детскую площадку, она двинулась вдоль подъездов следующей пятиэтажки. Кое-где сквозь плотно задёрнутые шторы пробивался жёлтый свет ламп и голубые всполохи работающих телевизоров. Поднявшийся вдруг ветер зашумел в верхушках деревьев, протащил по тротуару ворох листьев и дырявый пакет. В этот же момент где-то за спиной Алины раздался резкий металлический звук. Она дёрнулась от неожиданности и обернулась. На детской площадке тяжело заворочалась старая карусель. Алина сделала ещё пару шагов и снова остановилась: ей вдруг померещилось, что за этим скрежетом скрывается ещё какой-то звук, куда более опасный. Скрипнув ещё пару раз, карусель остановилась и теперь Алина слышала совершенно отчётливо: кто-то приближался к ней из-за кустов с противоположной стороны двора, тяжело ступая и шурша листьями. Она замерла от ужаса, сердце снова заколотилось. Сбросив оцепенение, Алина метнулась к ближайшему подъезду и дёрнула за ручку. Бесполезно — дверь щетинилась кодовым замком, комбинации она конечно же не знала. Проклиная себя за то, что так глупо потеряла время, она торопливо пошла обратно, надеясь, что это всего лишь припозднившийся прохожий. Шаги за спиной стали громче и настойчивее, в воздухе вдруг прогремело «Эй, да стой ты!», и она, поддавшись панике, побежала. Алина в жизни не думала, что сможет так бежать, особенно учитывая, что последние три года уроки физкультуры просиживала с учебниками в раздевалке, но адреналин придавал ей сил. Она завернула за угол и ринулась напрямик через заросшие дворы, прилегающие к маленьким двухэтажным домикам, которые все почему-то называли «немецкими». Петляя между тёмными домами и торчащими то тут, то там сараями, она вдруг с ужасом вспомнила, что этими дворами ей к Юбилейной не выйти: они заканчиваются тупиком, глухим забором — сколько раз они в начальной школе играли тут в прятки с Ветой и другими девчонками, облазив все закоулки.       Сил бежать дальше не осталось, но воспоминания о детских забавах подстегнули память, выдёргивая какие-то чудом сохранившиеся в ней детали, и Алина вдруг свернула в сторону, протиснулась между сараями в одном из дворов и оказалась прямо перед незакрытой калиткой, ведущей в чей-то палисадник, заросший лохматым кустарником. Она скользнула внутрь, присела под кустом и затаила дыхание, чувствуя, как под курткой и свитером по спине струится пот. Секунды тянулись ужасно медленно, и Алине казалось, прошла целая вечность, прежде чем она услышала, как кто-то движется с другой стороны сарая в направлении тупика. Когда шаги наконец стихли, в голове мелькнула спасительная мысль: школа. Отсюда она ведь может выйти к школьному двору, а там — на Юбилейную, как и собиралась. Преследователи её манёвр, скорее всего разгадают и пойдут следом, но по крайней мере, это даст ей фору.       В тёмное небо со свистом взметнулся очередной залп фейерверка. Собравшись с силами, Алина встала и толкнула калитку.